Глава 12. Бред наяву. Напряжение и крылатая беседа

В дверном проёме, не производя ни звука, появился человек в простой серой рясе из грубого холста. Его лицо было непроницаемым, руки спрятаны в широких рукавах.
– Мы не действуем столь топорно. Наше оружие – слово, а не наёмный сброд.
– Орден Шёпота, – без эмоций констатировал Прав, не опуская меча. – Похоже, мы сегодня в центре вашего неустанного внимания.
– Не льстите себе, собрат, – голос посланника оставался вежливым, но в нём не было и тени тепла. – На этот раз я планировал навестить лишь вашего друга-алхимика. Но раз уж вы все в сборе… то имею честь передать приглашение. Вам предлагается доехать до Храма Радости в составе нашего каравана. С почестями, разумеется. Как героям осады Дефенгора. А этих горе-разбойников, – он кивнул на тела на полу, – мы передадим в руки местному Разбойному приказу. Для… выяснения обстоятельств.
Трое друзей переглянулись. Они прекрасно понимали язык намёков. «Приглашение» от Шёпота – это приказ. «С почестями» – под вооружённым конвоем. «Выяснение обстоятельств» с нападавшими означало, что те мало интересуют Святой престол и пусть с ними разбираются местные городские власти как с разбойным сбродом. Сопротивляться было нельзя – один посланник был лишь видимой частью айсберга, верхушкой монументальной власти Церкви. Отказаться теперь – значило подписать себе смертный приговор.
Дволк с тоской посмотрел на свой «Громовержец», затем мысленно прикинул, во что обойдётся потеря хитро зачарованной куртки, которая не раз спасала ему жизнь. Согласиться означало попрощаться с арсеналом, возможно, навсегда.
Вен окинул взглядом свою временную лабораторию. Столько уникальных компонентов, полуфабрикатов, редких реактивов… Всё это придётся уничтожить. Вылить, рассыпать, испортить, чтобы ни грамма знаний, ни капли потенциала не попало в чужие руки.
Только Прав думал не об экипировке – свои лучшие доспехи и меч он оставил в орденской капелле после «разжалования» в крестоносцы. Он смотрел на друзей. На их немые вопросы и скрытый страх. И искал в голове хотя бы призрачную возможность выбраться из этой идеальной, стремительно захлопывающейся ловушки.
– Караван отправляется завтра на рассвете, – нарушил тягостное молчание посланник Шёпота. Его голос был ровен, как поверхность пруда. – А пока мы проводим вас в аббатство Святой Ирмы. Оно расположено в получасе пешего пути к югу от Дануба. Там вы сможете отдохнуть… под нашей защитой.
Слово «защитой» прозвучало мягко, но все поняли его истинный смысл: под стражей.

Из-за полного затворничества – выходить не позволяли – единственным занятием мог быть лишь сон в спартанской келье на жёсткой кровати, но он не придал сил.
Пробуждение пришло внезапно, как толчок под рёбра. Прав открыл глаза и замер: он видел в кромешной тьме монастырской кельи так же отчётливо, как при свете дня. Стены, грубая мебель проступали в холодном, призрачном сиянии, будто вырезанные из лунного света. И в дверном проёме, чёткий как гравюра, стояла фигура воина в латах незнакомой древней конструкции.
Голоса не было. Но в самой тишине зазвучали слова, ударившие прямо в сознание.
– Следуй за мной. Час твоего пробуждения пробил.
Через миг Прав уже стоял на каменном полу, босой, не чувствуя холода. Он шагнул вперёд, и его тело двигалось с непривычной лёгкостью. Воин в дверях развернулся и зашагал. Прав поспешил за ним, и странное чувство наполнило грудь — не покорность, а равенство. Чувство, знакомое лишь по дню посвящения, когда он, юный неофит, впервые шёл в Зал Славы.
Сам коридор преобразился. Грубо отёсанные камни стен светились теперь внутренним, торжественным сиянием, словно стены императорского дворца. Но зал, в который они вошли, сбил с толку. Здесь не было стен. Вернее, была тьма — плотная, абсолютная, живая. Лишь узкая светлая тропа — продолжение коридора — вела вперёд, к единственному островку света в этом море мрака.
В круге света стояли шесть воинов. Седьмой, его проводник, занял своё место среди них, замкнув кольцо.
