Глава 13. Церковь, механик и инженер. Что может по

Им дали выспаться. Точнее, поспать. Потому что сбор объявили ещё до первых петухов, когда небо на востоке едва начало светлеть.
Своих вещей — ни походных сумок Вена, ни инструментария Дволка, ни даже плащей — друзья так и не увидели. К ним подошёл один из безликих инквизиторов (не Торквемада и не Лука) и сухим, лишённым интонации голосом заверил, что «всё имущество находится в полной сохранности под защитой Ордена». И будет возвращено после аудиенции. «Если на то будет воля Его». «Его» в этой пафосной фразе значило, конечно, не Всевышнего, а Папу Генриха IX. И воля этого «Его», как все прекрасно понимали, будет лишь финальным штрихом, наложенным на вердикт, вынесенный множеством советников, досье, слухов и политических расчётов.
Каждый из троих был погружён в отдельную кибитку. «Погружён» — самое точное слово. Это были не экипажи, а чёрные, без окон, деревянные короба на рессорах, больше похожие на контейнеры для перевозки особо опасного груза или… заключённых. Гостей в таких не возят.
Они не видели дороги, но чувствовали её всеми костями. Жёсткий, почти не амортизирующий толчок на каждой колдобине. Ритмичный, изматывающий грохот колёс по булыжнику. И скорость — пугающая, нещадная скорость. Колонна не ехала — она летела, меняя на станциях запылённых, взмыленных лошадей на свежих и снова устремляясь вперёд. Это была не перевозка, а доставка. Срочная, безотлагательная.
Абсолютная темнота внутри располагала к размышлениям или сну. Но тряска была такой, что мысли разбивались, как стекло, а сон был физически невозможен. Каждый мускул напрягался в борьбе за равновесие на узкой, жёсткой скамье. Пыточная камера на колёсах, и назвать её иначе язык не поворачивался.
Короткие остановки для смены лошадей казались блаженством. Несколько минут, чтобы распрямить онемевшую спину, глотнуть воздуха, не отравленного запахом собственного пота и страха. Но блаженство было мимолётным, резко обрываемым грубым окриком и новым погружением в грохочущий ад. Никто и не рассчитывал на человеколюбие инквизиторов, но одно дело — думать об их жестокости, и совсем другое — чувствовать её на собственных костях.
Когда процессия наконец остановилась окончательно, и двери чёрных коробов со скрежетом распахнулись, яркий дневной свет ударил в глаза, как пощёчина. Никто из троих не мог встать сразу. Ноги не слушались, отвыкшие от твёрдой, неподвижной земли. Вот тут-то и проявилась разница между пленниками и «почётными гостями». Пленников бы выволокли, скрутили и поволокли в казематы. К ним же подошли двое стражников в чистой, но простой форме. Без слов, но и без грубости, они помогли каждому выбраться на шаткие ноги, дали отдышаться. А затем, вежливо указав рукой, проводили не в темницу, а в небольшую, аскетичную, но чистую комнату с дубовым столом, на котором уже стоял кувшин с водой, три простых глиняных кубка.
Пыль дороги ещё висела в их волосах и одежде, в ушах всё ещё гудел грохот колёс, но игра продолжилась. Из грубой силы — в тонкую, изматывающую церемонию.
Позже гостей пригласили на обед. Еда не отличалась изысканностью — простая каша, чёрный ржаной хлеб, вода и травяной чай. Но их благодарность была искренней. Они радовались мелочам, как узники после темницы: яркому свету в каменной трапезной, отсутствию оглушительного грохота, возможности сидеть, не вцепившись в сиденье от тряски. Сам покой казался роскошью. И простая еда казалась самой вкусной на свете. Даже когда миски опустели, им не хотелось двигаться, нарушая это хрупкое, выстраданное затишье.
Но идиллия была бы неполной без ложки дёгтя. В зал вошла фигура в безупречно белом, ниспадающем складками одеянии. Её лицо было спокойно и не читаемо.
– Его Святейшество Генрих IX, – возвестил посланец чистым, металлическим голосом, – удостоит вас беседы завтра после вечерней службы. Отведённое время надлежит провести с пользой для души, дабы предстать перед ним очищенными и достойными.
Польза, разумеется, понималась сторонами по-разному. С точки зрения инквизиторов, она начиналась с причастия, плавно перетекала в ночное бдение с молитвами и завершалась общественно-полезными работами на благо Церкви. Дволк с удовольствием бы провёл эти часы в мастерской, вымещая напряжение в медитативном создании механизмов; Вен предпочёл бы начать «очищение души» с визита к местным аптекарям или, на худой конец, в библиотеку. Прав же…
– Прав, с тобой всё в порядке? – тихо спросил Вен. – После монастыря ты сам не свой.
– Не свой… – крестоносец отозвался глухо, будто эхо. – Хорошо сказано. Я только сейчас начал понимать… чей.
Вен и Дволк переглянулись. В голосе друга, во взгляде ярких пронзительно-голубых глаз, смотрящем куда-то сквозь каменную стену, было нечто, что заставило похолодеть внутри. Это была не усталость. Это было что-то иное.
– Ты что, в секту тут попал за ночь? – попытался пошутить Дволк, но шутка не получилась. – Тебя… завербовали?
Ответом был лишь тяжёлый, отрешенный взгляд, в котором ясно читалось: «Вам не понять. И не пытайтесь».
– Увидимся завтра… друзья, – произнёс Прав и, не глядя на них, поднялся. Его походка была не твёрдой поступью воина, а шагом лунатика. Он вышел, не обернувшись.
Друзья сидели в гнетущем молчании.
– Ну, он же не девочка-несмышлёныш, чтобы бегать за ним и утешать, – наконец произнёс Вен, но в его голосе не было обычной иронии. Он с тревогой смотрел на пустой дверной проём.
