Кормилица

Эта история берёт своё начало в городе Ленинграде в сентябре тысяча девятьсот сорок первого года. Маленькие Маша и Ваня живут в уцелевшем подвале на одной из крайних улиц. Оба родителя и почти все остальные родственники погибли на фронте. С ними осталась только бабушка. Не особо пожилая женщина лет пятидесяти решает полностью посвятить остаток своей жизни защите и уходу за подрастающими внуками. Времена были тяжёлые. Войска вермахта и финские войска полностью блокировали Ленинград с суши, отрезав его от остальной страны. Единственной связью с Большой землёй оставалась ледовая трасса через Ладожское озеро. По трассе эвакуировали людей, а также доставляли продовольствие и топливо, но хватало не всем. Нормы хлеба зимой 1941–1942 годов упали до ста двадцати пяти граммов в день для иждивенцев. Каждый день гибли люди от обстрелов, голода и истощения. За то время погибло примерно полтора миллиона человек. Подавляющее большинство — от голода. Несмотря на это, Ленинград продолжал жить своей жизнью, работали школы и заводы. Каждое утро, уходя в школу или на работу, человек не знал, вернётся ли он живым. Именно в такой период истории за свою жизнь боролись герои нашего рассказа: Маша, Ваня и бабушка.

Парадоксально, но самым страшным врагом ленинградцев в тот период оказался вовсе не вооружённый до зубов фашист, а голод, который вместе с ним явился в осаждённый город. «Дорога жизни», по которой поступало продовольствие, работала с чудовищным риском: машины проваливались под лёд, уничтожались под бомбёжками; бывали дни и целые недели, когда поставки вовсе не доходили до города. Отсутствие электричества и воды парализовало хлебозаводы. А к декабрю 1941 года у большинства семей вовсе не оставалось ничего — ни крошки хлеба, ни капли масла. Бабушка стала часто возвращаться с пунктов выдачи с пустыми руками, в слезах. Дети не задавали вопросов. Они всё понимали и терпеливо относились к происходящему. В этом был их маленький героизм.

Сначала они, как и все, ели столярный клей из обоев и варили кожаные ремни, но и эти ресурсы быстро закончились. Чтобы отвлечь детей от чувства голода и страха перед звуками бомбёжки, бабушка очень рано укладывала Машу и Ваню спать, а сама сидела за пустым кухонным столом и о чём-то думала, проливая горькую слезу.
Её руки,исчерченные морщинами и трещинами, лежали неподвижно на столешнице. Она смотрела в темноту подвала, но видела не её. Она смотрела внутрь себя — в ту бездну, куда боялась заглянуть днём. Изредка по её щеке скатывалась слеза и падала на дерево, оставляя тёмный круг. Она не вытирала их. Она думала. Она считала дни, часы, дыхания детей. Дыхания становились всё тише, а в груди у неё самой росла не пустота, а нечто тяжёлое, твёрдое и чёрное, как булыжник с мостовой. Это было решение. Оно ещё не обрело форму, но уже поселилось в ней, отравляя каждую мысль...

Однажды ночью Ваня проснулся от странного звука — негромкого, влажного скрежета за перегородкой. Он приоткрыл глаза. В тусклом свете ночника, работавшего от батарейки, он увидел силуэт бабушки. Она стояла у раковины и что-то острое, длинное методично двигала по камню. Точила. Задремав и снова проснувшись под утро, он услышал уже другой звук — приглушённые шаги, скрип наружной двери. Бабушка куда-то уходила, закутавшись в тёмный платок. И больше не плакала.
Спустя какое-то время снова звучал скрип двери,и вскоре после него раздавались звуки кипящего масла. Но голодных детей разбудил даже не звук, а запах... Это был запах жареного мяса.

Запах был густой, тяжёлый, неслыханный. Он врывался в сон, будоражил подсознание, заставлял сглатывать слюну. Маша заворочалась первой, её худенькое тельце выгнулось на кровати, будто ловило этот запах. Ваня открыл глаза и понял, что не спит. Этот аромат был здесь, настоящий, плыл из-за занавески, отделявшей их угол от крошечной кухоньки. Бабушка не звала их. Она молчала. Слышалось только тихое потрескивание на сковороде.

— Бабуль? — позвала Маша тоненьким, сонным голосом.
Из-за занавески не ответили.

Ваня осторожно сполз с кровати. Он подошёл к щели между занавеской и стеной. Бабушка стояла спиной. Она была неподвижна, будто заворожённая, глядя на сковородку. Над ней клубился жирный, дымный пар. Потом она резко, почти яростно, начала мешать содержимое лопаткой.

— Садитесь, — её голос прозвучал глухо, без интонаций. — Есть будем, — добавила бабушка.