Прав остановился в центре. В его памяти всплыли слова старого наставника, звучавшие теперь как откровение: «Глаза можно обмануть. Доверяй только сердцу». Он закрыл глаза — не физические, а те, что смотрели на доспехи, позы, оружие. Он отпустил всё, раскрыл себя навстречу семи фигурам.
И ощутил ответ.
Это были не люди. Это были сущности колоссальной, нечеловеческой мощи. Духи. Призраки, которые не ушли, потому что не могли. Или не хотели.
– Что ищешь ты?! – пророкотал голос, низкий, как грохот обваливающейся скалы. Он звучал не в ушах, а в костях.
– Истину! – Прав выкрикнул ответ, не думая. Он чувствовал его верность каждой клеткой.
– Кто ведёт тебя? – спросил другой голос, не уступающий первому в силе.
– Только сердце! – это было чистой правдой. Ещё вчера он сказал бы: «Воля Создателя» или «долг паладина». Теперь же знал — только этот внутренний, неумолимый компас.
– Кого ведёшь ты за собой?
– Только коня веду я в поводу! – слова вырвались сами, честные и горькие. Он вёл лишь себя. Никого более.
Вопросы сыпались, один за другим, от семи голосов. Он не думал. Отвечало что-то глубинное, что-то, что было в нём всегда, но молчало.
– Кто стоит на твоём пути?
– Сила. Усталость. Время. – Да, именно так.
Сила — соблазн ею злоупотреблять. Усталость — желание сдаться. Время — вечный враг, чей запас всегда неизвестен и всегда краток.
– Кто смотрит на тебя?
– Предки, по чьим стопам я иду. – он ощущал их взгляды, тяжёлые, как свинец, полные ожидания.
– Кем станешь ты?
– Хранителем Истины. – слова прозвучали как клятва.
С каждым ответом на его плечи ложилась новая, незримая тяжесть. Становилось труднее дышать, почти невозможно стоять. Но это была лишь усталость. Ей нельзя было поддаваться.
– Кого ты ждёшь?
– Возвращения Его. И буду ждать, пока не истечёт время. – это была последняя капля. Ноги задрожали, колени подкосились. Он сделал шаг, упираясь, вдохнул полной грудью и выпрямился во весь рост. Он снова был Паладином. Не титулом, а сутью.
И тогда пришёл Свет.
Слепящий, всепожирающий, он хлынул из ниоткуда, заполнив круг и поглотив всех восьмерых. Первым инстинктом была агония — плоть, кажется, испарялась. Но Прав не сопротивлялся. Он раскрылся, растворился в этом потоке.
Исчезло «я». Он стал частью Света. Частью целого. И это целое было огромно. Сотни сознаний, тысячи голосов, слившихся в единый хор — приветствовали, поздравляли, напутствовали. Это было счастье абсолютной принадлежности. Чистая, беспримесная радость бытия частью чего-то бесконечно большего.
Затем что-то — где-то в самой сердцевине этого единства — лопнуло.
Острая, ледяная боль, словно обломок стекла, пронзила всё его существо, вырвав из слияния. Видение рухнуло.
Он стоял в простом, пустом каменном зале монастыря. Вдоль стен горели обычные свечи. Напротив него был не воин, а монах в безликом сером балахоне.
– Он знал, что так должно произойти, – тихо сказал монах.
До Права начало доходить. Эта боль… это была смерть. Не физическая. Окончательная. Растворение одной из тех душ, что только что были частью целого.
– Где? – голос паладина сорвался. – Где это случилось? Отряд уже в пути? Мне нужно туда!
Монах покачал головой, и в его жесте была бесконечная, многовековая усталость.
– Уже не узнаешь. Мы все мертвы, Прав. Ты — первый за триста лет, кто прошёл пробуждение. И ты — последний из живых. Мы оставались здесь, в Ауриде, только потому, что некому было передать Стражу. Теперь есть ты. Твоя обязанность — найти Путь. Пока будешь искать, многое вспомнишь. В Храме Радости пройдёшь посвящение… и один из нас отдаст тебе меч.
– Но… та боль… что это было? – Прав сжал кулаки, всё ещё чувствуя ледяной осколок в груди.
– Дух одного из нас развоплотили окончательно. Пока мы были живы, каждый знал, где и как пал его брат. Теперь это невозможно. Но хорошо, что появился ты. Первый. Значит, скоро явятся и остальные. А когда войдёшь в Храм… всё встанет на свои места. Теперь тебе будет проще его найти.
