Введение

«М-теория — это не "теория всего", это теория,
в которой "всё" — лишь одна из возможных мембран».
Эдвард Витт, 1995.
Какая-то неведомая сила, неподвластная ни мыслимому сопротивлению, ни отчаянным попыткам зацепиться за реальность, вырвала его из родного мира. Вокруг взвихрился водоворот невероятных красок и форм — увлекающий, пугающий, до тошноты ужасающий хаос. Тьма сплеталась с ослепительными всполохами, потоки энергии, похожие на разряды молний, пронзали его насквозь, не причиняя боли, но вызывая леденящий душу ужас.
Казалось, в этом безумии нет ни закона, ни логики, но он чувствовал цель — его, как стрелу, несло к гигантскому, пульсирующему многоцветному облаку. Оно резко выделялось на фоне вселенского мрака своим жизнерадостным свечением, и от этого контраста сводило желудок. Он знал, что произойдет дальше — этот путь он проделал уже не раз и не два.
Сознание с беззвучным, но от этого лишь более оглушающим, хлопком прорвалось сквозь оболочку пузыря. И тут же окружила абсолютная, безвоздушная тишина. Вокруг закружились спирали галактик, проносились огненные хвосты комет, рождались и угасали звёзды. Он кричал, но его голос тонул в вакууме, не оставляя ни звука, лишь ощущение спазма в горле. Он пытался бороться, вытянуть несуществующие руки, чтобы остановиться, но неведомая сила была абсолютной — в своем падении он обгонял сам свет, и от этой мысли кружилась голова.
Он нёсся к планете – одной единственной маленькой песчинке во вселенной. Он знал, что там его ждёт и от того ещё больше трясся от ужаса. Этот мир неотвратимо притягивал его. Когда-то здесь кипела жизнь, существовали цивилизации, мыслили и чувствовали разумные существа. А сейчас… все эти разумные существа были чем-то… даже не удавалось подобрать слова, чтобы описать этот конгломерат… или же единый организм, который стал лишь инкубатором для…
— Нет! — его собственный хриплый крик вырвался из груди, смешавшись со стуком сердца в ушах.
Эдвард Витт резко сел на кровати, простыня промокла от холодного пота. Грудь вздымалась в бешеном ритме, пальцы впивались в матрас. Комната была погружена в предрассветную тьму, знакомая и безопасная. Он провел ладонью по лицу, смахивая несуществующие слезы.
Этот сон. Этот сон преследовал его уже три десятка лет. И всё началось не в 1995-м… а двумя годами ранее, с поездки по Великому Каньону в 1993-м...
Многие учёные любили прогулки в особых местах, что способны поражать своей монументальностью. В это время лучше всего получается думать. И Витт не был исключением, и на тропах вдали от туристов сосредотачивался. Он был настолько погружён в свои мысли, что едва смог сконцентрировать внимание на странном валуне. Множество лет, дожди и ветра создали нечто причудливое и удивительное: хаотичное на первый взгляд, но сознание физика улавливало строгую структуру, которая вызывала лёгкое головокружение. А ветер, проникая в каменные лабиринты создавал отчётливый, но тихий, тоскливый звук «м-м-м-м-м».
Удивлённый своей находкой, Эдвард решил вернуться позже, чтобы запечатлеть узор камня на плёнку. Но ни на следующий день, ни через неделю, ни спустя месяцы он так и не смог отыскать то место. Несмотря на тщательные заметки, карты и даже помощь геодезистов, скала будто растворилась в пустыне — или никогда и не существовала вовсе.
И всё же образ её не покидал его. В тишине лаборатории, в перерывах между уравнениями, в полусне — он вновь и вновь возвращался к тому узору, будто в нём была спрятана ключевая формула бытия.
Память блекла. Но однажды, в глубоком сне, узор ожил.
Он потянулся ввысь — к тёмному звёздному небу — и вглубь — к самому сердцу земли — и развернулся в бесконечную спираль. И тогда Витт увидел.
Он увидел пространство, куда не вместились бы ни время, ни три измерения. В этом многомерном океане, подобно хлопьям в снежном шаре, плавали браны — мембраны реальности, каждая из которых была целой вселенной со своими законами, звёздами и историями. Он видел, как потоки невообразимой энергии — той самой, что звучала в ветре Каньона — огибали их, скручивали в завихрения, заставляли резонировать.
И он понял: наш мир — лишь одна из оболочек. А «четыре фундаментальных взаимодействия» — не предел физики, а следы касания соседних бран в толще многомерного ничто.
За два года он заполнил сотни блокнотов, пока не нашёл способ описать то, что видел в Каньоне, на языке тензоров и компактификации. Его первые черновики были полны ошибок, но каждый из них приближал его к тому, чтобы сделать видение доступным для других.
Это откровение стало основой его доклада на Южнокалифорнийской конференции по теории суперструн в 1995 году — доклада, положившего начало «второй революции струн» и рождению М-теории.
Мир науки взорвался. Одни назвали это прозрением века. Другие — метафизической фантазией, лишённой экспериментального подтверждения. Но Витт знал: он не выдумал. Он вспомнил.
Издания Scientific American, Physics Today, New Scientist, Nature, The New York Times одна за одной публикуют скептические статьи учёных по поводу М-теории.
Фраза Гланца из „The New York Times“ звучала у него в голове, как приговор: „М-теория — это не наука, это религия для математиков“. Он перечитывал статьи из „Nature“ и „Scientific American“, где его идеи называли „математической фантазией“, и каждый раз чувствовал, как стены реальности сжимаются всё теснее. Научное сообщество требовало доказательств. А он знал, что его теория уже работает, но было и то, чего он не знал, что где-то, за пределами измерений, дверь открыта.