– Он — друг, – угрюмо проворчал Дволк, потирая переносицу. – Потому его бы по голове стукнуть, да посильнее, чтобы всё внутри на место встало. Вот только боюсь, сила нужна такая, чтоб не череп проломить, а только содержимое в нём как следует перемешать… — Он замолк, заметив приближающуюся по коридору фигуру в белом балахоне. Мысли о дружеском насилии сменились расчётом. – Уважаемый! – громко окликнул он, поднимаясь. – Не могли бы вы помочь вашим… гостям?
Служитель обернулся. Его поворот был плавным, бесшумным. Взгляд, брошенный на него, вызвал лёгкий когнитивный диссонанс. Лицо — гладкое, без единой морщинки, с чистой, почти детской кожей — могло принадлежать юноше двадцати лет. Но руки, выглянувшие из-под широких рукавов, были другими: жилистыми, с проступающими венами и следами старых, едва заметных шрамов — руки человека, прожившего не один десяток лет трудной жизни. Голос, когда он заговорил, был звонким и молодым:
– Разумеется, с радостью помогу нашим почтенным гостям, – он слегка склонил голову, и его слова прозвучали чётко, почти театрально, будто он демонстрировал акустику зала. – Особенно если вы уточните, в чём именно.
Дволк, решив играть в открытую, улыбнулся самой простодушной улыбкой, какую только мог изобразить.
– Мы здесь, в Храме Радости, впервые, и душа просит чуда! Хотелось бы увидеть что-то особенное. Святые мощи, может быть? Или древние артефакты, сохранившиеся со времён становления Престола? Всё, что дышит историей!
– А мне, – быстро, почти скороговоркой, вставил Вен, – укажите, пожалуйста, дорогу к библиотеке. Для души. Подумать о вечном.
Вен не сомневался: случайных людей в этих стенах не бывает. Этот служитель с молодым лицом и старыми руками был соглядатаем, приставленным к ним. И с такими лучше держаться на почтительной дистанции. Дволк, как всегда, придерживался противоположной тактики: если за тобой следят — сделай так, чтобы сторож стал твоим гидом.
Белый служитель улыбнулся. Улыбка была широкой, но не дотягивалась до глаз, которые оставались ясными и наблюдательными.
– О! Вы обратились к самому нужному человеку! – воскликнул он, и в его звонком голосе зазвучали ноты искреннего (или безупречно сыгранного) восторга. – Ибо сам промысел Создателя направил меня сюда. Библиотека, увы, — лабиринт, в котором можно затеряться навеки. А сокровищница древностей… большая часть реликвий покоится в хранилищах под слоем благоговейной пыли, недоступная для мирян. Но кое-что я вам показать могу. Дабы утолить духовный голод. Начнём… с Часовни Безмолвия. Она как нельзя лучше подготовит вас к завтрашней встрече.
Он сделал широкий, приглашающий жест. Вен и Дволк снова обменялись взглядами. Путь в логово врага продолжался. И следующий шаг вёл в место, название которого звучало как прямая угроза.
До часовни добрались минут через двадцать неспешной ходьбы. Но за это время в головах у обоих уже звенело от бесконечной, напористой трескотни новоявленного экскурсовода, который даже не утрудился представиться. За этот короткий путь им была донесена — в сжатом, почти бульварном изложении — официальная церковная история послевоенных «Тёмных Времён».
Людьми, повествовал служитель, правили тогда кланы некромантов, приносившие тысячи жизней в жертву своим чудовищным экспериментам. Им в жестокости не уступали ордена магов, погрязшие в гордыне и крови. И именно в этой самой часовне жил отшельник, пресвятой Феофан, молившийся истинному Создателю. Ему было даровано откровение и сила сплотить праведников. Когда надменные ордена попытались уничтожить выскочку и его горстку последователей, вера Феофана оказалась крепче любой магии. Он обратил еретиков в бегство, и народ, уставший от бесчинств, потянулся к истинному Богу.
Экскурсовод торопился выговориться, пока белоснежные, отполированные стены центральных галерей не сменились плохо обработанным камнем старых подземелий. Коридор упёрся в стёртые до вогнутости временем ступени, ведущие вниз. В конце этого спуска, как объяснил служитель, и находилась та самая Часовня Безмолвия, где до начала молитвы не должен быть произнесён ни единый звук. Гостям, равно как и братьям, надлежит встать на колени и «раскрыть сердце в тихой беседе с Создателем».
Услышав это, Дволк едва сдержал язык. Помолиться? Ему? Во-первых, со знанием молитв у него было… не то, чтобы слабовато. Скорее оно начисто отсутствовало. Во-вторых, сама идея встать на колени вызвала в нём глухой, животный антагонизм, заставлявший кулаки сжиматься сами собой.
Он оказался на перекрёстке двух взглядов. С одной стороны — незамутнённые, ясные голубые глаза служителя, полные ожидания и лёгкого укора. С другой — колючие, зелёные глаза Вена, в которых читался чёткий, почти физически ощутимый приказ: «Не рыпайся. Играй по правилам».
Зелёные? Мысль Дволка зацепилась за эту деталь с неожиданной силой. Он был уверен, что у его друга глаза другого цвета. Серые? Карие?Да нет, вроде зелёные, но… Он не мог вспомнить точно, но точно не эти — чистые, ярко-зелёные, как молодая трава. Сейчас в них горел не привычный циничный огонёк, а нечто иное — сфокусированная, почти фанатичная решимость, больше подходившая религиозному сектанту, чем их бесшабашному алхимику.
