Глава 14. Идеальный шторм, пробуждение и визит в к

Свеча догорела и тончайшая, натянутая как струна, нить лопнула с едва слышным щелчком. Высвободившаяся пружина с глухим ударом вдавила маленькую склянку прямо в вершину сложного рисунка на стене. Стекло хрустнуло, размазывая капли крови.
Всё замерло на долю секунды.
Затем каменная кладка под рисунком издала едва уловимый, на грани слышимости, писк — не звук, а вибрация, пробежавшая по стенам. Это был первый контур. Он не свистел для человеческого уха. Он возмущался в спектре М-энергии на ультравысоких частотах, в диапазоне энтропии и распада.
По всему Корвадону в один миг взвыли и забились в истерике все собаки. Лошади на конюшнях встали на дыбы, закатив безумные глаза и ломая стойла. Крысы рекой хлынули из подвалов. А каждый маг в радиусе лиги — от уличного заклинателя-шарлатана до учёного в Башне — схватился за голову от внезапной, режущей мигрени. Мир на мгновение дёрнулся, будто в лихорадке.
В Зале Воинской Доблести магические контуры, нарисованные костяным мелом и активированные кровью, вспыхивали один за другим холодным синеватым сиянием. Мраморная стена под схемой глухо стонала. По её поверхности, словно морозные узоры на стёклах, поползла паутина микротрещин с сухим, неумолимым хрустом. Каждая новая активированная петля схемы вбирала в себя энергию предыдущей, удваивая мощность. Напряжение росло не линейно, а в геометрической прогрессии. Камень держался, но был обречён. Он рассыплется в пыль ровно в тот миг, когда внутреннее давление превысит предел прочности, выпуская накопленный заряд наружу, но каждая секунда до разрушения камня увеличит мощность выброса энергии.
На площади перед Храмом Радости кипела обычная для полудня жизнь. Сотни паломников, торговцев, монахов и горожан образовывали живое, шумное море. Среди этой пестрой толпы несколько фигур выделялись неестественно — они были на целую голову, а то и две, выше остальных, а их плечи под грубыми паломническими балахонами невероятно широки. При входе в храмовый квартал стража, конечно, задержала этих «исполинов» для досмотра. Но под одеждой не нашли ни оружия, ни запретных артефактов — только грубую кожу да могучие мускулы. Пришлось пропустить. Великаны бродили совершенно разрозненно
Именно эти великаны первыми отреагировали на беззвучный зов. Не сговариваясь, они замерли, будто прислушиваясь к чему-то внутри. Затем их балахоны взметнулись в воздух, сорванные одним резким движением.
Преображение было стремительным и чудовищным. Кожа на телах потемнела, загрубела и с треском начала рваться, высвобождая выпуклые костяные пластины, сросшиеся в сплошной хитиновый панцирь. Из суставов и позвоночника вырвались короткие, острые шипы. Но страшнее всего была голова. Лицо, казалось, расползлось и стекло, как воск, обнажая то, что скрывалось под ним: маленькую, клиновидную голову, больше похожую на голову гигантского хищного насекомого, с парой фасеточных, мерцающих чёрным блеском глаз и мощными, щёлкающими жвалами.
Людей вокруг охватила первичная, животная паника. Раздался всесокрушающий вопль. Толпа рванулась прочь, давя и растаптывая тех, кто упал. Чудовища — кадавры — не нападали. Они лишь поворачивались на месте, издавая резкий, сухой треск, похожий на ломающиеся сухие ветки, умноженный в громкости. Звук был физически болезненным, он впивался в барабанные перепонки, заставляя людей зажимать уши и бежать ещё быстрее, сея вокруг себя чистый, неконтролируемый хаос.
Церковная стража сработала с вымуштрованной чёткостью. Ещё до того, как первый балахон коснулся земли, с главной колокольни ударил набат — тяжёлый, металлический голос тревоги, который тут же подхватили десятки других колоколов по всему кварталу. На зубчатых стенах, окружающих площадь, как из-под земли выросли арбалетчики в белых с золотом ливреях. А из арочных проходов уже выбегали пешие стражи, вооруженные алебардами и щитами, с грохотом строясь в сдерживающую линию между чудовищами и главными вратами Храма.
БОМ... БОМ.... БОМ...
Звуки вырвались в коридоры и были настолько мощными, что с каждым ударом колокола внутренности словно переворачивались.
При первых же ударах монах аж присел и замер.
– Вторжение! - взвизгнул серый балахон, - Брат крестоносец, прошу, поспешите, я должен вас отвести.
– НЕТ! Веди к месту, где бой!
Глаза из-под балахона сверкнули зло, но Права это не волновало.
БОМ… БОМ…
Гул набата бился в висках, в такт яростным ударам сердца. Прав бежал, повинуясь не разуму, а спинномозговому рефлексу воина — туда, где пахнет дымом и сталью. Он не думал, почему высадил плечом именно эту, неприметную дверь. Дерево поддалось с сухим треском, и он влетел в следующий коридор, едва не поскользнувшись на отполированном камне.
И замер.
Впереди, к очередному повороту, шли трое. Двое в безупречно белых балахонах инквизиторов командного состава — их позы, сцепленные за спиной руки, выдали в них не стражей, а советников, элиту. А между ними — фигура в одеянии цвета пепла и зимнего неба. Тёмно-серая, тяжёлая мантия, отороченная по краям узким галуном тусклого серебра.
Но глаза Права, обострённые «пробуждением», видели другое.
Он видел плетение. От двух инквизиторов тянулись ровные, тугие нити волевой энергии — белые, с золотой искрой. А от «серого»… От него расходилась аура тяжёлая, густая, как чёрный мёд. Она не светилась — она поглощала свет вокруг, колыхалась мерзковатыми волнами. Это был не просто маг. Это было нечто мощное, древнее и насквозь пропитанное холодной, расчетливой опасностью. По спине Права пробежал ледяной мурашек, а в уголке глаза дёрнулся нерв.
— СТОЯТЬ! — его голос, сорвавшийся на рык, гулко отдался в каменном мешке коридора.
Трое обернулись. Лица инквизиторов отразили лишь высокомерное недоумение. Взгляд «серого», противный и неживой, как у змеи, скользнул по Праву. И в памяти что-то щёлкнуло.
«Я его видел». Мысль ударила, как током. Мозг лихорадочно прокручивал кадры хаоса: Дефенгор, дым, звон стали… Стена. Простой крестьянин с бурдюком воды, с покорно опущенным взглядом. Но потом… потом он не просто выглядывал из-за укрытия. Он выцеливал. Его взгляд был не любопытным, а аналитическим, напряжённым, сканирующим диспозицию на стене. Это был взгляд разведчика.
— Лечь на пол! Немедленно! Руки за голову! — скомандовал Прав, делая шаг вперёд и принимая боевую стойку, хотя в руках у него ещё не было оружия.
На лицах инквизиторов вспыхнуло возмущение. Но «серый» действовал быстрее. Ни тени колебания. Его рука в широком рукаве рванулась вперёд — не для жеста, а для броска. Не оружие — перстень на его пальце, крупный камень цвета запёкшейся крови, полыхнул изнутри ало-чёрным сиянием.
Прав инстинктивно рванулся в сторону, припав к стене. Заклятье просвистело в сантиметре от его плеча, оставив в воздухе едкий запах озона и тлена. Оно ударило в сопровождающего.
Эффект был не взрывным, а разъедающим. Балахон и плоть под ним не разорвало — они будто осыпались, превратились в дымящуюся, быстро расползающуюся жижу. От человека за секунду осталось лишь тёмное, бесформенное пятно на стене и короткий, обрывающийся хрип. Смерть пришла не от силы удара, а от мгновенного, тотального распада.
