Глава 15. Побег и стиральная машина

Когда группа из подвалов вышла на внутреннюю площадь, картина открылась страшная. Живых инквизиторов не осталось. Ни в строю, ни на стенах. Двое героев бежали к воротам, чтобы закрыть решётку, преграждая путь императорской армии, что должна отреагировать на тревожный набат. Мирных людей, сбившихся в кучу у стен, и серых монахов они игнорировали. Из кадавров выжило лишь четверо, и они неспешно гуляли по двору, ожидая какого-то сигнала. Остальные восемь тел монстров были свалены в кровавую кучу неподалёку.
А среди тихо стонущих, умирающих от ран людей, в полном одиночестве и растерянности, стоял Прав. Он смотрел на выходящую из подземелья толпу, на Дволка с девушкой на руках, на Вена в белом балахоне. Его лицо было маской, за которой бушевали слишком сильные и слишком противоречивые чувства.
— О! Он здесь! — голос Дволка, хриплый от бега, прозвучал как спасение. Механик подскочил, и прежде, чем Прав успел что-либо понять, в его руки бесцеремонно перегрузили лёгкое, почти невесомое тело, завёрнутое в грубый плащ. — Прими ношу, а то запыхался по этим чёртовым ступеням таскать. Она слаба пока, да и кормили её тут, скажу тебе, не по-барски…
Вес девушки оказался неожиданно ощутимым — не физически, а грузом ответственности. Из-за спин «героев», помогавших толпе пробираться вперёд, вышел лорд Греол Арлезайский. Его тело, покрытое синяками и ссадинами, было облачено в лохмотья, едва прикрывавшие наготу, но осанка по-прежнему выдавала в нём командира.
— Крестоносец… — голос Греола был низким и хриплым от недавнего удушья. — Тот самый, из Дефенгора. Как бы я хотел получить внятные объяснения происходящего. Желательно, прежде чем нас всех порежут как скот.
Прав не ответил. Его внимание было приковано к тому, что он держал. Из-под капюшона плаща на него смотрели огромные, синие, как горные озёра, глаза Дары. В них читались боль, истощение и немой вопрос. Он прижал её чуть ближе к груди, наклонив голову, и его губы, почти касаясь её волос, прошептали сдавленно: «Держись. Всё будет хорошо».
— Бежим! Потом налюбуетесь! — резкий окрик Вена, похожий на удар кнута, вернул его к реальности. Толчок в спину от бегущего сзади пленника задал направление.
И тут сознание воина, отточенное сотнями стычек, щёлкнуло, переключившись в тактический режим. Оценка диспозиции заняла секунды:
Прикрытие: Низкорослый «герой» в звериных шкурах уже сменил топоры на лук. Стрелы уходили за стену ровно, без суеты, опустошая колчан с убийственной эффективностью — он прикрывал отход.
Путь: Толпа рванула не к главным воротам, а к боковому порталу, ведущему в ритуальные купели. Тайный ход? Ловушка?
Барьер: С оглушительным лязгом и визгом ржавого металла опустилась внутренняя решётка, отсекая город от основной площади. Двое «героев» в сверкающих латах уже наваливались на массивные створки дубовых ворот. Грохот тяжёлого засова, упавшего в пазы, прозвучал как точка в конце кровавой главы.
Время есть. Но куда?
Прав рванул следом за бегущей толпой, к купелям, прижимая Дару к себе и продолжая что-то бормотать — уже не столько ей, сколько самому себе, чтобы заглушить какофонию в голове. С горькой усмешкой, возникла мысль: он только что сделал выбор. Явный, окончательный. Наперекор приказу, наперекор долгу, наперекор взгляду…
Он обернулся. На балконе легаты, оправившись от паралича, уже поднялись. Они кричали, размахивая руками, отдавая приказы страже, которой больше не существовало. Они опоздали.
И среди них, неподвижный, как каменное изваяние, стоял отец Иннокентий. Его взгляд, тяжёлый и полный невысказанной ярости, был прикован к Праву. В этом взгляде читалось всё: предательство, разочарование, холодное обещание расплаты.
Прав замер. И закрыл глаза. Ему не нужно было смотреть. Ему нужно было видеть.
Мир погрузился во тьму, а затем вспыхнул. Он ощутил себя частью бескрайнего, ослепительно-белого океана. Стал его каплей, и в то же время через него лился весь его безмерный поток. Он ожидал увидеть Храм Радости, купающийся в этом сиянии.
Но он ошибся.
Гигантский комплекс Храма был не источником света, а… массивной, тёмной скалой, сквозь которую лишь несколько одиноких, ярких потоков пробивались с трудом, как лучи сквозь толщу мутной воды. Весь Корвадон вокруг светился, пульсировал верой, а здесь, в самом святом месте — была относительная тьма. Здесь что-то блокировало Свет. Подавляло его.