Терзаемый такими мыслями, Дволк почти не заметил, как они спустились и оказались в самой часовне. Она была маленькой, тёмной, тесной. Стены — грубо отёсанный камень, не тронутый штукатуркой. Вместо алтаря в дальнем конце возвышался массивный, кривой кусок скальной породы. Он был настолько перекошен, что, по всем законам физики, должен был давно завалиться на бок. Но вопреки логике он стоял, непоколебимый и древний. Его боковины были нарочито грубо обработаны, покрыты сколами и выбоинами, будто его вырвали из горы в ярости. Зато верхняя поверхность — «столешница» —идеально ровная, отполированная до зеркального, холодного блеска.
Воздух здесь был иным: густым, тихим, тяжёлым. Он не пах ладаном или сыростью, а… ничем. Абсолютной, безжизненной чистотой. И в этой тишине, нарушаемой лишь собственным дыханием, голубые глаза служителя снова мягко, но неумолимо указали на каменный пол перед камнем-алтарём.
Пора было вставать на колени.
Дволку оставалось лишь подчиниться. Он встал на колени, не понимая, в какой именно миг это произошло — словно тело исполнило приказ раньше, чем сознание успело взбунтоваться. Справа опустился на колени сопровождающий. Слева — Вен. Его поза была неестественно прямой, руки сложены на коленях ладонями вверх, как у послушника.
Затем в часовню вошли ещё двое в простых рясах. Один встал на колени между Дволком и Веном, другой — слева от алхимика, замкнув полукруг перед странным камнем.
Что происходило дальше, Дволк не понимал. Физические ощущения смешались, превратившись в сюрреалистичный кошмар. Ему катастрофически не хватало воздуха, хотя он дышал часто, но поверхностно. Темнота вокруг — не просто отсутствие света — сгущалась, становилась вязкой и тяжёлой, пытаясь вдавить его в каменный пол, выжать из лёгких последний глоток, вытянуть из тела тепло и саму жизнь.
Но было и спасение. Алтарь. Кривой кусок скалы сиял в этом мраке холодным, призрачным светом, словно маяк в шторм. Он манил, обещал покой, лёгкость, воздух. Там спасение, шептало что-то внутри. Просто приблизся. Прикоснись.
Дволк чувствовал, как незримая сила пытается сковать его волю, вселить леденящий ужас, заставить поползти к этому камню, как ползли двое монахов слева. Их движения были медленными, гипнотическими. Служитель-экскурсовод справа мелко дрожал, его рука с растопыренными пальцами судорожно тянулась к сияющей поверхности.
Но что-то внутри Дволка сопротивлялось с железной, упрямой силой. Его инженерный ум, заточенный под логику и физику, отказывался принимать эту театральную мистику. Он заставил себя дышать глубже, спокойнее. Холод резал кожу, но это была просто низкая температура, а не магия. Его сердце билось ровно и мощно, гоняя кровь, чтобы согреться. И чем сильнее давила тьма и манил алтарь, тем больше в нём крепла не вера, а подозрение. Этот «спасительный» камень вызывал у него больше отторжения, чем окружающий мрак.
Он поднял глаза от пола и уставился на неказистый булыжник, который минуту назад казался единственным светом во Вселенной. И увидел Вена.
Алхимик сидел спокойно. Не полз. Не тянулся. Он смотрел прямо перед собой, и его поза была не покорной, а собранной, как у лучника перед выстрелом. Он почувствовал взгляд Дволка и медленно повернул голову.
Глаза по-прежнему были ярко-зелёными — неестественно, пугающе зелёными. Но теперь в них не было фанатизма. В них сверкали знакомые, озорные искры. И решимость. Товарищ едва заметно кивнул в сторону алтаря и подмигнил. Одним плавным, почти невесомым движением он переместился на коленях ближе к камню, но не коснулся его, а лишь склонил голову в почтительном поклоне.
Сообразив, Дволк, стиснув зубы, сделал то же самое. Он подполз, опустил голову и даже вытянул руку к алтарю.
Именно в этот момент сердце в груди забилось, как пойманная птица. Пришло леденящее осознание. Их привели сюда не для молитвы. Это был ультиматум, облечённый в форму ритуала. Или ты подчиняешься, ползешь к «свету» и становишься своим. Или ты сопротивляешься — и ты Тьма, еретик, враг. Выбора не было. Алтарь или обвинение.
Как Вен это понял первым? — лихорадочно думал Дволк, притворяясь смиренным. И как он устоял? Эликсиры? Эти зелёные глаза… это не просто так. Но откуда у него зелья, если всё отобрали? И как он рискует так откровенно менять цвет глаз, если за нами следят?
Его мысли прервало прикосновение к плечу. Лёгкое, но в напряжённой тишине часовни оно прозвучало как хлопок. Дволк вздрогнул так, что едва не подпрыгнул.
– Я рад, что ты и твой друг сделали правильный выбор, – над ним стоял «экскурсовод», который заговорил тепло и одобрительно, но рука на плече Дволка лежала с отчётливой, властной тяжестью. – Вы смогли распознать искушение Тьмы и нашли силы приблизиться к Алтарю Чистоты. Не смущайтесь, что не смогли прикоснуться. Для этого душа должна быть очищена от малейшей мирской скверны. За всю историю Храма такой чистоты достигли не более двух десятков служителей.
– Благодарим за наставление, отец Олар! – Вен припал на колено и почтительно прижал лоб к тыльной стороне руки священника, всё ещё лежавшей на плече Дволка. Его голос дрожал от подобострастия.
Проводник вздрогнул, его рука дёрнулась.
– Как… как тебе открылось это знание, сын мой? – его голос потерял часть уверенности.
– Я видел его в отражении алтаря, – с горячностью неофита выпалил Вен, поднимая сияющее лицо. – Вы — отец Олар. Легат Его Святейшества Гериила, первый среди тех, кто вправе нести Волю Его в этом мире!
У Дволка отвисла челюсть. Но священник был ошарашен не меньше. Он замер, его лицо стало маской изумления и стремительных расчётов.
– Тебе… открылось очень многое… – наконец промолвил он, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность. – Это… требует осмысления. И обсуждения.