Монах сделал шаг назад, растворяясь в тени. Прав остался один в холодном зале, с новым знанием в сердце и ледяной пустотой на месте той боли, что была смертью незнакомого брата по оружию, которого он никогда не видел, но чьей частью только что был.
 
Дволк к вечеру двигался как сомнамбула, покорно следуя за молчаливым монахом по холодным каменным коридорам к трапезной. Прав уже сидел за длинным деревянным столом. Он вошёл сам и выглядел внешне собранным, но при ближайшем рассмотрении его взгляд был остекленевшим от усталости, а движения – механическими.
– Давно проснулся? – на автомате спросил Дволк, плюхаясь на скамью напротив. Он наложил в свою глиняную миску порцию каши – серой, безвкусной. Еда была необходима, как топливо. – А где химик? Всё ещё дрыхнет?
– Я почти не спал, – тихо ответил Прав, ковыряя ложкой в своей небольшой порции. Подчёркнуто спокойный тон не обманул Дволка – вблизи было видно, как трясутся от напряжения пальцы и насколько глубоки тени под глазами. – В монастыре… гость. Торквемада. Сейчас беседует с Веном.
Дволк поперхнулся. Комок каши застрял в горле, заставив его судорожно закашляться. Он ударил себя в грудь несколько раз, сбивая першение, глаза полезли на лоб. Прав в это время продолжал методично есть, его движения были отрешёнными, словно он был автоматом, выполняющим программу. Имя Торквемады произвело эффект разорвавшейся бомбы. Это была не просто инквизиторская должность. Это – легенда. Живой кошмар, которого уважали, боялись и ненавидели в равной мере. С ним не «встречались». Перед ним представали.
– Зззачем он здесь? – прошипел Дволк, когда кашель отступил. Он впился взглядом в Права, пытаясь прочесть между строк то, что нельзя было сказать вслух.
– За нами, – так же буднично, как о погоде, ответил крестоносец. – Чтобы ускорить воплощение желания Его Святейшества нас увидеть. Он сначала побеседует с каждым. Задаст пару вопросов о Дефенгоре, о том, как мы попали в засаду… а потом лично сопроводит в Корвадон.
– Это… честь, – с трудом выдавил Дволк. – Но я человек скромный. Пешком дойду, честное слово.
– Ты кушай, – Прав кивнул на его миску. – Кушай. А то сил идти не будет. Я уже говорил с ним. Сейчас Вен на приёме. Потом тебя пригласят. Не волнуйся, – он сделал едва заметную паузу, – за нас уже… замолвили слово.
Дволк фыркнул, в котором смешались страх и сарказм.
– Перед Торквемадой только огонь на центральной площади может слово замолвить! И то, сомневаюсь, что будет услышан.
Он принялся за кашу, но вкус стал ещё более затхлым. Мозг лихорадочно прокручивал все события, пытаясь выстроить линию защиты. Что говорить? С одной стороны, ему самому особо скрывать нечего. Вся его вина – в дружбе и соучастии. Но если он хоть словом, хоть намёком обмолвится о том, что Вен творил в лесу после Дефенгора… Алхимик не доживёт и до обеда, не говоря уже о суде. Спросить у Права, что же он рассказал? Но где уверенность, что их не подслушивают прямо сейчас, что стены этой древней обители не пропитаны доносительством?
За этими бешено крутящимися мыслями час пролетел как одно мгновение. Дволк вдруг осознал, что уже давно сидит один, тупо уставившись в пустую миску. Столовая опустела. Что делать дальше – идти в келью, ждать вызова, пытаться найти Права – он так и не решил. Ощущение было такое, будто его бросили в холодную, стоячую воду и велели не двигаться, чтобы не привлечь внимание акулы.

Кабинет настоятеля аббатства не был пыточной. Он был аскетичным, даже мирным: дубовый стол, стеллаж с фолиантами, распятие на стене. Но присутствие человека, сидевшего в кресле настоятеля, наполняло комнату таким напряжением, что даже воздух казался гуще.
Торквемада не был великаном. Он был сух, костляв, и его чёрные, как смоль, глаза казались слишком большими для бледного, измождённого лица. Он не смотрел на Вена – он рассматривал его, медленно, как хирург рассматривает незнакомый орган перед вскрытием.
