Пиче панда отрывок из романа 41-я миля

  Окся хлопотала с мангалом, торопилась нажарить оладушков, позавтракать и с собой взять сыновьям на канал, чтобы они пораньше, пока не упала жара, успели бы побольше порыбачить к завтрашнему базару. Она гнала от себя мысли о ночном сне, которые, не то, чтобы мешали, но неприятно досаждали. Мальчишки не просто ушли, а с весёлым гиком убежали. Через час она проводила мужа на работу и, замылив бельё на стирку, присела, наконец, сама перекусить. Вот тут-то воспоминания о ночном сне и застали её врасплох.

  Бесконечный поток людей в молчаливой скорби двигался по дороге, за деревней поднимался в гору Пиче панда, поросшей мрачным лесом, которому не было ни конца, ни края. Окся с мужем и детьми присоединились к этой людской реке.
– Почему они уходят в лес, а не идут по дороге на мост через Узу? – тревожила она себя мыслями во сне.

  Чем ближе они подходили к горе, тем беспокойнее метались сомнения во сне. Когда же приблизились к подножью, перед ними из ниоткуда появился древний старец, белый, как лунь, с бородой до пояса и высоким в рост посохом в руке.
– Вам туда не надо. Идите с миром своей дорогой, – и указал посохом вокруг горы в сторону моста.

  За речкой Окся обернулась и ей аж дышать стало трудно. Гора стояла чёрная, обугленная, весь лес сгорел, лишь редкие головешки заострённых пней там и сям слабо дымились отголосками страшного пожара.
– А люди… – заколыхался ужас в груди, – неужто все сгорели? Господи!

  Мальчишки вернулись задолго до обеда, рыбалка удалась. А у Окси уж и корыто освободилось, белье колыхалось на солёном ветру. Богатый улов залили водой в этом корыте, чтобы рыба оставалась живой до завтрашней базарной субботы. Наутро, едва забрезжил рассвет, она подложила на голову под таз с рыбой калач, сотворённый из платка, накрыла рыбу мокрым метровым лоскутом грубой бязи и отправилась пешком восемнадцать километров из Баяута в райцентр на базар.

  Свежая рыба распродалась быстро, тем более что многие покупатели ждали на рынке именно её. К полудню таз опустел. Окся вымыла его в колонке, тщательно выполоскала полотно от рыбного запаха. На вырученные деньги закупилась продуктами, и как всегда, замесила в тазу дрожжевое тесто, перекинула хурджун с покупками через плечо, и, водрузив таз на голову, в самое пекло отправилась в обратный путь.

  На ужин напекла пирогов с рыбой и лепёшек дня на три. Окся хоть и уморилась непомерно, но чувствовала себя довольной сегодняшним днём. Правда, пару раз проскользнул лёгкой тенью вчерашний сон, но усталость смахнула его почти без следа.

  Воскресным утром можно было понежиться подольше, но ох уж эта привычка просыпаться рано… Окся просто продолжала лежать, тщетно пытаясь задремать, давая в этом расслабленном состоянии отдых телу, утомлённому вчерашним базарным днём. Неспешная жизнь июньского выходного дня в Баяуте шла своим чередом. И всё же это был особенный день, сегодня выпускникам местной школы вручались свидетельства об окончании учёбы. В посёлке проживало много семей со всех концов Советского Союза, приехавших, как и муж Окси, в эту, забытую Богом, солончаковую Голодную степь на строительство оросительных каналов для поднятия хлопководства.

  Посёлок постепенно просыпался после трудовой недели. Вот уж и Гитлер залился визгливым лаем. Пёсик был ничей, мелкий такой, непонятной породы, чепражный, с грязно-серыми пятнами и шерстью, больше похожей на поросячью щетину. От шеи к макушке волосы удлинялись, а между ушей рыжеватый клок метёлкой мотался по глазам. Кто и почему его прозвал Гитлером? Какая разница?! Своих забот невпроворот. На этих стройках социализма было столько тайн. Жить приходилось с оглядкой, спать вполглаза и вполуха. Вопросов друг другу задавать было не принято, разговаривали скупо. А утренний лай Гитлера, означавший, что самый ранний работяга вышел из дома, для многих служил сигналом к побудке. Люди жили без особого достатка, но бродяге Гитлеру всё же что-то перепадало от скудных столов посёлка, и он продолжал влачить здесь своё визгливое существование.

  Ближе к пяти пополудни стали собираться в школьном дворе нарядные, по скромным возможностям поселенцев, выпускники и их родители. В это время часто-часто, как на пожар, зазвенело рельсовое било, созывая всех жителей к школьному двору, где обычно проводились поселковые собрания. Люди выходили из своих домов, а пронзительный звук рельса всё не умолкал. В школу прибыло не только всё местное начальство, но и ещё кто-то из руководства «Каналстроя». Вот так жители Баяута узнали, что началась война.
 
  Утром Семён забрал с собой сыновей и задолго до открытия уселся у дверей магазинчика. Он был первым покупателем, когда пришёл продавец. На все деньги, какие были в наличии дома, он закупил мешок муки, соль, пять литров хлопкового масла, сахар, мыло, спички, керосин. На другой день отправился в райвоенкомат. Но в списках призывников его не оказалось. Только к вечеру, задыхаясь, обессиленный он вернулся домой. На другой день снова отправился в район. Так продолжалось три дня, совсем с лица сошёл, даже почернел весь. На четвёртый день Окся не выдержала:
– Сиди дома. Надо будет, вызовут. Да и какой ты вояка с продавленной грудью? Еле дышишь, – и то правда, грудь с переломанными сапогами рёбрами на допросах в тридцать третьем не позволяла лёгким наполняться воздухом в полной мере, и каждый выдох сопровождался затяжным хрипом.

  Где-то там, далеко шла война. Начали приходить похоронки и пугающие вести с фронтов. Когда немцы дошли до самой Москвы стало совсем тревожно. Семёна повестка так и не нашла. Его отдышка из-за увечной груди даже вопросов ни у кого не вызывала. Он продолжал возводить домики для строителей канала и освоителей Голодной степи, кроме того, лучшего печного мастера не было на многие километры вокруг.

  А детишки совсем затравили Гитлера. При каждом его появлении на улице старались попасть в него камнем или пнуть побольнее. Песик исхудал, выглядел затравленным и больным, и от голода, и от побоев. Как-то Окся шла по воду и услышала детский гвалт:
– Бей Гитлера!
– У, фашистская морда!
– Ты у нас за всё ответишь!
– Да вы что, совсем что ли озверели? Сами вы фашисты. Собака-то в чём виновата? Какой он фашист? На кого он напал? – Окся схватила затравленного пёсика и прижала его, как ребёнка, к груди.
  Гитлер тихонечко скулил и трясся мелкой дрожью, ничего не понимая в происходящем. Ком жалости подкатил к самому горлу, но она с усилием подавила слёзы, готовые выступить на глазах.
Лая собачки давно уже никто не слышал, а теперь он даже кушал с опаской. Семён соорудил ему маленькую, тёплую конурку у двери своей хибары. Гитлер иногда выходил со двора, но только вместе с Оксей, брёл по посёлку, прижимаясь к её ноге, настороженно озираясь по сторонам.

  То ли от старости, то ли от старых побоев, но конец жизни баяутского Гитлера совпал с разгромом немцев под Сталинградом. В феврале, когда температура на несколько градусов упала ниже нуля, а из-за сквозных ветров, вырывающихся из Ферганской долины через створ между горами Карамазар и хребтом Белисынык, мороз ощущался многократно сильнее, Гитлер больше не вышел из своей конурки. Семён закопал его на задворках за сараем.