Механик понимал, что их «случайный» гид — важная шишка. Но чтобы оказаться легатом, одним из высших иерархов… Это было шоком. Однако меньшим, чем сам факт «откровения» Вена. Зелёные глаза… такие же яркие, но голубые, были у Права после монастыря. Мысль ударила, как молот: «Да они теперь оба сектанты!» Следующая мысль вогнала в ледяной ужас: «А я — следующий».
– Святой отец, – снова заговорил Вен, и в его тоне теперь звучала почтительная, но твёрдая просьба. – Прошу, позвольте нам перед встречей с Его Святейшеством посетить Зал Воинской Доблести. Уверен, ничто так не укрепит дух моего друга-воина, как созерцание сияния первых героев, нёсших истину и мир.
– Конечно, сын мой. Ты прав, – Олар кивнул, всё ещё явно потрясённый. – Следуйте за мной.
«Так вот где они меня добьют», – с обречённой ясностью подумал Дволк. «Надо бы где-нибудь записать, чтобы потом, если выживу, от души врезать и Праву, и Вену. А то вдруг после этого зала позабуду, кто я такой».
Но вскоре стало не до размышлений. Отец Олар, оправившись, двинулся вперёд со скоростью курьера, которому передали депешу государственной важности. За ним приходилось почти бежать. Мелькали роскошные залы, расписанные фресками мученичеств, монументы из чёрного мрамора, тяжёлые гобелены со сценами триумфов Церкви — на них не было времени задержать взгляд. Важно было не потерять из виду мелькающую впереди тонзуру .
Когда легат внезапно остановился перед массивными дубовыми дверьми, Дволк едва не врезался в него.
– Простите мою спешку, – Олар даже не запыхался. – Но время сейчас — самый ценный ресурс, а его у меня, увы, в обрез. Ждите здесь.
– Благословите же нас на встречу с Его Святейшеством, прежде чем удалитесь, – снова, как мантру, произнёс Вен, склоняя голову.
Легат на секунду задержался, осенил их обоих коротким, но сложным жестом — не просто крестом, а каким-то иным, тайным знамением — и скрылся в боковом проходе, шагая с прежней стремительной скоростью.
Они остались одни в пустом, высоком коридоре перед дверью в Зал Воинской Доблести.
Дволк развернулся к Вену. Лицо механика было искажено смесью ярости, страха и полного непонимания.
– А теперь, – прошипел он, сжимая кулаки, – объясняй. Что. Происходит. И кто такой этот «Гериил»? Я думал, Генрих IX — тут главный!
– Генрих IX — имя для мира, – быстро, тихо заговорил Вен, его глаза снова бегали, выискивая слушателей в нишах. – Но у Папы, как у истинного служителя, есть и имя небесное. Гериил. Его знает только высший конклав. И теперь этот конклав соберут в пожарном порядке. Ты разве не видел, как Олар пальцами левой руки отдавал приказ одному из «монахов» в часовне, пока правой ласкал тебя по плечу?
– Откуда ты это ВСЁ знаешь?! – Дволк был готов схватить его за грудки.
Вен хихикнул. Звук был нервным, срывающимся. Он подмигнул, и в его зелёных глазах снова вспыхнул знакомый, бесшабашный и опасный огонёк.
– Мне это «открылось» в часовне, друг мой. Но источник моих знаний — не алтарь. Потому совет и будет собран. То, что какой-то пришлый алхимик обрёл тайное знание от «священного камня», нельзя оставлять без внимания. Это либо ересь, либо… нечто ещё более интересное для них. – Он похлопал Дволка по плечу. – А теперь отвлекись. Погуляй. Посмотри на фрески. Нам нужно, чтобы ты выглядел впечатлённым, а не как бульдог, готовый кого-то загрызть.
Он отвернулся, подошёл к массивным дверям и приложил к ним ухо, прислушиваясь. Спина была напряжена, но в ней читалась не покорность, а готовность к прыжку.
Дволк остался стоять посреди коридора, чувствуя, как реальность раскалывается на части. Друг говорил на тайном языке иерархов, играл в игры, в которых ставка — их души, а может, и жизни. И всё это — с зелёными, чужими глазами. Он посмотрел на ближайшую фреску. На ней ангел с мечом низвергал в пламя существо с телом человека и головой… механического паука.
Ему стало не по себе. Он отвернулся. Ждать было невыносимо.
Механик не мог признаться, что боится переступить порог этого зала. Боится того, что может с ним произойти. Он даже самому себе не хотел признаваться, что способен на такой простой, животный страх.
Он сделал шаг внутрь. И зал поглотил его.
Пространство было круглым, подчинённым строгой геометрии. Оно разделено на двенадцать равных сегментов — по числу воителей, причисленных к лику святых. Взгляд невольно потянулся вверх. Потолок-купол расписан фреской: небосвод Ауриды. Со светилом. И… с двумя лунами.
Дволк замер, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Он со стопроцентной уверенностью знал: в Ауриде, как и на Земле, Луна одна. Всегда была одна. Это был один из немногих, но незыблемых фактов. Здесь же, на потолке, рядом с привычным серебристым диском висел второй, меньший и тусклый, цвета старой меди. Ошибка художника? Церковная задумка? — мелькнула отчаянная мысль. Но масштаб фрески, её детализация, сами фигуры ангелов-воителей, парящих в этом двойном лунном свете и поддерживающих адептов, — всё говорило об осознанном выборе. О другой реальности. Или о лжи, возведённой в абсолют.
И было там ещё кое-что. Что-то, что не бросалось в глаза сразу. Лишь когда изобретатель, потрясённый, отвел взгляд в сторону, он краем периферийного зрения уловил едва различимое, огромное мужское лицо, составленное из световых крупиц самой фрески. Оно не было чётким, но от него веяло безмерной, холодной древностью и абсолютной властью. Создатель. Невидимый, но всевидящий. Наблюдатель. От этого образа по спине побежали мурашки — не благоговения, а глухого, инстинктивного ужаса.
