Глава 3. Игрушки и история

Для Дволка «Aethelgard» была не просто побегом от реальности. Это была его творческая мастерская, место, где он наконец-то мог воплотить мечту всей своей жизни — создавать «механические игрушки». С детства его руки тянулись к шестерёнкам и рычагам, а здесь, в этом мире, его талант обрёл почву.
Он создавал штучный, уникальный товар. Его многозарядный шнековый арбалет не мог похвастаться дальнобойностью классических моделей, но его скорострельность с лихвой компенсировала этот недостаток. Тяжёлые болты, вылетающие один за другим, прошивали любые доспехи, как иголки — шёлк.
Но настоящую страсть он питал не к оружию. Его сердце принадлежало мирным механизмам, которые облегчали труд обычных людей. Ручное сверло – коловорот в руках Дволка превратилось в механическое чудо, сеялка на основе колеса, аккуратно укладывающая семена на заданную глубину, усовершенствованный плуг. Его изобретения медленно, но верно меняли быт мастеровых и крестьян.
Однако его величайшее вдохновение пришло из области, казалось бы, совершенно недоступной для этого мира. Дволк завершил эксперименты с источником постоянного тока — простейшей батарейкой.
Он отлично знал земную методологию: кислота и медь. Но в Ауриде, с её искажённой М-энергией, привычные реакции не работали. Медь, добытая из недр, была бесполезным куском металла в его опытах. Множество проб и ошибок неоднократно приводили его в суровое заснеженное государство - Алию, к кузнецам, которые любили интересные изобретения чудаковатого механика, но с недоверием относились к странным экспериментам. И однажды кузнецы всучили незадачливому исследователю совершенно бесполезный с их точки зрения металл - метеоритную медь — мягкий, упавший с неба, что не нашёл применения ни в одном изделии.
И именно она, в сочетании с кислотой, купленной у городского алхимика, дала тот самый, долгожданный эффект.
Сложно описать тот детский, чистый восторг, который он испытал, держа в руках своё первое электрическое детище. В его ладонях лежала не просто батарейка. Это была искра. Искра прогресса, зажжённая в мире, где сама реальность сопротивлялась знакомым земным законам. И Дволк знал — это только начало.
Да, это была всего лишь простая батарейка. Но для Дволка она означала революцию. С этого момента его «игрушки» вышли на принципиально иной уровень, и ему не терпелось увидеть, что они смогут сделать в деле.
Именно это и вело его по пыльной дороге в Дефенгор. На игровых форумах загорелась идея — собраться для защиты города, и Дволк не мог упустить шанс испытать свои новые изобретения в реальных боевых условиях. Его холёный гнедой тяжеловоз, могучий и невозмутимый, тянул за собой фургон-мастерскую, на боках которого была гордо выведена эмблема — раскрывшая крылья полярная сова. Тракт был почти безлюден, и в тишине, нарушаемой лишь стуком копыт и скрипом колёс, механик чувствовал себя почти что наедине с миром.
Мощный конь по имени Гром был его верным спутником и, зачастую, единственным собеседником, с которым можно было говорить по душам.
— Представляешь, Гром, — размышлял он вслух, глядя на спину лошади, — если мы правильно рассчитали передаточное число в новом магазине... они даже не поймут, откуда летит такая шквальная стрельба.
Конь фыркнул, будто одобряя план. Да, он не отвечал словами, но как же он слушал!
Дволк вздохнул и достал книжку по истории Ауриды. Этот уникальный труд он приобрёл совсем недавно, а ценность его состояла в том, что текст не был отцензурирован Святым престолом.

Старые хроники гласят: когда-то Аурида была целой. Пять континентов, как пальцы на руке и очертания их удивительным образом совпадали с земными. Будто сама Аурида была отражением Земли в чужом зеркале. Но зеркала со временем мутнеют.
Однажды в этот мир пришла напасть. Она не вторгалась армиями и не обрушивала стены городов. Она шла иначе — искажала мысли, увлекала души, подчиняла себе целые народы. Музыка её звала, и те, кто внимал ей, уже не принадлежали себе.
Так началась новая эра, и с тех пор люди считали годы от Года Падения.
Но до той катастрофы прошло немало веков.
Около тысячи лет назад Аурида переживала расцвет. Это было время бурного средневековья: медицина и астрономия шагали рядом с философией, кузнецы открывали тайны металлов, мыслители спорили о природе небесных сфер. Человечество жадно тянулось к знаниям, уверенные в своём совершенстве и уникальности.
Церковь же, набравшая невероятную силу, стремилась удержать под контролем всё — от школ до трактиров. Особенно — музыку.