Дети, не веря своему счастью, послушно уселись за стол. Бабушка поставила перед ними две жестяные миски. В каждой лежало несколько небольших, тёмно-коричневых, поджаристых кусочков, плавающих в мутноватом жире. От них валил тот самый немыслимый, дурманящий запах.

— А что это? — прошептала Маша, её глаза стали огромными.
—Мясо, — коротко ответила бабушка. Она не смотрела на них. Её взгляд был прикован к своим рукам, которые она с силой тёрла о фартук.
—Ешь молча, а то немцы отберут, — добавила бабушка.

Ваня, не в силах сопротивляться инстинкту, судорожно зачерпнул кусок. Он был жестковатым, волокнистым, с едва уловимой горчинкой, перебиваемой жареным жиром. Он глотал, почти не жуя, чувствуя, как по его истощённому пищеводу стекает живительное тепло. Маша, робко попробовав, тут же принялась есть, торопливо и жадно.

Бабушка не ела. Она сидела напротив и смотрела на них. Но Ваня, подняв на миг глаза, поймал её взгляд. Это был не взгляд любви или облегчения. Это был взгляд человека, стоящего на краю пропасти. В нём была непроглядная боль, ужас и что-то ещё — окаменелая решимость, от которой становилось холодно внутри, теплее еды.

— Это... конина?.. — неуверенно спросил Ваня, доедая последний кусочек. Вкус был незнакомый, непохожий на смутные воспоминания о довоенной колбасе.
Бабушка резко встала,забрала миски.
—Не конина. Не спрашивай больше, просто ешь и молчи, — нетипично для своей натуры ответила старушка. Но дети не придали этому значения, решив, что бабушка просто сильно вымоталась. Так и было.
Она отвернулась к раковине и начала мыть посуду с такой тщательностью,будто оттирала не жир, а невидимую, липкую кровь. Её плечи под тёплой кофтой слегка вздрагивали.
Маша,согревшаяся и на мгновение забывшая о голоде, уже дремала, прижавшись к Ване. А Ваня сидел и смотрел на спину бабушки. Он вспомнил ночной скрежет точильного камня и её уход на рассвете. Он вспомнил её взгляд. И странный, горьковатый привкус мяса. В его детской голове, затуманенной голодом, родилась первая, смутная и страшная догадка. Он отогнал её, испугавшись. Но она уже поселилась где-то в глубине, рядом с леденящим бабушкиным взглядом. Так продолжалось ещё месяцы, пока зима не закончилась. Люди всё ещё голодали. Они вздрагивали от изумления, когда замечали бабушку в толпе. Её кожа была обычного, человеческого оттенка, характерного для цвета кожи любой другой старушки. В то время как большинство людей были бледными, как снег. Помимо всего прочего, у неё пугающе горели глаза. Не как у дикого зверя, а просто как у здорового, живого человека. Для умирающего от голода Ленинграда это было странностью. После зимы 1942 года на улицах Ленинграда не осталось ни одной кошки, собаки, птицы, крысы... А бабушка и её внуки были живее всех живых и даже поправились. Люди шептались. Они не стали прямо её в чём-то обвинять, но в надлежащие органы обратились. Ситуацию стали прояснять под грифом строжайшей секретности. Через неделю, когда у соседей внезапно пропала маленькая дочь лет тринадцати, следователи тут же подумали о бабушке. Но у них не было доказательств. А исчезновения людей на улице продолжались. Терпение милиции было на исходе. В одну из ночей они проследили за бабушкой. Она шла по тёмным переулкам, пока не свернула в ближайший жилой дом. В руках она держала удавку с узлами по обе стороны. Следователи медленно подходили вслед за ней, но позволили ей войти в дом. Это была их роковая ошибка. Войдя в дом вслед за бабушкой, они включили портативные фонари. Бабушка душила соседского ребёнка, девочку лет двенадцати, той самой удавкой. Девочку успели спасти. Бабушку отправили в полицейский участок. Суд постановил высшую степень наказания: расстрел. Но присяжные взбунтовались. Они требовали повешения. До утра бабушку продержали за решёткой, а после забрали её внуков из дома, привезли в участок. Дети смотрели на плачущую бабушку и пытались делать вид, что ничего не знают. Через несколько минут их родная бабушка была повешена у них на глазах. Статья пятьдесят восьмая УК РСФСР. Коротко: убийства и каннибализм. Дети по-своему боролись с трагедией. Маленький Ваня ушёл добровольцем на фронт. Так как решать за него было больше некому, его решение классифицировали как взрослое и осознанное. За внучкой Машей некоторое время ухаживали соседи. Они заглядывали к ней по возможности, оставляя немного воды и еды. Пока в один из таких визитов не нашли её тело повешенным, свисающим с чердака. Её родной брат погиб на войне, так и не узнав о судьбе сестры. И может быть, так было лучше...