Изобретатель опустил глаза на пол, чтобы избавиться от наваждения. И снова оцепенел. Пол зала выложен мозаикой из тёмного и светлого камня. Но это не были цветы или священные символы. Весь узор – знаки. Геометрические, угловатые, состоящие из стрелок, кругов и перекрестий. Они не имели ничего общего с религиозной иконографией. Они были… В некоторых механик с изумлением узнавал упрощённые, стилизованные аналоги своих собственных боевых команд алгоритмов для тех же дикобразов и условных обозначений на чертежах. Но большинство знаков незнакомы, хоть и явно принадлежали к той же, сухой, прагматичной системе. Чутьё кричало: это послание. Не святых — воинов, но опытных, хладнокровных профессионалов прошлого, обращавшихся к таким же, как они, в будущем. Но ключа к шифру он не знал.
С твёрдым намерением отвлечься от этого ошеломляющего потока информации, Дволк наконец посмотрел на главное — на самих героев.
Вдоль стены, в каждом из двенадцати сегментов, на каменных ложах лежали тела. Не кости, не прах — мумии. Прекрасно сохранившиеся, выглядящие спящими. Каждый облачён в своё боевое снаряжение, разложенное вокруг с музейной тщательностью: пластинчатые латы, кольчуги, доспехи из рифлёной кожи и чешуи. Оружие — мечи, секиры, копья, луки — лежало рядом, сверкая тусклым блеском ухоженного металла.
И один из героев… приковал взгляд Дволка.
Тело легенды облачено в длинную кольчугу, на которую нашиты стальные пластины — гибридный доспех, популярный на восточных границах Империи. Кожаные штаны, высокие сапоги. Вместо шлема чело украшал простой железный обруч с выгравированными на нём церковными символами — знак посвящения. Типичный воин-пограничник. Но две детали выбивались из образа. На правой руке покоилась массивная стальная латная перчатка, закрывавшая кисть и предплечье до локтя — технологически сложный элемент, нетипичный для простых рубак. А слева от тела лежал щит. Не круглый и не прямоугольный, а треугольный, высокий и узкий, словно стилизованный под парус или пламя. Подобный щит механик видел лишь на древних фресках и в одном-единственном месте — в собственной тайной мастерской.
Лёд пробежал по жилам. Не сомнения — уверенность.
– Вен! – его голос, сорвавшийся на полушепот, прозвучал в тишине зала оглушительно громко. – Я нашёл… мои вещи! Их две! Щит и перчатка!
– Заткнись! – шипение алхимика было резким, как удар бича. Он даже не обернулся, продолжая изучать что-то у стены в другом секторе. – Не мешай. И не смей! Ничего! Трогать!
В шипении-шёпоте звучал не страх, а предупреждение командира, ведущего работу на минном поле. Одно неверное движение — и последует катастрофа.
Дволк сглотнул, оторвав взгляд от заветных артефактов. Вещи, которые он считал уникальными творениями неизвестного гения из своего убежища… лежали здесь, рядом с мумией святого воина, жившего, возможно, тысячу лет назад. И именно за ними, как тенью за добычей, он и пришёл в этот проклятый Храм.
Не сметь трогать? У Дволка никогда ещё так сильно не чесались руки. Во-первых, он коллекционер в самом широком смысле слова, которого привлекало совершенно всё: от красивых винных бутылок до уникальнейших артефактов и произведений искусства. Во-вторых, эти предметы, в числе других, не менее важных, он видел во снах каждую ночь на протяжении нескольких месяцев с того момента как приобрёл убежище. Он понятия не имел, что это за предметы, но знал, что обязан их заполучить любыми путями. И вот, они на расстоянии вытянутой руки, а ему, как ребёнку буквально шлёпают по руке...
– Ты не понимаешь! И вообще, что ты делаешь?
– Потом объясню! – алхимик оттолкнул товарища в сторону – Подвинься! И вообще, займись чем-нибудь полезным. Вон, на стрёме постой. В этот зал один единственный вход.
Механик снова был шокирован тем, что увидел: его товарищ вынул из-под стола, задрапированного тяжёлой тканью внушительный саквояж и разложил на полу странный набор и несколько бутылочек с цветными жидкостями, дощечек и разноцветных мелков. Хотя жидкости удивили меньше всего, он уже привык, что Вен и бутылочки с разноцветными жидкостями – это синонимы.
Химик быстро подходил к пяти мумиям, внимательно осматривал. После этого в ход шли иглы и миниатюрные крючочки, подобные тем, что используют для ловли мелкой рыбёшки.
– Это наш единственный шанс! Бегом к двери. И задержи любого, кто захочет войти. Любыми способами. Мне пятерых обрабатывать.
Без оружия Дволк себя чувствовал не уютно, но очередная попытка завладеть артефактом ближайшей мумии была пресечена окриком друга. Изобретатель ворчал, но не спорил, прекрасно понимая, когда можно препираться, а когда лучше делать, так как тебе говорят.
Но откуда у алхимика снаряжение? Не мог же он что-то припрятать ранее в Храме Радости – это слишком фантастично. Значит, ему передали "посылку". Кто-то из святош в заговоре? Хотя это звучит не менее фантастично. И от манипуляций с мумиями становится не по себе. С другой стороны, «открывшиеся знания» в часовне и «посылка» - неужто вошедшие следом в часовню монахи?
– Откуда ты узнал имена? Что за озарение? Откуда тут инструменты?
– Всегда можно найти своих в чужом стане, друг мой. Имя мне сказали в Часовне Безмолвия, а инструменты нас тут ждут с самого утра.