Инквизиторы, остолбенев от ужаса, даже не успели среагировать. «Серый», не глядя отбросил руки в их стороны — короткий, хлёсткий жест. По воздуху ударила невидимая дубина сдавленного воздуха. Инквизиторы рухнули на камни, словно подкошенные, с глухим стуком черепа о плиты.
Маг даже не взглянул на результаты своей работы. Его глаза на миг встретились с взглядом Права — и в них не было ни злобы, ни торжества. Только холодная констатация: помеха. Затем он, подхватив полы мантии, метнулся в боковой проход с противоестественной для его возраста и одеяния скоростью, растворившись в полумраке.
Догонять было безумием. Вместо этого Прав присел рядом со одним из инквизиторов. Тот дышал, хрипло и прерывисто. «Возложение рук» — ладонь на грудь, где под тканью бешено стучало сердце. Короткая, выжатая сквозь зубы молитва — не церемониальная, а искренний порыв к Свету, просьба о силе. В грудь раненого влилась тёплая волна. Инквизитор ахнул, его веки затрепетали и открылись, полные боли и шока.
Прав приставил лезвие короткого меча к его горлу, не нажимая, но давая ощутить холод стали.
— Кто это был? — его голос был низким и густым от напряжения. — Почему вы, инквизиторы, сопровождали мага?
Инквизитор попытался выдохнуть что-то дерзкое, но боль скрутила его. Глаза, полные непонимания и ярости, вытаращились.
— Мага?.. Ты… ты хоть понимаешь, на кого поднял меч, еретик? — он захрипел, и в его хрипе сквозь боль пробился настоящий, животный ужас. — Это… Камерленго  Его Святейшества. Личный легат Папы.
— Да? — Прав наклонился ближе, и его голос стал ледяным и ясным. — И у вашего Камерленго так принято? Швыряться заклятьями распада в служителей Храма и размазывать своих же по стенам? Он кивнул в сторону тёмного, дымящегося пятна, бывшего человеком.
Вопрос повис в воздухе тяжелее любого обвинения. Прав увидел, как в глазах инквизитора борьба боли, страха и догмы на миг сменилась чистым, первобытным ужасом перед тем, что он только что увидел, но не может принять.
Не дожидаясь ответа, Прав встал. Он не был ни судией ни палачом. Одного взгляда на это пятно-доказательство, на лицо инквизитора, на пустоту в конце коридора, куда сбежал «серый», было достаточно.
Паладин развернулся и рванул к выходу во двор, к хаосу. К единственному месту, где этот новый, перевёрнутый мир ещё имел хоть какой-то смысл. Он только что прикоснулся к самой сердцевине лжи, и от этого прикосновения у него горели ладони.
Прав вырвался на открытое пространство — внутреннюю площадь Циркумференции , сердце храмового квартала. В мирное время здесь толпились сотни, если не тысячи паломников, привлечённых легендарной Стеллой Искупления в центре. Теперь площадь была котлом. Люди метались, давили друг друга, вопили. А среди них, как тёмные рифы в бушующем море, двигались они.
Кадавры.
Их было с десяток. Они не рвали толпу, как дикие звери. Они методично, почти с холодным расчётом, прореживали её, разбрасывая людей ударами своих хитиновых лап, оглушая тем трескучим, разрывающим сознание звуком. Краем сознания Прав отметил эту тактическую странность — они сеяли панику, а не убивали. Но мысль была тут же сметена яростью и другим, куда более леденящим ощущением.
По его спине, от копчика до шеи, пробежал знакомый, мерзкий холодок. Тот самый, что он чувствовал в монастыре во время пробуждения. Запах тлена, смешанный с озоном, ударил в нос. Это была не просто биология. Это была скверна. Магия, но перевёрнутая, гниющая.
Что за враги? Чья форма?
Его размышления оборвал гортанный рёв. Пятеро инквизиторов из головного дозора, молодые и горячие, пренебрегли первыми сигналами труб. Вместо того чтобы ждать построения, они с кличем рванули вперёд, рассекая толпу, стремясь добраться до чудовищ в одиночку. Это была фатальная ошибка.
Они врезались в пространство между двумя кадаврами, и те среагировали с пугающей синхронностью. Не пытаясь схватить, они развернулись и ударили. Не лапами — боевыми отростками на предплечьях, острыми и твёрдыми, как алебарды. Удары были короткими, точными, убийственными. Один инквизитор был отброшен назад со сломанной грудью, другой рухнул с рассечённым горлом. Третий попытался прикрыться щитом — хитиновый шип пронзил стальное покрытие и лёгкие за ним. Всё заняло меньше десяти секунд. Белые балахоны мгновенно пропитались алым.
И тут над хаосом, чистый и властный, взмыл звук серебряной трубы. Один протяжный, повелительный тон. Затем другой, отзывающийся с противоположной стены. Сигнал был ясен любому обученному воину и звучал как удар хлыста: «Стоять! Держать строй!»
Кто-то сверху, с высоты колокольни или командных галерей, видел поле боя целиком. И он отдавал приказы, понимая, что лобовая атака против кадавров без строя - самоубийство
Прав прижался к каменному косяку ворот, сжимая кулаки. Он был безоружен. Друзья где-то в каменных недрах храма. А перед ним — неизвестный враг, применяющий запретную магию прямо в сердце Святого Престола.
Инквизиторы сомкнули строй, щиты вперёд, алебарды в положении для колющего удара над плечом. Это был живой, молчаливый барьер из стали и белого полотна. Наиболее сообразительные из уцелевших в панике паломников — те, у кого инстинкт самосохранения пересилил оцепенение, — рванулись к этой линии. Их пропускали в узкие интервалы, молча размыкая щиты и тут же смыкая их вновь, как стальную челюсть. Пройдя за черту, люди не шли дальше — они падали на колени или спину прямо на камни, задыхаясь от рыданий, откашливаясь от пыли и страха. Некоторые хватали друг друга за одежду, трясли, пытаясь узнать родное лицо в искажённой ужасом маске. Но большинство просто лежали, уставившись в небо или встряв в каменную плиту перед собой — их сознание ещё было там, в давке, среди треска костей и хитиновых щелчков.
Появились церковники в серых, простых рясах — братья-госпитальеры с суровыми лицами и холщовыми сумками, полными бинтов, ножниц и бутылей с едкой антисептической настойкой. Они молча принялись за работу: переворачивали раненых, туго перевязывали окровавленные конечности, заставляли глотать обезболивающие отвары. Крики ужаса постепенно стихали, сменяясь стонами боли и глухими всхлипами. Площадь очищалась, обнажая истинную картину побоища.
Алая от крови погибших инквизиторов брусчатка была усеяна телами. Но это были не воины, а мирные люди. Те, кого затоптали, задавили, сломали в первом порыве безумного бегства. Они лежали тихо или тихо стонали, и их неподвижные или дёргающиеся тела были куда страшнее, чем десяток кадавров, что теперь стояли посреди опустевшего пространства.
Твари, наконец-то избавившись от помехи в виде мечущейся толпы, обернулись к стройному ряду белого барьера. Они не бросались в атаку. Они, казалось, изучали противника, их маленькие чёрные глаза-бусины скользили по щитам, копьям, лицам под капюшонами. Они чувствовали угрозу. Медленно, с чёткой, почти военной дисциплиной, они стали выстраиваться в свою собственную линию — широкую, рассредоточенную, чтобы избежать скученности. Убегать они не собирались. Они пришли не за парой сотен беззащитных жертв.