– Алхимик Вен, – голос был сухим, беззвучным, словно шелест пергамента. – Расскажите мне о пожаре в Дефенгоре. Что вы видели в последние минуты перед тем, как покинуть город?
Вен стоял по стойке «смирно», руки за спиной. Он отвечал чётко, без запинки, повторяя официальную версию: хаос, паника, вырвались через восточные ворота к реке.
– Интересно, – Торквемада слегка наклонил голову. – А как объясните присутствие следов ваших… препаратов в лесу у горного тракта? Там был найден отряд наших братьев. Живых, но недееспособных. С симптомами, указывающими на работу алхимика высокого класса.
Вен не дрогнул.
– Ваше преподобие, после Дефенгора многие бежали в лес. Контрабандисты, бандиты, дезертиры. Кто-то мог использовать трофейное снаряжение. Или попытаться скопировать чужие методы. Кроме того, я хороший алхимик, но не выдающийся, да это вы и сам знаете.
Торквемада медленно улыбнулся. Это было самое пугающее – его улыбка.
– Вы защищаете своих товарищей? Прав и Дволк. Вы считаете их невиновными?
– Я считаю, что мы все – жертвы обстоятельств, ваше преподобие. Мы защищали город. Нас почти убили в нём. А теперь нас подозревают в нападении на тех, кто должен был нас защищать… – Вен замолчал, его взгляд стал расфокусированным, устремлённым куда-то в пространство за спиной Торквемады.
– Вы выглядите задумчивым, – мягко, но неумолимо вставил инквизитор. – Рассказывайте. Всё, что приходит в голову.
– Просто… представил, как можно было бы организовать нападение на группу инквизиторов, ваше преподобие, – Вен вернул взгляд на Торквемаду, и в его глазах загорелся холодный, аналитический блеск. – Звено воинов Церкви – это не меньше десяти человек. Безупречно обученных. Значит, необходима не засада, а целая операция: подготовленная местность, полоса ловушек, дальний бой, магическая поддержка. Превосходство в силах должно быть минимум два-три к одному. От алхимика в таком прямом столкновении толку – ноль. Разве что как диверсанта, и то ценность сомнительна. Маги могли бы замаскировать засаду, но против ваших специалистов по разведению иллюзий? – Он покачал головой. – Не получилось бы. Были бы потери с обеих сторон. Даже если тела унести, следы ранений, остатки магических паттернов… Церковь нашла бы всё. – Он наклонился чуть вперёд, и его голос стал почти заговорщицким, полным профессионального любопытства. – Скажите, ваше преподобие, какого типа были следы алхимии на месте? По описанию я смогу сказать, какие реагенты использовали и, возможно, даже уровень мастерства того, кто это сделал.
Наступила ещё более длинная и тяжёлая пауза. Торквемада не сводил с Вена своих чёрных, немигающих глаз. Его пальцы замерли на чётках из чёрного дерева. В этой тишине Вен понял, что перешёл некую черту – не защиты, а дерзкой демонстрации. Он сделал ставку на то, что ум и наглость будут оценены выше покорности.
– Его Святейшество ценит преданность, – наконец произнёс Торквемада, и его сухой голос прозвучал, казалось, с одобрительной ноткой. – И талант. Он с интересом отнёсся к отчёту о ваших… нестандартных действиях под стенами Дефенгора. Эффективность. Расчёт. Вам может быть предложена… возможность искупить возможные прегрешения службой на благо Империи. Вам и вашим друзьям. При условии, конечно, полной прозрачности и послушания.
Это был уже не просто ультиматум, обёрнутый в бархат. Это было предложение руки и кинжала человеку, который только что доказал, что умеет думать как противник.
– Мы к вашим услугам, ваше преподобие, – поклонился Вен, и его улыбка теперь была не маской, а оскалом хищника, принявшего правила новой игры.

От мрачных мыслей Дволка отвлёк знакомый, оглушительно неуместный смех, что прокатился эхом по каменному коридору, ворвался в трапезную и разбил гнетущую тишину, как молоток — стекло. Следом в зал ввалился Вен. Он был не просто весёлым — он сиял какофонией жизнерадостности, которую тащил за собой, как шлейф. За ним, словно чёрные, смущённые тени, плелись двое в балахонах инквизиторов.