Священники сами не могли объяснить, что их тревожило, но знали одно: в звуках есть власть. И если её не обуздать, то она станет оружием против самих людей.
А началось всё с одного человека. Гениальный композитор страдал от депрессии и невозможности создать что-то «истинное». Церковные ограничения душили его талант. В поисках вдохновения он блуждал по берегам и лесам, пока не наткнулся на странное, сухое, искорёженное дерево. Оно стояло одиноко у реки, и ветер, проходя сквозь его дупла и сучья, рождал звук — не похожий ни на один другой. То было пение ветра, и в нём слышались голоса: шёпот, плач, смех.
Элиан замер. Эти звуки разорвали его сознание в клочья и тут же собрали вновь. Вибрации проходили сквозь тело, словно чужие руки касались самых глубин души, и уносили его прочь — в безбрежность. С того дня он не мог отойти от дерева: засыпал у его корней, забывал о пище, пил лишь воду из реки, лишь бы вновь слышать это пение.
А потом — дерево начало умирать. С каждым днём ветви его ссыхались, трескались, и песнь становилась тише. Когда последняя веточка обратилась в прах, над долиной разнёсся крик музыканта. Для Элиана мир рухнул, и он сам обессиленно повалился на землю, погрузившись в беспамятный сон.
Но проснувшись, он услышал: музыка осталась в нём. Дерево исчезло, но его песнь поселилась в сердце Элиана. И тогда он понял: теперь он может дарить это чудо всему человечеству.
С тех пор его симфонии были не похожи ни на одну музыку мира. Они сводили людей с ума: слабые духом впадали в экстаз, трепет и ужас, испытывали нестерпимую жажду творить и следовать за ним.
Сам Элиан исхудал, глаза горели лихорадочным блеском, но он не замечал ни голода, ни усталости. Он знал лишь одно: его музыка — это Роль, миссия, возложенная на него чем-то великим и непостижимым.
И хотя сам он ещё не осознавал, куда ведёт своих последователей, паттерн уже лишил его эмпатии. В нём осталась лишь холодная радость от «чистоты» музыки и от того, что он выполняет чужую волю.
Удивительное чувство овладевало людьми, когда они собирались вместе. Вначале они просто слушали музыку Элиана, но вскоре звуки проникали глубже — в дыхание, в кровь, в самую сердцевину. Сердца начинали биться в унисон, дыхание выравнивалось, и толпа входила в резонанс. Музыка, начатая Маэстро, уже звучала не только из его уст — она звучала в них.

Дволк оторвался от чтения и посмотрел на небо, задумчиво покатал на языке вслух последнюю прочитанную фразу, словно пробуя на вкус, после чего произнёс: «Мои механизмы тоже начинают жить своей жизнью… Что, если они тоже вырвутся из-под контроля?»
Хмыкнул, оценив эту мысль и вернулся к чтению.


И тогда песнь вырывалась наружу.
Многоголосое пение, то возвышенное, то дикое, вздымалось над долиной. Люди кричали, плакали, смеялись — и всё это было частью симфонии. Зрелище было одновременно величественным и жутким.
Вдохновение, овладевшее толпой, не знало покоя. Оно требовало выхода, и люди бросались творить: складывали камни в причудливые узоры, писали стихи и строили здания. Всё, чего касались их руки, носило след того самого ритма.
Среди последователей выделились трое.
Сайлас Ренн, Первый Адепт и Архитектор, рисовал линии храмов и улиц так, будто их диктовал сам звук.
Марго «Сирена» Ли, Голос Культа, оратор и поэтесса, могла, одним словом, поставить толпу на колени или заставить её петь хором.
И Схоластик Келп Сакробоско, учёный-еретик, рыскал в древних книгах, выискивая способы превратить мелодию в формулы и заклинания.
Вместе они вели людей к единой цели — возвести храм нового учения, символ своего единства. Так родилась идея строительства Зиккурата – города, способного сконцентрировать энергию для открытия прохода между бранами.
Вскоре они нашли место, которое показалось им идеальным. Но их труды не могли остаться незамеченными.
Песнопения тысяч голосов, ночные факелы у подножия будущего храма, неумолчный гул каменоломен — всё это дошло и до ушей церкви. Иерархи содрогнулись: в этом строительстве они увидели кощунственную Вавилонскую башню нового времени.
Христиане назвали культ Элиана не иначе как «сборищем одержимых». В их глазах всё происходящее было прямым свидетельством того, что последователи музыки пытаются призвать в Ауриду «Истинных Демонов», а во главе их стоит сам Сатана.