Никто пока не думал, что это за твари и откуда. И уж точно никто не заметил, как в первые мгновения паники, ещё до удара набата, группа невзрачных, одетых как крестьяне людей выскользнула за арку второстепенных ворот и растворилась в лабиринте улочек. Теперь они стояли, прислонившись к глухой стене одного из зданий в сотне шагов от площади. Их глаза были закрыты, лица расслаблены и пусты. Только пальцы одного из них чуть шевелились, будто перебирая невидимые нити. Их пустельга, запущенная с крыши в момент начала хаоса, сейчас парила высоко над площадью, и через её острые глаза наблюдатели видели всю диспозицию: строй инквизиторов, кадавров, кучки раненых и одинокую фигуру крестоносца в тылу.
— Как они появились? — невольно высказал свою мысль Прав. Его оттеснили от первых рядов свежими силами, а затем и вовсе мягко, но недвусмысленно отвели вглубь строя, где стояли резервные шеренги. Время работало на Церковь — подкрепления стягивались с каждой минутой. Но кадавры, казалось, этого не замечали или их это не волновало. Они просто ждали.
— Их укрыли среди паломников, брат, — ответил церковник-госпитальер, не отрываясь от раны на спине женщины. Его пальцы, залитые кровью, уверенно затягивали узлы. — Вошли людьми. А личину сбросили, когда добрались до самого сердца. — Он на мгновение поднял взгляд на Права, и в его глазах читалась не злоба, а холодная, аналитическая ярость. — Тактика.
— Но как? — не унимался Прав. — Разве нечисть может выжить в святом месте? Прямо здесь, под взглядом Всевышнего?
Монах не ответил. Женщина в его руках бледнела, её дыхание стало поверхностным и хрипящим. Но помощь подоспела — двое других госпитальеров уже несли носилки.

В Зале Героев напряжение в контуре достигло критической точки. Мраморная стена под схемой не выдержала. Она не треснула — она распалась. Не с грохотом обвала, а с сухим, высоким звуком лопающегося хрусталя, умноженным в тысячу раз. Камень на месте рисунка рассыпался в мелкую, горячую пыль, высвободив сконцентрированную в нём энергию.
Огромный, слепящий сгусток М-силы, скрученный в тугой вихрь, вырвался наружу. Но вместо хаотичного взрыва он, повинуясь жёсткой геометрии пятиконечной звезды Вена, разделился. Пять лучей-ответвлений, похожих на молнии цвета тёмной меди, метнулись в разные стороны зала. Каждая безошибочно нашла свою цель — одну из пяти сложных диаграмм, нарисованных кровью и мелом под каменными плитами алтарей.
В тот же миг весь мир застонал.
Это был не звук. Это было ощущение, пронизывающее всё насквозь. Земля под ногами затрепетала низкой вибрацией. Камни стен завыли тонким, скрежещущим плачем. Деревянные балки где-то наверху заскрипели, словно от невыносимой боли. Даже воздух стал густым и горьким, наполненным вкусом ржавого металла и праха. Казалось, стонет само небо, давящее на крышу зала.
Некромантия.
Самое противоестественное, самое ненавистное миру проявление магии — чистый, управляемый прилив энтропии. Альфа и омега вселенной – закон распада и созидания, возведённый в абсолют и направленный строгой схемой. Этот «звук» был слышен теперь всем. Простые люди в миле от Храма вздрагивали, чувствуя необъяснимый, леденящий душу ужас. А для магов, чьё сознание открыты потоку М-энергии, это подобно вкручиванию раскалённой кочерги прямо в мозг. Слабейшие теряли сознание, у иных начинались конвульсии.
Пять лучей, достигнув диаграмм, не погасли. Они впитались в них, заставив сложные узоры вспыхнуть багровым, нездоровым светом. А затем собранная, сфокусированная и усиленная энергия устремилась вверх — в необычные, чуть влажные на ощупь камни, которые Вен аккуратно разместил на груди каждого из избранных нетленных героев.
«Зеркала Души».
Артефакты отозвались мгновенно. Их глянцевая поверхность заколебалась, будто жидкая ртуть, а затем начала втягивать в себя багровые потоки, как губка. Но они не накапливали энергию. Они служили шлюзом, проводником, последней инстанцией ритуала. Хранимая в них матрица — сжатый до немыслимой плотности отпечаток чужого сознания, памяти, души — пришла в движение под напором чудовищной силы.
И в этом была гениальная, кощунственная простота плана Вена.
Для активации «Зеркала» требовался ритуал. Сложный, многочасовой, с участием нескольких опытных магов, которые должны были в унисон концентрировать М-энергию, удерживать её в хрупком равновесии, пока мощь не достигнет нужного пика для «прожига» барьера между материей и записью. Это было искусство, требующее тончайшего контроля и колоссальных личных сил.
Вен обошёл это требование. Хладнокровно и инженерно.
Он заменил живых магов — на схемы. Их точную, неумолимую геометрию, выверенную по законам резонанса, а не воли. Он заменил их личную силу и выдержку — на вековую прочность мраморных плит Храма Радости. Священный камень, веками впитывавший молитвы и энергию веры, стал идеальным конденсатором и буфером. Он выдержал ту чудовищную нагрузку, от которой сгорели бы мозги и лопнули сосуды у десятка чернокнижников.
Тело мага — хрупко. Камень — нет. Вен просто направил реку энергии по подготовленному руслу и позволил древней кладке Храма принять на себя всю обратную отдачу, весь сокрушительный удар реальности, пытающейся воспрепятствовать такому надругательству над природой.
И когда камень не выдержал и распался, это был не провал. Это был сигнал. Пик мощности был достигнут. Запасённая и многократно усиленная энергия ринулась в «Зеркала», выполняя работу, на которую обычно уходили дни и жизни.
И сила начала вливаться. Не в воздух, не в камень. В холодную плоть, в окаменевшие ткани, в пустые черепные коробки древних героев. Уникальность этих тел была в том, что Церковь сама, веками, готовила их в идеальные сосуды. Тысячелетия сюда стекались паломники. Их искренние молитвы, их вера, их надежды — всё это был чистый поток М-энергии, который методично, день за днём, вливался в нетленные мощи. Энергия не просто сохраняла ткани от тлена — она шлифовала их на клеточном уровне, доводя до состояния, недостижимого для живой материи. Это были не просто мумии. Это были крипты, биологические капсулы, заряженные до предела священной силой и законсервированные в момент наивысшего духовного подъёма.
Им не хватало лишь одного — искры. Чужой, неоспоримой воли, которая совершила бы последнее, самое страшное таинство: вытеснила бы древнюю, уснувшую душу и заняла её место.
Некромантский ритуал Вена достиг своей кульминации. Он не оживлял мёртвое. Он проводил замещение. Перезапись. Матрица сознания из «Зеркала» — чужая, мощная, целеустремлённая — пошла по подготовленным, идеальным нейронным путям, как ключ в сложнейший, но идеально подогнанный замок.
В Зале Воинской Доблести что-то, что должно было спать вечно, начало открывать глаза. И открывало их не с благоговением святых, а с холодным, расчётливым сознанием пришельца, только что вырванного из небытия и помещённого в тело легенды. Веками ковавшийся меч Церкви был вынут из ножен. Но рука, сжимающая его рукоять, принадлежала другому хозяину.

Тварям во дворе, наконец, надоело ждать.