– Вот! Как и предсказывал! – звонкий голос Вена заставил Дволка вздрогнуть. Алхимик широким жестом указал на механика. – Представляю вам моего друга и собрата по несчастью! Для друзей — Кулибин или Кулибякин, чёрт его знает, как правильно. А для официальных лиц… гм… ну, пусть будет Дволк. Мы застали особь в её естественной среде обитания: процессе поглощения питательной массы. Хочу отметить его абсолютную всеядность и полное равнодушие к кулинарным изыскам. Так что грех чревоугодия, – Вен торжествующе посмотрел на инквизиторов, – можете смело вычёркивать из списка претензий. Гарантирую.
Не дав никому вставить слово, Вен ловко заглянул в чугунок с кашей, убедился, что она не особо съедобна, и с деловым видом вернулся к своим спутникам. Он буквально усадил двух явно растерянных инквизиторов за стол напротив Дволка, действуя с такой напористой фамильярностью, что те подчинились почти автоматически.
– А это, – продолжал Вен, усаживаясь сам, – наши новые знакомые и попутчики на ближайшие дни. Инквизиторы Торквемада и Лука. Представляешь, они не такие уж исчадия церкви, как о них рассказывают в страшилках! Так, вы пока знакомьтесь, а я сейчас…
И он снова исчез в сторону кухни, оставив за собой вихрь неловкости.
Дволк сидел, окончательно сбитый с толку. Он впервые в жизни пожалел, что «источник спонтанного шума» — как он в сердцах называл Вена — покинул его. Остаться один на один с двумя легендами инквизиции, да ещё после такого вступления, было сродни пытке.
Инквизиторы медленно скинули капюшоны. Под ними открылись не маски демонов, а лица аскетов. Худые, испещрённые глубокими морщинами, с синеватыми мешками под глазами. Следы бессонных ночей, сурового поста и непосильного бремени долга. Эта измождённость не делала их слабее — она заостряла черты, придавая им жёсткость старого, выветренного камня. А их взгляды — холодные, оценивающие, лишённые всякой теплоты — завершали картину.
– Доброе утро, Дволк, – заговорил Торквемада первым. Его голос был тихим, но начисто лишённым той сухости, что была в кабинете. Теперь в нём звучала усталая терпимость. – Как уже, с присущей ему… непосредственностью, отметил ваш друг, мы не фанатики. Потому надеюсь, ваша бледность связана лишь с вчерашним возлиянием, а не с нашим присутствием.
Дволк собрался с духом. Идти ва-банк, как учил Прав. Быть честным, но в рамках разумного.
– Ваша личность, брат Торквемада, окружена таким количеством слухов, что отделить правду от вымысла уже невозможно, – сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. – А я, со своей стороны, далеко не святой. Никогда им и не был.
– Святых на земле нет, – отрезал Торквемада, и в его глазах мелькнула искорка чего-то, отдалённо похожего на понимание. – Я сам не строю иллюзий насчёт райских кущ. Но грех греху рознь. Вы же понимаете, меня не интересует, чью жену кто таскает на сеновал. Меня интересуют сеновалы, где прячут ересь.
– А я вот как раз сеновалы не люблю! – Источник шума материализовался так же внезапно, как и исчез. Вен поставил на стол деревянное блюдо с сушёными яблоками, грушами и какими-то корешками, а затем ловко расставил четыре грубых глиняных кружки. Из медного кувшина он налил в них зелёную, густоватую жидкость, от которой тут же потянулся резкий, травяной, слегка хвойный аромат. – Потом всё тело чешется, знаете ли. Хотя запах сена, признаю, настраивает на романтический лад.
– Мы не станем потреблять алкоголь бесовский, – подал голос Лука. Его голос оказался неожиданно резким и высоким, режущим слух, как скрип ножа по стеклу.
– Бесовский?! – Вен воздел руки к потолку с таким драматизмом, будто играл в театре. – Да во время настаивания этого… эликсира… было прочитано столько молитв и псалмов, что я за всю свою недолгую жизнь не слыхивал! Я чуть сам не постригся в монахи от избытка благодати! А во-вторых, – он понизил голос до конспиративного шёпота, – это чистейший травяной настой. Тонизирующий. Это как… очень крепкий чай. Для бодрости духа и ясности ума перед дорогой.