И тогда, повинуясь воле паладина, часть этого светового океана — тонкая, сконцентрированная струя чистейшей энергии — рванула от него в сторону балкона. Не луч, а удар.
На его внутреннем «зрении» фигуры легатов, бывшие сгустками цветной, но тусклой энергии, вдруг вспыхнули, будто их тронули раскалённым железом. Они не осветились — они съёжились, зашипели от боли, их силуэты искривились в немом крике. Они были не тенями в луче, а нечистью, обожжённой святостью.
И одна из этих фигур — та, что была чуть ярче, чуть плотнее других — вдруг выпрямилась. Она вскинула голову, будто превозмогая боль, и её «голос», тонкий и пронзительный, как комариный писк, донёсся до самого сердца Права:
— Ты ошибся… — в этом шёпоте не было злобы. Была ледяная, безграничная уверенность. — Эта ошибка встанет тебе дорого. Очень дорого. И не только тебе… а всему хрупкому миру.
Прав открыл глаза. Реальность вернулась — крики, запах страха, тяжесть Дары в руках. Он больше не сомневался. Он видел истинное лицо места, которому служил. И теперь у него был только один приказ, который он отдал сам себе: Бежать. Отсюда. Немедленно.
Воин прекрасно знал, кто была эта безликая тень на балконе. Но в груди уже не было ни капли прежнего почитания. Его вытеснили презрение и холодная ярость от осознания: его хотели использовать. Сделать слепым орудием в чужой, тёмной игре.
Какой-то жалкий, цепкий червячок в глубине души всё ещё шевелился: «А вдруг он прав? А если я на стороне тьмы?..»
Бред.
Мысль прозвучала в голове с силой удара молота. БРЕД!
Это — друзья. Доверчивый, шумный Дволк. Хитрый, непредсказуемый Вен. В них — опора. В них — правда.
И не только в них. За его спиной он чувствовал присутствие. Не призрачное, а плотное, тёплое, как стена из живых тел. Целое сияющее воинство, каждый воин которого молча положил тяжёлую, уверенную руку ему на плечо. Их тишина была громче любого боевого клича.
А в руках у него — тепло другого рода. Трепетное, живое, бьющееся в такт испуганному сердцу. Дара.
Вот что нужно сберечь. Вот что нужно защитить. Всё остальное — шелуха.
Пора уходить.
К зданию купели уже отступали последние воины, прикрывавшие отход. При дневном свете они выглядели сюрреалистично: не люди в доспехах, а хрустальные коконы в форме человека. Их «броня» состояла из миллионов граней, ловивших и преломлявших каждый лучик, заставляя их сиять холодным, внутренним светом. Один из них пересёк столб солнца, падающий из высокого окна, — и свет разбился о него, рассыпавшись по полу соляным дождём из радужных зайчиков.
Но Прав видел глубже. Внутри этой сияющей оболочки…
В центре, в области солнечного сплетения, пульсировал алый сгусток — яростный, радостный, невероятно живой. От него, словно корни яркого и прекрасного цветка, раскидывались сотни тончайших нитей-щупалец. Они повторяли контуры нервной системы, скелета, мускулатуры. Часть этих каналов уже горела тем же алым огнём. Но большинство оставались чёрными, мёртвыми, безжизненными — наследие долгой смерти. И за каждую из них шла борьба. Прав, заворожённый, наблюдал, как по одной из чёрных нитей пробегала дрожь. Её поверхность потрескалась, и из трещин проросли новые, алые отростки — более сложные, более совершенные. Старая, трухлявая структура рассыпалась в прах, замещаясь живой тканью света. Жизнь побеждала смерть. Нейрон за нейроном, синапс за синапсом.
В голове, наконец, с громким щелчком, всё встало на свои места.
Тела героев были мертвы. Веками их сохраняла от тлена колоссальная энергия молитв, стекавшаяся к их персональным алтарям. Они были идеальными, законсервированными сосудами.
А потом пришла Сила — чужая, чудовищно мощная — и вбросила в эти сосуды искру. Не просто жизнь. Душу. Тот самый алый сгусток. И теперь эта душа отвоёвывает тело у смерти, перестраивая его под себя.
Оставался один вопрос, от которого стыла кровь: При чём тут хищные твари? И как эта нечисть работает в одной команде с возрождёнными святыми?
Рыцарь в сверкающих латах, чей внутренний огонь Прав только что наблюдал, замер в двух шагах от него. Забрало было опущено. Ни слова. Но в его позе, в наклоне головы, читалось всё: «Иди. Мы прикроем. Беги. Сейчас».