Они бросились в атаку не рывком, а единым, стремительным скольжением, будто их тянула вперёд невидимая пружина. Инквизиторы, как по сигналу, сделали глубокий вдох и единым хором выдохнули слово. Не песню — единый, резонирующий слог, взятый на высокой, вибрирующей ноте. Воздух перед их строем загустел.
Прав почувствовал это физически: вихри невидимой силы завертелись, сплетаясь в плотное, пульсирующее полотно — стену из сжатого воздуха и воли. Первый кадавр, влетевший в него на полной скорости, словно ударился о скалу. Раздался глухой, костный хруст. Тварь отбросило назад, она рухнула на плиты и забилась, царапая камень когтями, будто её придавило невыносимой тяжестью. Остальные откатились, оглушённые, и вновь выстроились в линию. Теперь они лишь тихо шипели, пар из их жвал смешиваясь с пылью.
Церковники, не прерывая низкого, гудящего гула, сделали шаг вперёд. Ещё шаг. Их строй двигалась, выдавливая тварей к глухой каменной стене, на парапете которой уже стояли, недвижимы, как статуи, десятки арбалетчиков. Болты с широкими наконечниками взведены. Исход казался предрешённым.
Прав сжимал кулаки, с ненавистью глядя на отступающих кадавров. Он ждал того мига, когда они переступят незримую черту — дальность уверенного выстрела. И именно в этот момент за его спиной прокатилась волна изумлённых, приглушённых возгласов.
Он обернулся.
Из массивных дверей зала Капитула, одного из старейших зданий площади, выходили воины. Не строем. Каждый — сам по себе, тяжёлой, уверенной поступью.
Первым появился низенький крепыш, ширина плеч которого почти равнялась его росту. На нём были потёртые, но прочные кожаные доспехи, отороченные мехом волка. Лицо скрывал куполообразный шлем с глухой металлической маской, в прорезях которой ничего не было видно, кроме темноты. В каждой руке — изогнутая сабля, за спиной — маленький круглый щит.
За ним — гигант, на голову выше самого Права. Его тело с головы до ног было заковано в полный латный доспех старинного, угловатого покроя. Сталь на солнце сияла так ослепительно, что на неё было больно смотреть. В руках он нёс огромный двуручный меч, матовым клинок которого словно вобравшим в себя весь свет, и лишь руны вдоль него пламенели отражённым огнём. На груди на толстой цепи висела стальная клеть, а внутри неё пульсировал холодным, голубым сиянием кристалл «Жадины» величиной с кулак.
Они выходили один за другим. Всего пятеро. В коже, кольчугах, пластинчатых нагрудниках, с саблями, мечами, боевыми молотами, секирами. У некоторых были щиты, у других — нет. Они не смотрели ни на кадавров, ни на инквизиторов. Они смотрели сквозь них.
И тут серые рясы госпитальеров повалились на колени как подкошенные. Послышался сдавленный плач, прерывистые молитвы: «…снизошли… по молитвам нашим… святые воины…»
Инквизиторский хор дрогнул. Стройное пение сперва превратилось в разноголосицу, а затем и вовсе смолкло, заглушённое благоговейным ужасом. Даже раненые перестали стонать. Воцарилась абсолютная, давящая тишина, в которой слышалось лишь тяжёлое дыхание и бешеный стук сердец.
Первым очнулся тот, чей голос привык властвовать над тишиной.
— Братья и сёстры! — разнёсся чистый, металлический голос с главного балкона базилики.
Прав вздрогнул и поднял голову. На огромном балконе, под резным каменным навесом, стоял сам Генрих IX в белых и золотых одеждах, окружённый кольцом ошеломлённых кардиналов. Лицо Папы было бледно, но голос не дрожал.
— Великая благодать снизошла на Ауриду! — провозгласил он, и его слова, усиленные акустикой площади, падали на толпу, как камни. — В ответ на дерзость Тьмы, посягнувшей на самое святое, очнулись от вечного сна те, кто веками хранил наш покой! Герои Первой Эпохи восстали, дабы вести легионы Света против орд скверны!
Прав не слушал. Его взгляд метнулся по балкону, выискивая, цепляясь. И нашёл — в самом дальнем углу, за спинами двух кардиналов, стояли Дволк и Вен. Их окружали четверо инквизиторов в простых, но безупречно чистых рясах. Друзья выглядел подавленными, плечи Вена были сутулы, Дволк стоял, уставившись в пол. Они были живы. Они были здесь. И как, чёрт возьми, их отсюда вытащить? Какой момент улучить?
Его мысли разорвал звук.
Над площадью разлился вой. Не животный, а душераздирающий, многослойный, в котором смешалась ярость, отчаяние и древняя, вселенская ненависть. Выли кадавры, и этот вой был физическим оружием. У Права кровь буквально застыла в жилах. Руки и ноги налились свинцом, в груди поселился ледяной ком безнадёжности. Эффект был страшнее и глубже, чем пение инквизиторов — он бил не по телу, а по душе.
В ответ зазвучали с балкона молитвы укрепления духа. Слова лились красиво и складно, но были… пусты. Никакой волны утешения, никакой духовной брони не последовало. Ужас продолжал точить сердца. «Жадина» поглотил святые слова, превратив их в бесполезные звуки.
Прав не стал тратить время на общие молитвы. Он знал другие приёмы — тихие, личные техники паладина, заточенные под волю. Он заставил диафрагму работать, вытолкнул из лёгких застывший воздух, сосредоточился на точке гнева в груди — чистом, ясном гневе за друзей. Свинец в конечностях начал отступать.
Похоже, инквизиторы в строю тоже владели своими секретами. Их ряды дрогнули, но не рассыпались. Они едва успели поднять щиты, когда оглушённые собственным воем, словно обезумев от появления «святых», кадавры вновь рванули в атаку.
На этот раз — на прорыв.
Удар приняли на щиты. Скрежет, крики, звон стали. Строй прогнулся, но удержался. Тварей было меньше, но они бились с отчаянием загнанных зверей.
«Святые воины» пришли в движение.
Они прошли вперед. Мимо лежащих на камнях раненых, которые с надеждой тянули к ним руки. Мимо ошарашенных госпитальеров. Они шли ровным, неспешным шагом прямо на строй инквизиторов, который стоял щитами и копьями к кадаврам, ожидая очередного натиска с той стороны.
Церковники даже не сразу поняли, что происходит у них за спиной. Первым сигналом был не крик, а тень — огромная, перекрывающая солнце. Гигант в латах был уже рядом. Его двуручник взметнулся и обрушился вниз не на щит, а поверх щита, на шлемы и плечи тех, кто даже не успел развернуться.
И тут Прав понял: это была не помощь! Это была зачистка. И у него, возможно, оставались секунды... Он ошибался. Секунд не было.
Удар был рассчитанным, сокрушительным. Не было звонкого грохота — был глухой, костный хруст. Два инквизитора рухнули, их позвоночники переломаны тяжестью удара, который они даже не видели. Низенький крепыш проскользнул в образовавшуюся брешь. Его сабли не сверкали — они жужжали, как крылья хищных насекомых, вскрывая кольчуги на спинах, подрезая подколенные сухожилия. Он не сражался — он калечил, методично лишая людей возможности стоять и держать оружие.
И в этот миг, воспользовавшись паникой и развалом строя, кадавры рванули вперёд. Теперь они проявили всю свою истинную прыть. Они врезались в дезорганизованную массу уже не с фронта, а с флангов. Их шипастые конечности молотили по незащищённым бокам, жвала впивались в шеи, они опрокидывали и давили.