Дволк, видя, что инквизиторы колеблются, первым взял свою кружку. Он пил неспеша, маленькими глотками, чувствуя, как по телу разливается приятное тепло, смывая остатки страха и скованности. Это было просто хорошо.
Торквемада и Лука переглянулись, что-то беззвучно прошептали. Затем, почти синхронно, взяли свои кружки. Они пили мелкими, осторожными глотками, их лица были напряжены в сосредоточенном прислушивании к каждому оттенку вкуса и каждому ощущению в теле, как будто пробовали не напиток, а возможный яд.
Для Дволка же мандраж окончательно прошёл, унесённый этой волной странного, навязанного Веном уюта.
– Ну, что ж… – Механик отставил пустую кружку, чувствуя лёгкое, приятное покалывание в кончиках пальцев. – Если и вас, братья, не интересуют сеновалы в принципе… тогда, честно говоря, мне и скрывать-то больше нечего.
На его лице появилась первая за это утро — неуверенная, но всё же — улыбка.
Глаза Луки сузились, наполнившись яростью от такой фамильярности. Но Торквемада лишь едва заметно улыбнулся, и перевёл взгляд на Вена. Тот, отреагировал жестами — поднятыми ладонями и покачиванием головы — ясно дал понять: «Я тут ни при чём, я вне игры». Одним глотком допил остатки из своей кружки, на ходу схватил с блюда сушёную грушу и стремительно ретировался. Из-за двери почти сразу донёсся его приподнятый голос: «Брат Пётр! А дай-ка я научу тебя, как правильно томить дичь в травах! Наш рецепт!»
– Ваш друг бывает чересчур… фамильярен, – прошипел Лука, сжимая свою кружку так, что костяшки пальцев побелели.
– Это да, – вздохнул Дволк, с тревогой наблюдая за удаляющейся спиной алхимика. – Но знаете, на него невозможно злиться долго. Вернее, я заметил: на него злятся изначально злые и закомплексованные люди. А у позитивных и открытых он вызывает дикую симпатию. Прямо хоть бери да проверяй. Вот такой вот… лакмус.
– Кто? – брови Торквемады поползли вверх.
– Лакмус. Лакмусовая бумажка, – автоматически пояснил Дволк и тут же почувствовал, как язык его предал. Он выкрутился, добавив с наигранной лёгкостью: – Алхимики используют её, кислотность в растворах определять. Говорят, меняет цвет.
– Много общаетесь с алхимиками, раз используете их термины? – Лука впился в него взглядом.
– Ещё бы! – Дволк сделал глоток, чувствуя, как тёплая волна разливается по жилам, делая мысли чуть более плавучими, а язык — чуть более свободным. – Как-никак, друг — алхимик. От него не то что термины — рецепты всякие узнаешь.
– Меня же интересуют не рецепты, а события в Дефенгоре, – мягко, но настойчиво вернул разговор в нужное русло Торквемада. Он спокойно наполнил все три кружки снова. Зелёная жидкость плеснулась, издавая густой, пряный аромат. – Надеюсь, вы поведаете эту героическую страницу вашей биографии под сей… гм… «как чай».
– Брат, с этим напитком что-то не так, – забеспокоился Лука, ёжась. Его собственные щёки порозовели, дыхание участилось. – Боюсь, как бы…
– Брат Лука, – тихо, но властно перебил его Торквемада. – Это полынь, мастерски скрытая под букетом из дюжины других трав. В старых, уважающих себя монастырях ещё помнят рецепт «крылатой беседы». Нет напитка лучше для откровенного разговора между… будущими соратниками. Итак, – он повернулся к Дволку, и его взгляд, хоть и усталый, стал пронзительным. – Начните с самого начала. Как вы оказались под стенами Дефенгора?
– Да что там рассказывать-то? – Дволк развёл руками, и его речь потекла плавно, без запинок, подогреваемая странным чаем. – На защиту города созывали со всех щелей, армия-то не успевала. Ну, мы и стекались, кто как мог. С Веном на северной дороге столкнулись, вместе и пошли. Подходим к лесу у города — а там уже всё как на картинке: стена, шатёр, катапульта одна-одинёшенька…
– Катапульта одна? – уточнил Торквемада. – И как же вы оказались в её тылу? Где была разведка осаждающих?