На самом деле ни один из священников не понимал природы этих «демонов» — слишком дикая была сама мысль. Но страх перед непостижимым не нуждался в объяснениях. Им достаточно было назвать явление именем врага — и всё, картина сложилась.
С этого времени последователей Маэстро стали клеймить одним словом — демонологи.
Для одних оно звучало как оскорбление и приговор, для других — как тайный знак принадлежности к избранным.
В те же годы по всей Ауриде стали вспыхивать странные, необъяснимые явления. Один мальчишка говорил с собаками так, что те слушались его, словно обученные воины. Другой, ещё подросток, лишь взглядом остановил пожар, пожиравший амбар. Третий в гневе превратил в пепел дом — за одно только мгновение. Четвёртый, бросившись в реку за тонущим, увидел, как вода расступается перед ним, открывая путь. Пятый, десятый, сотый… способности пробуждались, редкие, единичные, но слишком яркие, чтобы их можно было игнорировать.
Сначала таких людей называли колдунами и демонами, сжигали на площадях, предавали анафеме. Но огонь костров не успевал поглотить всё новое и новое чудо. И постепенно стало ясно: не все дары несут зло. Когда кто-то останавливал засуху, призывая дождь на поля, или выводил из леса заблудившихся детей — люди переставали верить священникам, утверждавшим обратное.
Церковь была вынуждена смириться: отрицать очевидное значило терять паству. И то, что ещё вчера клеймилось злыми происками Сатаны, сегодня становилось частью повседневности.
Так появились первые гильдии талантливых. Небольшие гильдии и братства, где люди делились опытом и брали заказы на особую работу. А ещё позже из этих союзов выросли магические школы. Там дары перестали быть тайной и стали наукой: знания упорядочивались, опыт передавался, возникали собственные традиции.
Так магия шагнула в жизнь Ауриды — тихо, неумолимо, превращаясь из чуда в привычность.
Но выяснилось, что Магия имеет цену. Реальность не любит, когда её тыкают палкой. Она отвечает ударом. Потому маги стали прятаться за сложными ритуалами, как за щитами. Позже, на много позже маги, что преступили мораль, стали платить чужой кровью.
Настоящая сила Мага не в том, чтобы избегать удара. А в том, чтобы стать настолько сильным, чтобы выдержать его. Или настолько мудрым, чтобы его предвидеть.
Миру противна магия. Она, словно хворостина, что маг изгибает, заставляя принять нужную форму, а затем она упруго распрямляется, нанося обратный удар. Чтобы её это сделать, нужно пробить брешь, надавить, заставить. Как тараном бить в запертые ворота. Но мир – живой. И он отвечает на удар ударом. Чем сильнее заклинание, тем мощнее ответная волна. Она сжигает изнутри, калечит душу и тело.
Поэтому маги ищут посредников. Ритуальные жезлы, посохи, даже самодельный медальон — всё это костыли. Хитрость, позволяющая переложить расплату: на бездушный кристалл; на дерево; на кровь животного… или другого человека.
Вся ритуальная магия делится на две части. Первая — буферы, они же щиты. Когда предмет приняла удар на себя. Но тут есть тонкость: чем сильнее воля мага, тем большее возмездие он может принять сам, отразить или выдержать. На этом и построена иерархия — маги вынуждены тренироваться, иначе их же собственные щиты их и убьют. Чем качественнее материал и сложнее узор, тем мощнее можно бросить вызов реальности, не сгорев на месте. Простая угольная схема взорвётся от огненного шара, а выгравированная на обсидиане — выдержит.
А вторая часть — Линзы. Они не просто принимают удар, но и усиливают заклинание. Предметы, накопившие силу, или… живые существа вкладывают в заклинание чужую жизнь. Это даёт чудовищную мощь. Но есть и другой способ — сложнейшие схемы, которые может нарисовать лишь опытнейший маг, чувствующий саму структуру мироздания. Это долгий, кропотливый труд. Вырвать же чужую жизнь — куда проще.
 
Церковь заручилась поддержкой орденов магов и сумела сплотить людей, но помешать строительству Зиккурата уже не успела. Когда вершина ступенчатой громады коснулась облаков, последователи Маэстро вознесли песнопения и совершили массовый ритуал. Земля содрогнулась, воздух дрогнул, и на миг ткань реальности треснула.
Из этой зияющей раны вышел Пилигрим.
Высокий и худой, словно вытянутый из тени, он был укутан в одеяние, напоминавшее клубок бесконечных тёмных нитей, шевелящихся сами по себе. Его лицо, вытянутое, треугольное, с огромными глазами — неестественно блестящими, как у стрекозы, — вызывало первобытный ужас. Он двигался странно, будто его суставы находились не там, где у человека.