Хор дисциплины превратился в какофонию агонии. Строй, ещё секунду назад казавшийся несокрушимым, рассыпался как карточный домик. Белые балахоны алели. Инквизиторы гибли, зажатые в тиски между холодной, бездушной эффективностью «героев» с тыла и звериной яростью кадавров с фронта.
На балконе воцарилась мёртвая тишина. Проповедь Папы застряла у него в горле. Его лицо, ещё мгновение назад сиявшее торжеством, стало пепельно-серым. Он видел не чудо. Он видел кошмар. Его святые, его легенды — вырезали его лучших воинов со спины, с убийственной, презрительной лёгкостью.
А Прав, прижавшись к стене, сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони. Его друзья были на том балконе, всего в пятидесяти шагах от этого ада, но отделённые пропастью хаоса. И этот самый хаос, этот абсолютный, беспрецедентный разгром, был теперь его единственным шансом. Пока все смотрели на резню на площади, пока охрана на балконе была парализована ужасом, — может быть, именно сейчас...

Дволка и Вена вели по коридорам четверо инквизиторов. Это была излишняя мера предосторожности против безоружных людей, но как демонстрация власти — неоспоримая. Сам их размеренный шаг, плотное кольцо и руки на эфесах мечей подавляли волю. Они уже почти подошли к массивным дверям зала конклава, когда настиг первый удар набата.
Звук, гулявший по каменным коридорам, заставил всю группу замереть. Инквизиторы насторожились, повернули головы, пытаясь определить направление угрозы. «Писк» первого контура остался для них неслышимым, но его последствия были очевидны: тяжёлые дубовые двери распахнулись изнутри, и из зала стремительной, почти бегущей толпой вывалились иерархи Церкви в белых и пурпурных одеждах. Они, не глядя по сторонам, проскочили мимо конвоя и исчезли в боковом проходе, ведущем к внутренним галереям.
Инквизиторы замешкались, потеряв инструкции. Вен, изображая робкую неуверенность, тут же подсказал:
— Может, за ними? Они же нас вызывали…
Главы расчёта — пожилой инквизитор с шрамом через бровь — метнул оценивающий взгляд на пустующий зал конклава, затем на спины удаляющихся кардиналов. Кивнул. Четверо стражей, почти сбиваясь с ног, устремились вслед за высшим духовенством.
Они привели пленников на огромный балкон с видом на главную площадь — ту самую, откуда Папа обращался к пастве. Сейчас Генрих IX в сияющих бело-золотых одеждах стоял у парапета, и на его лице застыло не торжество, а недоумение, переходящее в шок. Он наблюдал не за чудом, а за святотатством. А рядом, на площади, стояли, выстроившись, те, кого он только что в сердцах назвал «пробудившимися героями».
Святые отцы позади него что-то горячо, но тихо обсуждали, жестикулируя. Четверо инквизиторов, выполнив долг, подались вперёд, к краю балкона, чтобы разглядеть детали невиданного зрелища.
Именно в этот момент Вен и Дволк перестали выглядеть растерянными. Вся вялость исчезла. Алхимик что-то коротко сказал, Дволк кивнул и сделал чёткий шаг, вставая ему за спину, прикрывая собой от остальных. Со стороны это могло выглядеть как испуг.
— Стой за спиной, чтобы не попасть под руку, — прошептал Вен, почти не шевеля губами. — И не дай никому ко мне подойти. Никому.
Дволк мысленно прикинул: четверо инквизиторов. Он сможет удержать их, от силы, на пару секунд. Остаётся надеяться, что Вену этого хватит. Но почему по спине снова предательски бежит холодок?
Алхимик уже действовал. Из складок балахона он вынул чёрный, обугленный на вид мел, и быстрыми, уверенными движениями нанёс на полированную деревянную дверь балкона двойное кольцо, в центр вписав простой квадрат, а сверху и снизу — по одной угловатой руне. Затем он сжал свой ранее проколотый палец и выдавил на рисунок единственную, тёмную каплю крови, впечатав её точно в верхнюю руну. После этого он прикрыл дверь так, чтобы нанесённый узор был обращён в сторону иерархов и инквизиторов, тогда как сами остались за дверью.
Раздался звук — не громкий, но отчётливый. Не щелчок, а скорее хлопок сдавленного воздуха.
Все присутствующие на балконе, кроме Вена и Дволка, рухнули. Кардиналы и Папа осели на пол как подкошенные. Инквизиторы, благодаря боевой выучке, не потеряли сознание полностью — они лишь тяжело опустились на колени и локти, их тела стали ватными, непослушными, мышцы отказывались повиноваться воле. Они пытались подняться, хрипели от напряжения, но не могли.
Вен сделал шаг вперёд. Медленно, с непривычной для него торжественностью, он глубоко вдохнул и замер. Затем стряхнул с плеч грубый балахон. Ткань упала на пол. На нём осталась лишь простая льняная набедренная повязка.
Откуда? — мелькнуло у Дволка. Им же не выдавали ничего подобного…
И тогда он увидел нож, что торчал за поясом повязки товарища. Простой, грубый, с потрёпанной деревянной рукоятью, которая, казалось, вот-вот рассыплется. Но Дволк узнал его. Не просто видел — он знал его. Месяц, может больше, он почти каждую ночь во сне вырезал этим самым ножом маленькие деревянные фигурки, которые потом оживали и строили причудливые замки из всего, что попадалось под руку.
Мысль о ноже захватила его на долю секунды, и он пропустил момент, когда Вен начал движение. Алхимик уже шагал к беспомощно лежащим иерархам. Дволк не был тем, кто, разинув рот, наблюдает за событиями. Он — человек действия. Пока Вен шёл к Папе, механик метнулся к инквизиторам. Его мощные удары кулаком в висок или основание шеи были жёсткими, точными, без лишней жестокости. Нокаут. На время. Четыре тела обмякли окончательно. Он понимал — второго такого шанса не будет.
Тем временем Вен наклонился над Генрихом IX. Он не убивал. В его руке тот самый нож блеснул тускло. Быстрым, точным движением он сделал мелкий надрез на тыльной стороне ладони Папы. Затем перешёл к следующему кардиналу — надрез на лбу у линии волос. К следующему — на щиколотке. Он метил их. Казалось бы, беспорядочно, без системы: рука, спина, нога, грудь. Двенадцать легатов и сам Папа получили свои неглубокие, почти безобидные ранки.
Внизу, на площади, в этот миг «герои» нанесли свой первый, сокрушительный удар в спину инквизиторскому строю. Хаос, крики и звон стали долетели и сюда.
Дволк, закончив с охраной, не мог не заглянуть за парапет. Он на миг залюбовался. «Герои» действовали с пугающей, бесчеловечной эффективностью, используя каждый грамм преимущества в доспехах, оружии и факторе внезапности. Численное превосходство инквизиторов таяло на глазах. И кадавры, почуяв слабину, рвались в бой с новой яростью.
Среди отдающейся паникой, но уже опустевшей от основной толпы площади, Дволк заметил одинокую, знакомую фигуру. Прав. Он стоял, ошарашенно переводя взгляд с кровавой бойни внизу на балкон, где творилось не менее немыслимое. В какой-то момент их взгляды встретились через десятки метров хаоса и дыма. В глазах Права читался немой вопрос: «Что, чёрт возьми, происходит? И что дальше?»
– Да я сам в шоке. - сквозь зубы проворчал Дволк, будто друг его мог услышать. При этом, если Прав только зритель, механик буквально в эпицентре самых загадочных событий.
А Вен, закончив свою работу, выпрямился. Он посмотрел на свои окровавленные пальцы, затем — на нож в руке. Лезвие, казалось, жадно впитало в себя несколько капель святой крови. Оно выглядело теперь чуть темнее, чуть… живее.