– Да никакой разведки и не было! – воскликнул Дволк, всё больше входя в роль простодушного умельца, для которого мир состоит из рычагов и шестерёнок, а не из военных хитростей. – Лес кончился — раз! — и вот она, красавица, торчит. Как можно осаждать чем-то одним? Пф, дилетанты. А вокруг лучники стоят — спинками к нам, ровненько так, загляденье. Ну, я ж не мог удержаться! У меня в фургоне два дикобразика лежали… Ох, вы бы их видели! Это ж чудо, а не машины! Сами ползают, сами стреляют!
Он оживился, его жесты стали широкими, иллюстрирующими каждый момент. Он говорил быстро, захлёбываясь, постоянно прихлёбывая из кружки. Чай делал своё дело: язык обгонял мысль, выплёскивая наружу всё, что приходило в голову, без фильтра. Торквемада слушал, слегка наклонившись, его лицо было маской спокойного внимания. Он знал свойства «крылатой беседы». Но он не знал одного: Дволк обладал уникальной, почти патологической способностью верить в то, что говорил в данный момент. Верить всей душой, до фанатизма. И Вен, выбирая напиток, рассчитывал именно на такой эффект.
– …Мои «игрушки» сзади подъехали, тихо-тихо. А они стоят — хоть бы шелохнулись! Ну, повернулись после первого залпа, конечно, куда деваться… А на третьем ещё не сообразили, что надо бы лечь! Это было… ммм… щёлк, щёлк, щёлк! – Дволк щёлкал пальцами, его глаза блестели восторгом изобретателя.
– И они стали стрелять в ответ? – мягко подтолкнул Торквемада.
– Ещё как! – Дволк возмущённо хлопнул ладонью по столу. – Представляете, какие хамы: СТРЕЛЯТЬ ПО МОИМ МАШИНКАМ! Ещё и поцарапать могли новенькие щитки! Ну я этого простить не мог, правда же? Это же мои детища! Это как конь! О, кстати, о конях… Раньше мне с ними не везло — дохли один за другим. Может, меня кто заговорил? О! Вы же, наверное, знаете, кому свечку поставить или молитву какую прочесть, чтобы отвести порчу?
Торквемада едва заметно поморщился. Лука же, сидя рядом, дышал всё тяжелее, его лицо пылало — на него чай действовал иначе, разжигая подавленную злость и нетерпение.
– Вот, помню, полгода назад у меня конь был — загляденье! Остановился я на постоялом дворе под Иллором. Знаете такой городишко? Сижу, ужин доедаю, и вдруг снаружи — крик. Даже не крик, а визг. И врывается в зал этот дылда, под два метра, и орёт, как потерпевшая: «Волкиииии!» Фу, мерзость. Волки! Ну, думаю, доем поросёнка, кости им брошу…
– Друг мой, – Торквемада поднял руку, вежливо, но твёрдо. Он был слегка ошеломлён этим водоворотом сознания, но сохранял контроль. – Вернитесь, пожалуйста, к Дефенгору.
– Вернуться в Дефенгор? – Дволк уставился на него с искренним, чайным недоумением. – Туда? Да там же всё сгорело! В пепел! Куда возвращаться-то?
– К РАССКАЗУ! – взорвался наконец Лука. Его терпение лопнуло. Он вскочил, опрокидывая скамью. – Расскажи, кто поджёг город! И сознавайся, кто напал на святых братьев после!
– Кто напал на святых братьев? – Дволк отпрянул, и в его глазах замелькала целая гамма чувств: неподдельное непонимание, растерянность, лёгкий испуг. – Когда? Во время пожара? Так там же инквизиторов было… тьма! Целую армию надо, чтобы на них напасть!
Но Торквемада уже видел и слышал достаточно. Он медленно поднялся.
– Занимательная история, брат Дволк. Слишком занимательная, чтобы быть полностью правдой. Но она... удобна. Завтра увидим, насколько вы удобны Его Святейшеству. Благодарю за беседу, брат Дволк. Желаю вам хорошего отдыха перед завтрашней дорогой. – Он кивнул и направился к выходу, его чёрный балахон бесшумно скользнул по каменному полу.
Лука замешкался, сверля Дволка взглядом, в котором кипела ненависть и разочарование.
– Брат… Ой, инквизитор Лука, – тихо, с искренним участием спросил Дволк. – Подскажите… а правда, что на вас там серьёзно напали? Многие погибли?