Прав кивнул — коротко, по-солдатски. Вопросов не было. Он рванул к дверям купели, удивляясь, как это небольшое помещение смогло вместить всех беглецов.
Ответ ждал внутри. Массивная каменная стела-памятник у дальней стены была сдвинута в сторону, обнажив чёрный, холодный зев подземного хода. В него, как в глотку гигантского зверя, уже исчезали последние из беглецов.
Ступени, вырубленные в скале, были идеально ровными, без следов износа — этим путём не ходили годами, а может, и веками. Они уводили вниз, в сырую, давящую темноту. Глубина — не меньше пятнадцати метров. Внизу ступени переходили в широкий коридор, тонувший в непроглядном мраке.
После «пробуждения» в монастыре Праву не нужен был факел. Его мир был выстроен из иного света. Он видел холодное сияние камня, биолюминесцентную рябь плесени на стенах, тепловые следы впереди бегущих людей. Он бежал уверенно, настигая отстающих, прижимая к груди своё тихо дышащее бремя.
А сзади, сверху, доносились звуки, заставлявшие кожу покрываться мурашками: тяжёлые, мерные удары сапог по каменным ступеням — ТУМ… ТУМ… ТУМ… — и к ним примешивался сухой, цепкий СКРЕЖЕТ когтей по тому же камню. Они шли за ним. И время, купленное ценой крови на площади, неумолимо истекало.
Бег по подземному коридору, длившийся вечность, был прерван неразберихой. Впереди, в темноте, послышалась сдавленная ругань. До Права долетели обрывки: «Сдохли?..», «Спят, твари…», «На ходу вырубились…». Причина вскоре стала ясна и ему: проход был завален телами.
Игроки. Как только давящее влияние Храма Радости ослабло, давая шанс разорвать связь, они сделали это — немедленно и массово. Их реальным телам было плевать, что случится с аватарами здесь. Они просто исчезли, бросив груду плоти посреди побега. Прав и сам чувствовал этот зов, манящую возможность «отключиться». Но не сейчас. Он перепрыгивал через беспомощные, мирно похрапывающие тела, проклиная их в душе.
— Что с ними? — голос Дары, прижатой к его груди, был полон тревоги. — Они живы? Надо помочь!
— Не сможем, — сквозь зубы выдавил Прав, пытаясь прикрыть её взгляд своим плечом. Он не хотел, чтобы она увидела момент, когда эти пустые оболочки начнут рассыпаться в прах.
— Но так нельзя! Их же найдут, заберут обратно!
— И нас заберут, если останемся. Прости. Их десятки. Мы бессильны.
Она понимала. Умом понимала прекрасно. Но сердце светлого мага, даже истощённое застенками, рвалось наружу с жалостью. Слава богам, от неё не осталось и капли силы — иначе она бы уже пыталась будить этих «спящих».
Вен стоял чуть впереди, в темноте, и Прав чувствовал его растерянность и ярость, как сгусток холодного огня.
— Друг мой… может, попробуем? — Вен бросил на него взгляд, который паладин ощутил кожей. Рядом, в темноте, прозвучали тяжёлые, мерные шаги — герои приближались.
— Милая, тебя выведут. Спрячетесь наверху. Мы скоро, — Прав решился. Он бережно передал Дару в заботливые, стальные руки одного из воителей. Тот принял ношу с неожиданной нежностью.
Впереди, в конце туннеля, виднелся выход — слабый прямоугольник серого света. И в подтверждение этого из темноты выметнулась тень, сбив Вена с ног и принявшись яростно вылизывать ему лицо.
— Венатор! Ве… ВЕНАТОР! Стоооп! — алхимик, смеясь и отплевываясь от шерсти, пытался встать между волчьими объятиями и цейтнотом. — Чёрт, как я рад тебя видеть! Надо действовать! Прав, за мной!
Он уже не просил — командовал. Схватив за ноги ближайшее тело-аватар, он потащил его к свету, где его перехватили другие беглецы. Прав, отбросив сомнения, подключился к этой макабрической  эвакуации. Но через несколько минут Венатор издал низкий, предупреждающий рык, развернувшись мордой в глубь коридора. Оттуда, из непроглядной тьмы, послышались шаги. Неторопливые. Уверенные.
— Всё, уходим! — Вен рванул назад, к выходу.
Но было поздно. Сверху, с оглушительным скрежетом, рухнула каменная плита, наглухо запечатав проход. Луч света погас. Они оказались в ловушке между стеной и приближающейся неизвестностью.
В темноте зазвучала отборная ругань Вена, смешанная с рычанием волка.