Дверь заскрипела, приоткрывшись ровно настолько, чтобы один глаз Дволка мог следить за длинным, пустынным коридором. Пока — тишина и мерцание факелов. Но почему тогда так не спокойно в груди? Это же игра… всего лишь игра…
Алхимик что-то рисовал на стене, выверяя расстояние между выбранными им мумиями. Концентрические круги с множеством знаков. Дволк много раз видел подобные – это магические знаки, но какой от них смысл, если ты не маг. В том, что Вен не маг была 100% уверенность, потому как иначе он бы оказался не в залах Храма Радости, а в застенках.
– Что ты там, чёрт возьми, копаешь?! – прошипел он, не отрываясь от щели. – Какое колдовство готовишь?
– Ладно, – раздался сдавленный вздох Вена. – Мы с тобой люди образованные. Должны понять друг друга. Смотри.
Джею пришлось обернуться. Алхимик стоял на коленях, выводя на каменном полу тонкой кисточкой, смоченной в чём-то тёмном, сложный узор.
– В древности, чтобы добыть огонь, люди танцевали с бубнами и пели заклинания. И сейчас, чего греха таить, каждый год в Иерусалиме народ в экстазе наблюдает «чудо» Благодатного огня. Но можно ведь просто чиркнуть зажигалкой. Понимаешь?
Дволк кивнул, не понимая, к чему это.
– Здесь — то же самое, – Вен ткнул кисточкой в свой рисунок. – Есть люди с даром — маги. Они используют энергию. М-энергию. Её ключевая особенность — она… цепляется за органику. Взаимодействует.
Он отложил кисть и взялся за мелок.
– Я обнаружил: из органического материала можно выложить контур. Он сработает, как электрическая цепь. Разряд пробежит — раз! — и всё. Пусто. Но что, если мы замкнём эту цепь в кольцо? И нанесём на неё насечки, направляющие заряд по кругу? Что получится?
Механик, наконец оторвавшись от двери, прищурился. Его инженерный мозг, отвлечённый от страха, начал работать.
– Ну… если заряд бежит по кругу…
– ДВОЛК!!! – глаза Вена вспыхнули. – Ты же механик! Что возникает в обмотке электродвигателя?
– Магнитное поле… – медленно сказал изобретатель.
– Наведённое поле! И направление его определяется по «правилу буравчика», которое нам преподавали в школе. Мы получаем катушку, Дволк. Катушку Теслы, только для М-энергии! Мощность поля задаётся внешними кольцами-резонаторами. А в центре… – Вен указал на середину рисунка, где был намечен треугольник, – мы изображаем органикой «кристалл». Фигуру. Она фокусирует, формирует поле, задаёт, что именно оно будет делать.
– Погоди, – Дволк провёл рукой по лицу, чувствуя, как реальность сдвигается под ногами. – Частоты? Работает ли принцип частот, как с током?
– Работает! – Вен почти выкрикнул, понизив голос в последний момент. – Но я освоил, блин, только один узкий диапазон! Тот, с которым мне… дали возможность практиковаться. Остальные требуют времени и ресурсов, которых у меня не было. А некоторые… — он мрачно хмыкнул, — требуют «живого кристалла», мага-донора. Но это уже не инженерия, а мясницкий цех. Не мой метод.
– И ещё, катушка обмотки греется, а тут как?
– Ох! Не то слово! Напряжение в клочья рвёт основания чертежей. Но тут мрамор – он справится.
Он убрал инструменты и принялся за какой-то механизм.
– Сейчас нужна твоя помощь! Под плитами этих пятерых я уже всё подготовил. Нужен твой биометрический ключ. Точка активации. Капля крови. Вот здесь, — он ткнул пальцем в сложный узел на только что нарисованной настенной схеме.
– Что? Я не буду участвовать в кровавой магии! – Дволк попытался вырваться.
– Какая, к чёрту, магия?! – рявкнул Вен, и в его голосе впервые зазвучала не притворная, а настоящая, рвущаяся наружу ярость из-за спешки и напряжения. – Я — инженер! Мы запускаем устройство, а не призываем демонов! Кровь — это не жертва, это проводник с уникальным биоэлектрическим и М-резонансным паттерном! Действуй! Быстро!!!
Механик вздрогнул. В этом крике не было места спору. Была только отчаянная необходимость.
– Ладно… что за «закорючка»?
Вен, уже не глядя на него, собрал маленький, хитроумный пружинный механизм с прилаженной крошечной стеклянная капсула. Быстро проколол себе подушечку пальца ланцетом и нацедил в капсулу несколько капель собственной крови.
– Под каждой плитой — та же схема, что и здесь. Найди вот такой кривой трилистник в верхней точке трилистника. Капни или приложи палец. Пять точек — пять ключей. И бегом назад, на пост!
Он уже поворачивался к своему механизму у стены, его взгляд был прикован к свече. Теперь самая важная задача – это выбрать правильный размер, определяя запас времени. У Дволка не оставалось выбора, кроме как повиноваться. Он был растерян, но взял ланцет из набора алхимика и сделал надрез на мизинце. Много крови он тратить на это не будет. Под алтарём обнаружилась сложная схема из пяти кругов, вписанных друг в друга. Расстояние между каждой парой колец было покрыто не знакомыми рунами… Хотя, почему не знакомыми? Это Медиевальные скандинавские руны  из реальной Земли, которые никогда не встречались в Ауриде.
– А что с твоими глазами? – не отрываясь от задачи, пробурчал Дволк. Он всё ещё ставил кровяные метки под плитами, но мозг лихорадочно пытался осмыслить разрыв между реальностью и тем, что делал его друг.
– Я перестал капать глазные капли, – отозвался Вен, возясь со своим пружинным механизмом на стене.
– Какие ещё капли? – Дволк не отрывался от щели, но его мозг уже трещал по швам.