С этого мгновения началось необратимое наступление Зла. Теперь сектанты больше не полагались только на музыку Элиана — ими руководил сам Пилигрим. Его слова были туманны, но цель ясна: открыть не краткий разлом, а полноценный проход, чтобы в Ауриду пришли те, кого его последователи почтительно называли Истинными.
Церковь и маги сразу поняли, что имеют дело с чужеродной силой, и выступили против. Но у Пилигрима были свои ученики — демонологи, чьи способности многократно усиливались с каждой новой клятвой. Так началась война, в которой никто не щадил ни себя, ни землю.
Война разгорелась сразу. Армии сталкивались, города горели, заклинания вырывали пласты земли и швыряли их в небо. Но самым страшным было то, что сама Аурида восставала против своих детей.
Сначала треснула земля. Люди в деревне у подножья далёких гор услышали гул и подумали, что это очередное сражение вдали. Но гул рос, становился хриплым рыком, и земля под их ногами вдруг ушла вниз. Один миг — и вся улица вместе с домами, с плачем детей, с криками женщин, с лаем собак сорвалась в зияющую трещину, захлопнувшуюся в тот же час.
На другом краю света отец и сын рыбачили у океана, когда вода внезапно отступила, обнажив дно с корчащейся рыбой и водорослями. Люди закричали от изумления, но через несколько мгновений на них обрушилась стена воды, выше крепостных башен.
А в столице, в сердце королевства, люди увидели, как солнце закрыло не облако — а чёрный пепел, поднятый из недр земли. Днём стало так темно, будто наступила ночь. В этом мраке блуждали лишь отсветы пожаров и треск рушащихся зданий.
Когда битвы стихли, мрак и пепел заволокли весь мир. Небо почернело, и казалось, что дышать уже невозможно — воздух резал горло, а лёгкие горели. Люди обматывали лица тряпками, но даже это не спасало.
Оставшиеся в живых маги собрались в разрушенном храме и решились на последний шаг. Они знали: заклинание, которое они сплетали, никогда прежде не произносилось людьми, и последствия могли оказаться страшнее самой войны. Но хуже уже быть не могло.
Сотни голосов слились в единый гул. Заклятие потрясло небеса. И чудо свершилось: над землёй разверзлись тучи, и на иссохшую почву обрушились ливни. Вода падала стеной, смывая пепел, прибивая его к земле. Гул грома звучал как очищение, и впервые за многие месяцы над миром вновь проступил бледный свет Солнца.
Мрак рассеялся и оказалось, что Ауриды больше нет. Был только изломанный архипелаг: материки раскололись, многие утонули, выжившие были отрезаны друг от друга. Люди стали пленниками новых островов, а перешеек, соединяющий их с землями демонологов, превратился в последнюю линию обороны.
Осколки цивилизации медленно прорастали сквозь пепел прошлого, и именно Церковь стала тем стержнем, что скрепил уцелевших. Но выживание обернулось железной дланью. Маги, ещё вчера бывшие оплотом надежды, оказались под подозрением — и виной тому была тень, павшая от ордена Соматургов, известного также как Орден Целительного Знания.
Во время войны они были славой и спасением. Маги-целители, чьи руки светились тёплым золотом, вырывали жизни из самой пасти смерти. За ними шли, им подражали, им молились. Они казались святыми.
Когда война закончилась. И в тишине зализывания ран из недр ордена выползла новая поросль — те, кто увлёкся не жизнью, а её окончанием – Изучением Смерти.
Молодые, дерзкие, холодные. Они не лечили — они вскрывали. Деревни вырезались под чистую, будто под посев. Кладбища перекапывались в поисках «сырья». В подпольных лабораториях, пахнущих гнилью и страхом, ставились эксперименты, от которых у ветеранов, видавших кровь и ужас, леденели души. Целители стали палачами. Соматурги стали Некромантами. И Церковь не простила этого никому.
Под сенью Святого Престола уцелел лишь один орден — Белая Башня, чья магия была признана чистым служением Свету. Все прочие братства предали анафеме, их имена — забвению. Маги, не принёсшие клятвы Башне, отныне могли быть лишь смиренными деревенскими знахарями. Любое иное колдовство каралось костром.
Но была и особая каста — те, кого не ждал даже огонь. Некроманты. Их не сжигали. Из них сперва выбивали признания, а потом предавали ритуалам очищения — долгим, тихим и таким ужасным, что на их фоне костёр казался милостью.;