Дволк, словно в замедленной съёмке, видел, как Вен делает шаг к Папе. Он не наклонялся. Он присел, одним резким движением схватил Генриха IX за седые волосы, приподнял его безвольную голову и всадил нож прямо под грудную клетку, в солнечное сплетение. Удар был коротким, точным, профессиональным.
И в этот миг мир для Дволка перевернулся.
Он больше не видел людей, одежд, камня. Он видел… плетение. Пол балкона был ковром из перепутанных, светящихся нитей. Большинство — белые, серые, тускло-золотые. Но тело Папы было горящим узлом из багрово-красных и глубоких фиолетовых волокон, туго перекрученных в тугой, пульсирующий клубок. Таких же — ещё двое среди кардиналов. А Вен… Вен стоял в этой цветной чаще пустотой. Чёрный, беззвучный провал в сияющей ткани реальности. И его нож был таким же — тёмной дырой, точкой абсолютного ничто.
Лезвие вошло в центр красно-фиолетового клубка. И всё задергалось. Все нити этого узла разом вытянулись, натянулись до звона, будто струны, и резко, с сухим треском, начали сматываться, втягиваясь в черноту ножа. Металл, казалось, впивал их в себя. Он начал светиться изнутри тусклым, зловещим багрянцем. Дволк видел, как из деревянной рукояти выползла и тут же впрыгнула в ладонь Вена тонкая, извивающаяся струйка — чёрная, как ночь, и усыпанная внутри мелкими, алыми, как капли крови, искорками.
Остальные «узелки» на полу сжались от ужаса, съёживаясь в дрожащие шарики.
Второй удар нашёл свою жертву. И в третьего кардинала нож вошёл через несколько секунд. С каждым — тот же кошмарный ритуал поглощения. С каждым — нож светился всё ярче, а по руке Вена вверх, к локтю, ползла уже не струйка, а речка того чёрного, искрящегося потока.
Механик не думал о магии. Его мозг, даже в этом безумии, искал механику. Происходит передача. Некий энергоноситель. Нож — проводник. Вен — приёмник. Но что он принимает?
И тогда пришло озарение, холодное и ясное: Он убивает не всех. Только красных. Только фиолетовых. Кто они?
Третий клубок исчез, втянутый в ненасытную черноту.
Вен отступил на шаг. Он изменился. Тело было тем же, но глаза… Глаза были как два ночных неба, в которых вместо звёзд кружились и взрывались крошечные красные сверхновые. В них не было разума. Была только всепоглощающая жажда. Жажда продолжать. Жажда резать. Жажда поглощать.
— Вен! — крикнул Дволк. Его собственный голос прозвучал в этой новой реальности глухо, приглушённо. — Остановись! Отдай мне нож!
Алхимик медленно повернул к нему голову. Его взгляд был пустым, но нацеленным, как у хищника, учуявшего движение. Кривое, теперь раскалённое докрасна лезвие дрогнуло и развернулось, нацеливаясь уже не на кардинала, а на Дволка. Вен сделал шаг вперёд.
Видение стало таять. Цветные нити померкли, сплавились, превращаясь обратно в тела, в одежды, в камень. Но Вен не изменился. Его глаза оставались чёрными безднами с красными искрами. Безумие на его лице было осязаемым. А от ножа теперь исходил волнами запах — сладковатый, приторный, отвратительный запах жареного мяса и палёного волоса.
— Вен! Отдай мне нож! — Дволку не было страшно. Страх был роскошью, на которую не осталось времени. Его мозг уже отбросил ужас и работал как тактический компьютер: дистанция два шага, нож в правой руке, противник на грани потери равновесия, цель — обезоружить без смертельных травм.
Он сам сделал несколько шагов навстречу, медленно, держа руки по сторонам, открываясь.
Вен шагнул ему навстречу — и пошатнулся. Его тело сотрясла судорога. Рука с ножом, словно противясь чудовищной тяжести, с нечеловеческим усилием поднялась… и замерла, остриём в небо. Пальцы на рукояти дёргались, разжимаясь один за другим. Лицо Вена исказила гримаса невыносимой боли — кожа его правой руки была обуглена, покрыта страшными волдырями.
— Только не двигайся, — тихо сказал Дволк, уже входя в его личное пространство. Он раскрылся полностью, подставив грудь под лезвие. Один резкий толчок — и всё кончено. Но Вен не двигался. Он лишь хрипел, а его пальцы окончательно разжались.
Дволк ловко, как фокусник, перехватил нож, аккуратно взяв его только за самую верхушку рукояти, не касаясь раскалённого металла. В ту же секунду жар от клинка погас. Он снова стал просто грубым, кривым, потрёпанным железом. Только выглядел. В руке Дволк чувствовал не вес, а напряжение. Тихий, мощный гул, вибрацию невероятной, сжатой до предела силы. Оружие было заряжено. Перезаряжено.
И он понял. Вен был не хозяином. Он был громоотводом. Нет, хуже — фильтром и свалкой. Пока нож забирал «жизнь» — эти красные нити, — он пропускал через себя всё, что в них было. Силу, волю, память, яд… и сбрасывал отработанную, отравленную «грязь» прямиком в того, кто его держал.
Алхимика вырвало. Не пищей — чёрной, маслянистой жижей, пахнущей серой и медью. Он рухнул на колени, судорожно кашляя, и за этим кашлем полился поток самого отборного, хриплого, бессвязного мата, в котором не было ни мысли, ни злобы — только животная агония и попытка выплюнуть из себя ту мерзость, что его заполонила.
Дволк стоял над ним, сжимая в руке холодный нож, и смотрел на трёх мертвецов в папских одеждах. Он получил ответ. Красно-фиолетовые — это те, кого нож считал своей истинной добычей. А Папа Генрих IX был одним из них.
— Кольцо! — прохрипел Вен, вытирая рот тыльной стороной обожжённой руки. Его голос был хриплым, но в нём снова появилась привычная, цепкая хватка.
— Что? — Дволк не поверил своим ушам.
— С пальца Папы. Сними кольцо. Но не надевай. Оно опасно. Заверни во что-нибудь и спрячь.
Дволк кивнул, подошёл к телу Генриха IX. На безымянном пальце мертвеца было совершенно невзрачное, грубое кольцо. Он аккуратно снял его, избегая касаться кожи. Не найдя ничего подходящего, сорвал полосу с белого подклада папской мантии, туго обернул артефакт и сжал в руке, потому как карманов у балахона не было.
Тем временем Вен, отдышавшись и сплёвывая последние остатки чёрной слизи, поднялся и выглянул с балкона. Его взгляд был сосредоточенным, сканирующим.
— Вирр, Бакан, внутрь, — сказал он тихо, но отчётливо, будто отдавал приказ по рации.
Внизу, среди хаоса боя, двое «героев» — воины в полных пластинчатых доспехах со щитами — сделали шаг назад, синхронно развернулись и ровным, быстрым шагом направились к зданию, игнорируя всё вокруг.
— Пойдём, дружище, — Вен обернулся к Дволку, его лицо было бледным, но решительным. — Дел много, а времени нет. Спасибо, что помог. Я бы не выдержал… он слишком сильный. Вот потому и не люблю артефакты.
— Да не за что. Тебе за нож спасибо — я и не представлял, где его искать. Может, объяснишь, что происходит?
— Потом. Всё потом. Прикроешь меня? В ближнем бою я сейчас уязвим, как щенок.