– Понимаешь, я не маг, – послышался сдавленный голос Вена. Металлический щелчок — он что-то взводил. – А там, где мне пришлось начинать… не видеть потоков было хуже, чем быть слепым. Проще было умереть – без вариантов. Я нашёл в одном старом гримуаре… инструкцию. Церковную. Не знаю, как такая книга оказалась в столь… нецивилизованном месте.
Он замолчал, прислушиваясь к тишине, которая стала ещё гуще.
– Это татуировка-фильтр. Инквизиторы наносят её себе на кожу черепа — чтобы видеть магов в толпе, отличать овец от волков. Сначала я наносил рисунок временно. Потом, много позже, переработал и… вживил. Сделал постоянным. Главное — я нашёл способ сделать его невидимым для чужих глаз. И я стал видеть. – В его голосе смешались триумф и усталость. – Мир заиграл. Он течёт, светится, дышит. Побочные эффекты есть, конечно. Пигментация радужки, например. Глаза зеленеют. Видимо взаимодействие с м-энергией, ничего не поделаешь. Пришлось делать капли, чтобы инквизиторы во мне не видели врага.
Дволк, закончив с пятой плитой, метнулся обратно к двери, вытирая окровавленный палец о балахон, в который их нарядили вместо мирской одежды.
– Что ещё из «побочек»?
– Эм… – Вен фыркнул. – Иногда фильтр сбоит. И я… перестаю видеть ткани, но не все. А иногда вижу только ауры, силуэты. И, должен сказать, почти всегда чертовски хочется видеть одежду. Особенно в присутствии духовных особ.
Дволк зажмурился, пытаясь стряхнуть нелепый образ.
– Ладно. А как ты, чёрт возьми, разобрался со всеми этими схемами?! Что это? Откуда ты знаешь, как это работает? И кровь… почему кровь? Это же под запретом!
Вен обернулся. Его зелёные глаза светились, как у кошки.
– Когда видишь потоки, начинаешь искать в них логику. Закономерности. И тогда… – он сделал паузу, и в ней звучало почти религиозное благоговение, – понимаешь, Джеймс Клерк Максвелл был гением межвселенского масштаба. Его уравнения, вся его электродинамика… Она работает. И здесь. Просто вместо электромагнитных волн — М-энергия. Контуры, которые я рисую — это не магия, Дволк. Это антенны. Резонаторы. Схемы. Я просто транслирую одну физику в другую. Но я не маг. У меня нет искры, чтобы запустить это волей. Мне нужен ключ. Органический катализатор. Мелки из кости, кожа животных и так далее. Кровь человека, как оказалось — идеальный проводник с уникальным резонансом. Может, поэтому она и под запретом — потому что превращает магию из дара в… технологию. Доступную всем.
Дверь под пальцами Дволка дрогнула. Не от ветра. От шагов. Лёгких, быстрых, синхронных.
– Вен! – его шёпот стал сиплым.
– Последние штрихи, – прошипел алхимик, сдвигая тяжёлый стул, чтобы скрыть рисунок на стене. Он чиркнул кресалом, зажёг короткую свечу и подставил её пламя под тонкую нить, натянутую в его пружинном механизме. – Держи их!
Держи их? У Дволка не было ни оружия, ни плана. Только дверь и отчаяние.
Белые фигуры появились в дальнем конце коридора. Четыре. Двигались беззвучно, плавно, как призраки. Под просторными балахонами могло скрываться что угодно — и монашеская ряса, и латы убийцы.
– Их четверо! Инквизиторы!
– Угу. Почти всё. Отходи от двери.
С ужасом Дволк наблюдал, как Вен лихорадочно сметает инструменты в саквояж и… задвигает его под тот же стол!
– Ты чего?! Их же найдут!
– Надеюсь, не успеют, — буркнул Вен, принимая позу задумчивого созерцателя перед мумией воина в восточных доспехах.
Дверь распахнулась. Четверо белых фигур вошли, заполнив пространство своим безмолвным присутствием. Дволк, пойманный на полупути между дверью и саркофагом, инстинктивно потянулся к лежащему на нём боевому топору — не для атаки, а чтобы хоть что-то держать в руках.
– На вашем месте я бы ни к чему не прикасался, – раздался спокойный, безэмоциональный голос.
Оба «гостя» резко обернулись. Говорил средний из четверых. Его лицо под капюшоном было скрыто тенью.
– Да я… только посмотреть, – пробормотал Дволк, отдергивая руку и опуская взгляд.
– Ни секунды в этом не сомневаюсь, – в голосе инквизитора прозвучала тонкая, ледяная усмешка. – Следуйте за нами. Немедленно. Вас требует Высший Конклав.
Вен покорно кивнул, бросив последний быстрый взгляд на свечу, что, как только догорит, пережжёт тонкую нить спускового крючка. Дволк, сжав кулаки, шагнул за ним.
Они вышли, оставив Зал Героев с тайными знаками и истекающим воском механизмом, отсчитывающим секунды до спасения или катастрофы.

Прав шёл по бесконечным коридорам жилого крыла, не глядя на роскошь фресок и позолоту. Его взгляд, обострённый после ночного пробуждения, сам выхватывал из резни на карнизах, из мелких сколов в камне, из причудливой игры утреннего света на полированном полу едва заметные знаки: изломанную стрелку, треугольник внутри круга, тройную точку. Его ноги поворачивали сами, следуя незримому маршруту, вшитому теперь в его восприятие. Это уже не удивляло — стало частью нового, тревожного порядка вещей.
Знаки привели его к невзрачной двери в келью одного из его наставников.
Обитель отца Иннокентия была поистине скромной. Деревянная кровать с тонким матрасом, грубый крестьянский стол и два стула под стать. Старый комод из светлого дерева. Единственная роскошь – это огромное окно во всю стену, заливавшее комнату светом и открывавшее панорамный вид на крыши и шпили Корвадона. Отсутствие каких-либо изображений святых, распятий или иных символов веры поразило Права, но он не посмел спрашивать о причинах.