— Задержи их, друг! Я сейчас!
Прав не понимал, что задумал алхимик, но доверял. Он развернулся спиной к завалу, перестроив восприятие. Мир вспыхнул астральными красками. Враги ещё не показывались, но он чувствовал их приближение — сгустки враждебной, терпеливой энергии.
И в этот момент он обернулся — и то, что он увидел, резануло по сознанию больнее любого клинка.
На поверхности каменной плиты, отсекавшей выход, разгоралась магическая схема. Противный, ядовито-фиолетовый цвет расползался по камню, вычерчивая идеальный круг. Внутри него вращались сложные рунические «закорючки», с каждым оборотом нагнетая чудовищную концентрацию энергии. Энергии разложения, энтропии. От её вида по спине Права пробежали ледяные мурашки. Это была не просто печать. Это была мина.
Паладин среагировал инстинктивно, как на удар. Его рука с перстнем выбросилась вперёд. Он даже не произносил слова — воля, заточённая, вырвалась из него импульсом. Белый, раскалённый знак — символ защиты и изгнания — отпечатался во вращающийся фиолетовый вихрь.
И вселенная взвыла.
Две магии, абсолютно чуждые, антагонистичные, столкнулись в одной точке. Фиолетовый поток не погас — он свился в тугую, бешеную спираль с белым лучом Права. Они не уничтожали друг друга. Они переплетались, рождая нечто третье, нестабильное, чудовищное. Камень под схемой затрещал. И вращение изменило направление на противоположное.
— НЕЕЕЕЕТ! — чей-то тонкий, истеричный вопль прозвучал на грани слуха.
Из центра этого магического вихря, из точки, где сплелись в объятии смерти свет и тьма, вырвался луч. Не фиолетовый и не белый. Слепяще-серебряный, пронизанный чёрными прожилками. Тот, что, по задумке, должен был быть направлен в камень и разрушить его теперь летел в другом направлении. Он ударил, не целясь, окутал всех, подхватил как щепку в торнадо, и закрутил.
Для алхимика мир превратился в стиральную машину вселенной. Его выкручивало, растягивало, бросало о невидимые стены. Перед глазами мелькали абстрактные вихри цвета, в ушах стоял вой искажённого пространства. Он даже не понимал, дышит ли. Но руки, вцепившись во что-то шерстяное и тёплое, держались. Венатор.
Болтанка прекратилась так же внезапно, как началась — с оглушительным ХЛОПКОМ разрываемой ткани реальности.
Тело Вена с силой швырнуло вперёд и вниз. Он рухнул на что-то мягкое и упругое (диван?), а сверху на него всей массой плюхнулось пушистое, тяжёлое тело волка. Со стоном человек откатился, отпихивая Венатора, и открыл глаза.
Комната. Обычная комната. С потрёпанным диваном, стеллажами, заваленными книгами, слабым светом уличного фонаря за окном. Знакомый запах старой пыли, трав и… пиццы? Это была его квартира. Та самая, в Подмосковье, что он арендовал.
Из соседней комнаты донёсся стон. Громкий, растерянный, человеческий.
Всё возбуждение, весь ужас и адреналин кризиса сменились в Вене одной ослепительной, холодной вспышкой понимания. Осмыслять — потом. Сейчас — действовать.
Он пулей влетел в соседнюю комнату. На полу, в луче света из прихожей, приходил в себя Прав. Он лежал всё в том же грязном балахоне Храма Радости, глаза его были остекленевшими от шока.
— Дай сюда перстень! — выдохнул Вен, падая перед ним на колени.
— Что?.. — паладин бессмысленно уставился на него.
— Перстень, чёрт возьми! БЫСТРО!
Прав, ещё не отойдя от телепортации, машинально протянул руку. Вен стащил с его пальца кольцо с лихорадочной поспешностью.
Его память, фотографическая и дисциплинированная, уже проигрывала в голове ту самую схему на плите. И точку, куда врезался рунический знак с этого дурацкого перстня. Это нужно было зафиксировать. СРОЧНО. Пока не забылось.
— Погоди… так ты… некромант! — простонал Прав, пытаясь сесть.
Вен замер на мгновение. Затем медленно опустил на него взгляд. В его глазах не было ни злобы, ни страха. Только бешеная, концентрированная ярость учёного, у которого только что взорвали лабораторию.
— Ти никрамааант, — он передразнил товарища, уродливо коверкая каждый звук, и голос сорвался: — НЕ СМЕЙ НИКОГДА В ЖИЗНИ СОВАТЬ СВОИ ДУРАЦКИЕ КРИВУЛЬКИ В МОИ РАССЧИТАННЫЕ СХЕМЫ!!!