Перед уходом Вен бросил последний взгляд на лужу собственной рвоты и болезненно вздрогнул, будто увидел в ней что-то помимо отвратительной жижи.
В коридоре за дверью их встретили двое в серых, поношенных монашеских рясах. Они стояли молча. Дволк инстинктивно приготовился к бою, но прежде чем он успел что-либо предпринять, монахи жестами — коротким взмахом руки — показали: «Следуйте за нами».
— Ренегаты? — удивлению воина не было предела. Он никак не ожидал кротов в самой цитадели Святого Престола.
— Скорее, варяги, — отозвался Вен, шагая след за проводниками. — Ренегат — это чужой среди своих. А эти — свои, которые живут среди чужих. Они и принесли мне инструменты в Зал Героев.
В следующем коридоре, в глубокой нише, Вен остановился. Там, в полумраке, стояли две неподвижные фигуры в доспехах. Это были те самые «герои». Они не дышали, не шевелились, их лица под поднятыми забралами были скрыты тенью. Они стояли, как статуи, ожидающие команды.
— Ну что, пора забирать наше снаряжение! — Дволк взбодрился, потирая руки. — О! Прав! Ты вовремя, мы только начинаем веселье!
Из-за поворота, сжимая в руке подобранный с пола короткий меч инквизитора, вышел Прав. Его лицо было искажено смесью ярости и недоумения.
— Начинаем?! Что тут вообще происходит? Что вы натворили на балконе?!
— Про снаряжение можешь забыть, — резко парировал Вен. — Но нам надо успеть вытащить пленных из подвала до того, как к Храму подойдёт императорский полк. Прав, Дволк, вы прикрываете тыл.
— Ты… некромант? — взгляд паладина был тяжёлым, как молот. Он смотрел не на Вена, а сквозь него, будто пытаясь разглядеть саму суть его души.
— Дружище, — Вен развёл руки в стороны, демонстрируя открытость. — Скажи мне как паладин. Я похож на некроманта?
Дволк про себя усмехнулся. Он прекрасно знал, что увидит Прав. Но объяснить своё видение на балконе он пока не мог.
— Вот это — некромантия! — вспылил Прав, указывая мечом на неподвижных «героев». Хотя в их аурах он, к своему ужасу, не видел призрачного свечения нежити. Наоборот, от них исходило холодное, стальное, но безусловно живое сияние. — Твари, рвущие людей внизу — это тоже некромантия! Если ты не некрос, значит, работаешь с ними!
— А ты почему из-за них так вспылил? — голос Вена стал резким, как лезвие. — В подвале прямо под нами сейчас убивают наших. Игроков. Их казнит инквизиция, и они не могут отключиться! Я не уверен, что после этого они очнутся. Я уверен, что они останутся в коме, из которой медицина их не вытащит! Так что делай свой выбор сам! Церковь, которая сейчас режет беззащитных, или шанс их спасти! Мы вытащим их до подхода армии.
После этих слов «герои» в нише, словно по незримой команде, разом повернули головы к Праву. Не угрожающе — просто сфокусировались. Монахи-проводники жестом показали вперёд. Вен, которого начало бить мелкой дрожью — то ли от сквозняка, то ли от последствий артефакта, — шагнул за ними.
Дволк и Прав остались на мгновение одни в пустом коридоре.
— Странно всё это, — тихо сказал Дволк, глядя вслед удаляющейся группе. — Словно спланированный спектакль. Но выбирая между другом и Церковью… Вену я верю больше. По крайней мере, в отличие от Церкви, он не собирался меня убить. Пока что.
Дуэль взглядов завершилась быстро: Прав резко развернулся и побежал обратно по ступеням вверх. Его грыз единственный вопрос: Жив ли отец Иннокентий? Долг паладина умер вместе с Папой, но долг ученика — оставался.
Паладин бежал по наитию, ведомый внутренним компасом, который теперь указывал не на свет, а на эпицентр катастрофы. Он ворвался на балкон через распахнутую дверь, и картина ударила его, как физическая пощёчина.
Тишина. После грохота площади она была оглушающей. Воздух пах ладаном, пылью и медной, сладковатой вонью крови.
Три тела в белом и пурпуре лежали в неестественных позах, будто сброшенные куклы. Папа Генрих IX. Двое кардиналов. Мёртвые. Остальные члены Конклава и охранники лежали или сидели, прислонившись к стенам, — живые, но парализованные, их лица искажены немым ужасом и физической слабостью. Они не могли встать.
Взгляд Права метнулся, выискивая одно лицо. И нашёл. Отец Иннокентий, бледный как полотно, сидел в углу, опираясь спиной о каменную балюстраду. Его рука, тонкая и жилистая, слабо приподнялась, поманив к себе.
Прав присел перед ним на корточки, блокируя своим телом вид на площадь. Его голос вырвался сдавленным шёпотом:
— Святой отец! Я вам помогу.
— Пустое… Оставь, — голос старца был сухим шелестом, но в нём не было паники, только усталая горечь. — Это не рана. Это проклятье слабости. Я выживу. Времени нет. Слушай.
Прав кивнул, стиснув зубы.
— Что здесь произошло?
— Твои друзья… — Иннокентий кашлянул. — Мы в них ошиблись. Они ударили сзади. Но это… это не просто нападение. Что-то давит. Блокирует нас, нашу волю, наши молитвы. Выясни, что. И останови их. Торопись. Всё это они устроили, чтобы бежать.
— Они кого-то убили? — спросил Прав, уже зная ответ.
Старец медленно кивнул в сторону трёх тел.
— Папа мёртв. И двое легатов с ним. — Он впился взглядом в Права, и в его глазах горел холодный, безжалостный огонь. — Не жалей их. Эти двое… они опасны. Теперь пойми: опасны твои друзья. Очень.
Что вообще происходит? Мысль билась, как птица в стекло. Прав, всё ещё присев, обернулся и выглянул за парапет.
Ад. Упорядоченный, методичный ад.
Внизу трое «героев» из церковных фресок, двигаясь с пугающей синхронностью, не бились — зачищали. Они использовали кадавров, как живые тараны, забрасывая тех на стены к арбалетчикам, навязывая тем ближний бой, где твари особенно смертоносны. Инквизиторы, лишённые своего главного оружия — слаженного хора благословлений, — гибли. Их белые балахоны алели. Их строй рассыпался под двойным ударом: нечеловеческой тактики «героев» и неудержимой ярости тварей.

«Что-то блокирует нас». Слова Иннокентия звенели в ушах. Что может нейтрализовать силу Церкви в самом её сердце? Этот вопрос был страшнее любого клинка. Если такое возможно — рушился весь фундамент его мира.
Атаки тварей оставляли не просто раны. Раненые, которых добить не успевали, через минуту-другую начинали биться в конвульсиях, их тела выгибались от невидимой, внутренней агонии. Яды.
Что там говорил Вен? «Вытащим пленных до подхода императорской армии». Мелькнула обрывчатая мысль. Но как? Через этот кошмар? Или с помощью… этого?
Приказ отца Иннокентия висел в воздухе: «Останови их. Не жалей». На языке воина это означало одно: УБЕЙ.
Убить?
Ноги сами понесли его к лестнице, вниз, к резне — туда, где ещё можно было хоть кого-то прикрыть своим телом, когда твари покончат с последними инквизиторами. Инстинкт защитника пересилил паралич решения.
Но мозг, отчаянный и ясный, продолжал работу, вертя страшное слово «убить», как отравленный бриллиант, стараясь разглядеть каждую грань.