Сам святой отец только что вернулся и готовился уйти вновь на заседание совета. Он сидел на краю кровати, ещё не одетый парадную мантию, и выглядел не просто усталым — измождённым. Тени под глазами были густыми, пальцы медленно разминали переносицу.
– У меня для тебя неутешительные новости, мой друг, — начал он, не поднимая головы. — Да, именно друг и никак иначе, не удивляйся. Я знаю, кто ты, в отличие от остальных членов совета. И если узнает кто-то ещё о том, что ты осенён Стражами и принят в Круг… тебя убьют быстро. Чтобы не дать ни единого шанса.
Слова ударили Права тише крика, но с силой удара в солнечное сплетение. Воздух вырвался из его лёгких коротким, глухим выдохом. Он почувствовал, как холодеют кончики пальцев, а привычная картина мира — Церковь как оплот, Стражи как её меч — дала трещину и посыпалась вниз, как разбитая мозаика. Отсутствие символов в келье теперь казалось не странностью, а зловещей подсказкой.
– Но почему? — голос Права звучал хрипло. — Разве Стражи не столпы Святого Престола?
– Столпы? — Иннокентий усмехнулся, и в усмешке не было ни капли тепла. — Ты лишь в начале пути и многое предстоит узнать. Не зря настоятель монастыря Святого Аполлинария возлагал на тебя все надежды. И жаль, что я не могу рассказать тебе больше здесь. — Он сделал паузу, его взгляд стал острым, колющим. — Но ты не должен доверять этой Церкви. Они — первые из врагов. Для нас. И для Хранителей, кем ты уже почти стал.
– Но… разве не служите Престолу вы и… — начал Прав.
– Нет! — резко, почти яростно отрезал Иннокентий. Он встал, подошёл к окну, спиной к гостю. Его плечи были напряжены. — Пока не сможешь понять этого здесь, — он стукнул кулаком по груди, где сердце, — а не здесь, — жёсткий взмах руки в сторону, где предположительно находился зал Конклава, — просто запомни. Каждое слово сейчас — петля. На моей шее. И на твоей.
Тишина повисла густая, как смола. Прав сглотнул. Раздражение от загадок клокотало внутри, но чувство опасности, исходящее от старца, было сильнее.
– А что с моими друзьями? — спросил он, меняя тему. Обстоятельства закрутили его, как песчинку в торнадо, и теперь он цеплялся за единственное, что имело для него ясный смысл.
– Одному из них было «откровение» в Часовне Безмолвия, — ответил Иннокентий, всё ещё глядя в город. — По этому поводу собирают внеочередной совет. Что с ним делать — никто не знает, но из Храма Радости его не выпустят. Второй теперь тоже обречён здесь остаться. Мир не должен знать этой тайны.
– Как я могу им помочь?
– Никак. — Ответ прозвучал как приговор. — А если попытаешься, инквизиция не пощадит. Тогда наше дело обречено. Я не могу этого допустить. Завтра ты встретишься с Папой, получишь благословение и задание в вольных землях. Это твой путь. Стражи скорее всего обещали тебе меч, но у меня лишь щит. — старец достал маленький, дешёвый кулачный щит и протянул его визитёру — В вольных землях он укажет дорогу.
– Святой отец, — голос Права стал твёрже, в нём зазвучала сталь паладина, а не растерянность неофита. — Моим друзьям нужно просто оказаться за пределами храмового комплекса. Хоть на шаг. Проблема куда больше, чем вы думаете.
Иннокентий медленно обернулся. Его взгляд, усталый и тяжёлый, впился в Права.
– Хорошо. У них есть время. Я… придумаю, как им помочь.
Прав слушал, и сквозь ровный, уставший тон старца пробивалось что-то иное — не звук, а скорее вкус фальши, горьковатый и металлический. Это было частью нового дара — чувствовать не истину, а её отсутствие. Иннокентий, будто уловив эту тихую вибрацию недоверия, вздохнул и исправился:
– Прости. Скажу прямо: их шансы почти равны нулю. Я посмотрю, что смогу сделать, хотя и не верю в успех. Теперь иди. Отдыхай. Подготовься к завтрашней встрече. И, прошу тебя, не лезь на рожон. Мне надо на очередной сбор совета — будем «решать», что делать с твоими друзьями.
– А что… могут решить? — спросил Прав, уже отворяя дверь.
– Оставят здесь. Поселят в уютном уголке, будут кормить, поить и держать под контролем. Здесь ничто не решается быстро. Значит, последуют ежедневные дискуссии и бесконечные обдумывания. Иди.
Прав вышел. Дверь закрылась за его спиной с мягким щелчком. Он зашагал, не разбирая дороги. В голове всё перемешалось: Хранители, шокирующее откровение о враждебности Престола, друзья в ловушке из-за какого-то «откровения», бесполезные намёки вместо ясности. Самое страшное было в ином: он не знал, чем это обернётся там, в реальности. Храм блокировал связь. Пока Дволк и Вен здесь, их настоящие тела — в коме. А что, если их убьют? Отключатся ли они? Или сознание навсегда останется в этом каменном мешке, а тела — в вечном сне?
Из боковой арки, словно тень, вынырнул монах в сером, поношенном одеянии. Он не сказал ни слова, лишь кивком показал следовать за собой. Это было к месту: Храм Радости был сложным лабиринтом, где без проводника легко было пропасть навсегда. Бесконечные лестницы, одинаковые коридоры, ответвления, ведущие в никуда… Прав быстро потерял счёт поворотам и ощущение направления. Монах впереди шёл беззвучно, не оборачиваясь, не отвечая на вопросы. Он был похож на бездушный механизм, запрограммированный на один маршрут: вперёд, вглубь каменной утробы.