– Один погибший брат – это уже слишком много, – прошипел Лука, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Чай выворачивал наружу всё, что он так тщательно скрывал: ярость, боль, жажду мести.
Он уже готов был сорваться, но из темноты коридора раздалось одно-единственное, отрывистое слово на незнакомом, гортанном наречии. Голос Торквемады. Лука вздрогнул, как от удара хлыста. Сжав челюсти до хруста, всё ещё сверля Дволка взглядом, он развернулся и исчез вслед за старшим.
В трапезную, словно из воздуха, вышел Вен. Он выглядел довольным, как кот, слизавший сливки. Молча сел напротив Дволка, достал маленький пузырёк с мутной жидкостью и налил её в пустую кружку.
– Я же говорил, они не такие уж и фанатики. На, пей.
– Что это? – Дволк задал вопрос чисто механически, потому что рука уже сама потянулась и сделала глоток.
Эффект был мгновенным и пугающим. Оживлённый блеск в его глазах померк, словно кто-то выключил свет внутри. По телу прокатилась волна леденящей слабости, за которой пришла глубокая усталость. Ему показалось, будто он только что протащил на спине свою повозку через весь Уэр.
– Что… что это было? Я словно постарел на десять лет за секунду.
– Нейтрализатор, – коротко сказал Вен. Его собственное лицо тоже побледнело, под глазами залегли тени. – Чтобы прекратить действие «крылатой беседы».
– Что?! – Дволк едва не выронил кружку.
– Так было надо. Торквемада знает этот старый монастырский рецепт. Он верил каждому твоему слову, потому что верил в силу напитка. А без него… он бы выжимал тебя, как лимон, до последней капли.
– А если бы я… сболтнул лишнее?
– Не сболтнул бы, – Вен посмотрел на него с редкой серьёзностью. – Ты особенный. Наверное, единственный, кто под сывороткой правды не сдал бы меня с потрохами. А без неё… они бы из тебя душу повытряхивали. Поверь.
– А если нас подслушивают?! – Дволк опасливо оглянулся на тёмные углы зала.
– Не в этот раз. Сейчас им не до нас, – Вен тяжело поднялся. – У них свои проблемы. И у нас — тоже. Пойдём спать. Я без сил.
Они вышли из трапезной, опираясь друг на друга больше, чем хотели бы это показать. В тусклом свете факелов в коридоре они на мгновение остановились, встретившись взглядами. В глазах каждого было понимание пройденной опасной грани, благодарность за молчаливую поддержку и груз невысказанного — того, что тревожило их обоих и, возможно, так и останется без слов.

– Димыч, мне может понадобиться твоя помощь. Есть один предметик…
Вен вздрогнул. Его реальное имя прозвучало как щелчок выключателя в тихой комнате — резко, неожиданно, отбрасывая на мгновение всё игровое в небытие. Он уже успел отвыкнуть от него.
– Никогда не понимал твою любовь к артефактам, – улыбнулся он, стараясь, чтобы улыбка выглядела естественной. – Ну, показывай.
– Он не здесь. В святом городе.
Голос Дволка был не просто шёпотом — это было движение губ, почти беззвучное формирование слов, едва различимое в предрассветном сумраке кельи. Эффект был, как от удара током низкого напряжения. Искры дерзости и расчёта в глазах Вена погасли на одно короткое, тёмное мгновение. Когда они засверкали вновь, в них уже не было ни капли тепла — только холодная, острая сталь. От этого взгляда даже у Дволка, видавшего виды, по спине пробежал холодок.
– Друг мой, – прошипел Вен так тихо, что звук сливался с шелестом соломы под ногами. – Ты в полной мере отдаёшь себе отчёт, что ставка сейчас выше, чем когда-либо? Мы едем в логово. Игровую связь изнутри Храма Радости разорвать физически невозможно — щит глушит все внешние сигналы. В случае провала, пробуждения не будет. Смерть наша станет окончательной. И это будет не трагедия, а лишь… логичное завершение больной, но безупречно выстроенной фантазии Торквемады. Чистая бюрократия смерти.
– Ты же сам сказал, что он не фанатик, – попытался возразить Дволк.
– Нет, – Вен качнул головой. – Он не фанатик. Фанатик горит. Он — холоден. Он умный, расчётливый и абсолютно преданный религии извращенец. А это, поверь, на порядок хуже. Что за «предметик»?