Церковь собиралась запереть их здесь навсегда. В золотой клетке, в каменном мешке — какая разница? Я сам думал, как им помочь сбежать… И они сбежали. Своим путём. Ценой союза с тем, что разит мертвечиной. Кому они продали души? Или… кого купили?
И главное, невыносимая загадка, разрывающая логику на части: Откуда твари? Их аура — сплошная скверна, гниение. А они сражаются плечом к плечу с «святыми» героями. Как? Это было не просто предательство. Это было кощунство против самого миропорядка.
Спускаясь в грохот и рёв, Прав не знал ответов. Он не знал, кого и за что будет защищать. Он знал лишь одно: сейчас, в эту секунду, надо держать удар. А разбираться в том, кто друг, а кто враг, он будет потом. Если останется жив.

Дволк догнал остальных, едва не свернув не в тот проход. Время – это их главный враг. Группа буквально летела по коридорам, каменные своды гудели от топота десятка ног. Вен, шатаясь на бегу, подхватил с пола брошенный белоснежный балахон инквизитора и накинул его на себя, глубоко натянув капюшон.
— За поворотом дверь. Охраняется изнутри, — прошелестел проводник-монах бесцветным, но чётким голосом.
— Угу, — хрипло отозвался Вен, вырываясь чуть вперёд.
За поворотом действительно зияла массивная дверь из чёрного дуба, окованная железом. Что именно сделал Вен, Дволк не разглядел. Он лишь увидел, как пространство перед дверью на миг затянуло серым, маслянистым туманом. Туман с шипением впитался в дерево, и когда первый из «героев» на полном ходу плечом ударил в створки, они не распахнулись — они рассыпались. Не на доски, а в груду трухи и ржавых скоб.
В короткой схватке в крошечной комнате за дверью Дволк участия не принял — четверо стражей были сметены до того, как он переступил порог. Зато он подхватил с пола короткую, утыканную шипами дубину и лёгкий арбалет с взведённым болтом. Дубина, неказистая с виду, лежала в руке идеально.
Древние воины-герои не искали боя — они расчищали дорогу. Всё, что вставало на пути, превращалось в окровавленную пыль. После пары поворотов начался крутой спуск в подземелье. Бежать вниз по скользким от сырости ступеням, в едва разгоняемом редкими факелами полумраке, было пыткой. Очередная дверь, на сей раз обитая стальными полосами, подверглась той же участи — и рассыпалась, как карточный домик.
Группа ворвалась в казематы, как ураган. Надсмотрщики, застигнутые врасплох за игрой в кости, даже не успели схватить оружие. Мечи, щиты, кольчуги — ничто не спасало от двух смертоносных вихрей в доспехах. Бойня длилась меньше минуты.
Вен остановился сразу у входа, прислонился к холодной стене и медленно сполз на пол, тяжело дыша.
— Помочь? — бросил ему Дволк, но инстинктивно шагнул вперёд, прикрывая его собой.
— Беги! — махнул рукой алхимик, его голос был слабым, но повелительным. — Освобождай всех! Потом разберёмся. А мне… просто нужно время. — Он указал вглубь коридора, откуда уже доносился испуганный гул голосов.

Казематы оказались классическими каменными мешками. Многоместные камеры за решётками, где теснились десятки заключённых, и ряд глухих стальных дверей — одиночки.
Герои принялись за решётки. Их удары, подкреплённые нечеловеческой силой, крушили массивные замки и вырывали прутья. Монахи-проводники тем временем бросились к стальным дверям с большой связкой ключей, подобранной у старшего надзирателя.
«Продуманные ребята», — с уважением подумал Дволк, сам с опозданием вспомнив про ключи. «Любопытно, кто же тут у них в VIP-номерах…»
Уже мелькали знакомые лица — те, с кем пировали в Дефенгоре. Пока никого, с кем бы хотелось обняться. В голове чётко возникла мысль: «Неплохо бы найти Дару. Иначе Прав меня живьём сожрёт». В подробности их отношений он не вдавался, но слепая лошадь видела, что между ними больше, чем просто симпатия.
Девушку он нашёл быстро. В одной из уже открытых монахами одиночек. Они не смотрели, кто внутри — просто отпирали и шли дальше. Дара лежала в углу на вонючей соломе. От одежды остались лохмотья, едва прикрывающие тело. На шее — грубый стальной ошейник, к нему на коротких цепях прикованы запястья. Всё её тело, от плеч до щиколоток, было исчерчено старыми и свежими следами — ожогами, порезами, кровоподтёками от палок. При звуке открывающейся двери она инстинктивно сжалась в комок и уставилась на вошедшего широко раскрытыми, полными ужаса голубыми глазами.
— Дара, — тихо сказал Дволк, опускаясь на колени перед ней. — Нам надо отсюда уходить. Сейчас.
В ответ — только беззвучное движение губ и ещё больший ужас во взгляде.
— Не бойся, это я, Дволк. Мы тебя вытаскиваем.
— Из Храма Радости… невозможно убежать, — прохрипела она голосом, который когда-то был звонким, как горный ручей. — Отпусти… не мучай…
Отпускать никто не собирался. Дволк аккуратно, стараясь не причинить новой боли, поднял её почти невесомое тело. Толпа уже гудела в коридоре, пробираться через неё к выходу, где ждал Вен, было непросто. Алхимик уже стоял на ногах, по-прежнему скрывая лицо под капюшоном, но теперь его поза была твёрже.
— Нужны ключи от ошейника, — Дволк показал на кровавые язвы на её шее.
— Ключей мы не найдём, — отозвался один из монахов.
— Бакан, — тихо сказал Вен.
Один из героев — тот самый гигант в латах — шагнул вперёд. Его огромные, закованные в сталь руки обхватили ошейник. Раздался сухой, металлический хруст, и грубое железо разошлось, как гнилая кора. Дара ахнула от боли, но это был крик освобождения.
— Приятно снова видеть Прекрасную Дару среди живых, — промурлыкал Вен, всё ещё не показывая лица. — А скоро, можно будет сказать, и в добром здравии. Сама колдовать пока не сможешь — это побочный эффект ошейника, пройдёт через пару дней.
— Как вы… собираетесь бежать из Храма? — Дара уже обретала остатки былой уверенности, её взгляд искал, чем бы прикрыться. Дволк, предвосхищая вопрос, подхватил со стула длинный плащ стражников и осторожно накинул ей на плечи.
— Меня тоже интересует этот вопрос, — раздался мощный, властный голос. Из толпы вышел мужчина в одной набедренной повязке, с телом, покрытым шрамами и синяками, но с прямой спиной. Лорд Греол.
— Лорд Греол, и вы здесь? — в голосе Вена прозвучало лёгкое удивление, словно он и правда не ожидал этой встречи. Следом из толпы появился Лютик, потрёпанный, но живой. — Что ж, компания собирается знатная. Скажу сразу — побег будет сложным. Прорываться будем с боем. Кстати, бой уже идёт, и нам пора. А теперь слушайте все.
Он обвёл взглядом собравшихся — около пятидесяти человек, измождённых, испуганных, но с искрой надежды в глазах.
— Вырваться будет тяжело. И это зависит от одного: будете ли вы толпой баранов или отрядом, который может слушаться и действовать слаженно. Потому — не разбегаться. Идти строем. Держаться вместе. Даже если страшно. Попытка будет только одна.
После этих слов Вен повернулся и шагнул к выходу из казематов. Его воины-герои пошли за ним, расчищая путь. Следом — Дволк с Дарой на руках и Греол. Затем — все остальные. Они шли молча, переваривая сказанное. Радоваться свободе или готовиться к новой битве — было непонятно.