1929 часть 8

В день рождения Сережи Галина встала рано. Когда он еще спал, она тихонько пробралась в его комнату и села осторожно на край его кровати. Она пытливо рассматривала его, любуясь молодыми, безмятежными чертами его спящего лица, в котором все еще с трудом угадывались знакомые морщинки усталости из другого времени . Просыпаясь, он приоткрыл глаза, с удивлением встретив ее ласковый и задумчивый взгляд.

«С добрым утром, дорогой! Поздравляю с Днем рождения! Желаю тебе исполнения всех твоих желаний», — приветливо, почти торжественно произнесла она.«С добрым утром. Спасибо», — сонно ответил Сережа, удивленно вглядываясь в нее, стараясь понять причину этого раннего визита.«У тебя есть желания для исполнения?» — продолжала допытываться Галина, не в силах скрыть материнскую, а может, и не только материнскую нежность.«Пожалуй, есть», — лукаво улыбнулся он, приподнимаясь на локте. «И ты могла бы помочь в его исполнении. Поможешь?»«Конечно, дорогой. Чем смогу — помогу. Сегодня все для тебя», — опрометчиво заверила женщина, погладив его по спутанным волосам. «А пока пойду приготовлю тебе твой любимый омлет на завтрак. Одевайся и приходи на кухню», — проговорила она, покидая его комнату.

Глафира Петровна с мужем уже собирались идти на рынок — затариться продуктами для вечернего празднования дня рождения внука. Галина сегодня работала в ресторане , поэтому не могла присутствовать на вечеринке. Да она и не хотела выделяться своей взрослостью среди сверстников Сережи, которых он пригласил на это торжество.

После завтрака, когда дом опустел, Сережа пытливо посмотрел на нее: «Я жду рассказа. О нас. О том, что было до… этого.»«Хорошо, только пойдем, выйдем на улицу. Прогуляемся на природе, там спокойнее», — предложила Галина.

Сентябрьский  день был тихим и прохладным. Воздух, чистый и прозрачный после ночного дождя, пах прелой листвой, влажной землей и далеким дымком. Они подошли к  небольшой  рощице .  Солнце, уже не жаркое, золотило верхушки деревьев, одетых в багрец и золото. Под ногами шуршало буйное, разноцветное покрывало из кленовых и дубовых листьев. Желтые, как отлитая из света бронза, алые, как закат, и коричневые, как старая кожа, они кружились в медленном танце под порывами ветра. Воздух казался густым от этой осенней красоты и тишины, нарушаемой лишь скрипом веток да криком улетающей стаи грачей. В этой умиротворяющей меланхолии и было легче говорить о невероятном.

И Галина начала свое повествование о событиях, которые предшествовали их появлению здесь, в 1901 году.

«Ты умирал. Медленно и мучительно. Сердечные приступы измучили тебя, а я чувствовала твою боль как свою. Надежды на медицину не было. Вот мне, подчеркиваю, мне, пришла идея вернуться в прошлое из нашего 2024 года. Ты долго сопротивлялся, говорил, что это безумие, но после очередного, особо мучительного приступа — сдался. Поставив условие: только вместе. Был портал… Он однажды открылся случайно и имел свойство переносить во времени и омолаживать при переходе через него. Но он делал это часто неожиданно, не считаясь с нашими намерениями и тем, что мы хотели бы получить в итоге. Это всегда была лотерея, всегда риск. Так я однажды превратилась в семнадцатилетнюю девушку вместо ожидаемой взрослой женщины. А в этот раз…» Галина замолчала, глядя куда-то вдаль, на аллею, уходящую в золотую чащу. «В этот раз Сергей превратился в тебя, в семнадцатилетнего подростка. Да к тому же у тебя и память стерлась. А я… я в то, что ты увидел перед собой, когда выдернул свою руку из моей в тот миг перехода. А дальше ты знаешь. Мы здесь. В этом доме. С этими людьми, которые для тебя теперь — семья.»Она обернулась к нему, ее глаза были серьезны и печальны. «Понимаю, что тебе очень сложно во все это поверить. Это звучит как бред. Но что случилось — то случилось. Главное, мы достигли цели — ты жив, молод и здоров.»

Сережа внимательно, не перебивая, слушал ее, стараясь усвоить и переварить эту фантастическую информацию. Лицо его было сосредоточенным, брови слегка сдвинуты. Лишь изредка он задавал короткие, уточняющие вопросы: «А как выглядел тот портал?», «Сколь раз мы перемещались?», «А помнишь ли ты дату, когда это случилось в первый  раз?»

Вернувшись домой, он продолжал задумчиво молчать, уединившись в своей комнате. Галина не мешала ему в его размышлениях и тихонько ушла на работу в ресторан, оставив его наедине с грядущим праздником и обрушившейся на него правдой.

Она намеренно задержалась после работы, чтобы не попасться на глаза гостям. Вернулась, когда за окнами уже давно стемнело, а из-за двери гостиной доносились смех, музыка и гул веселящейся компании. Пробравшись в свою комнату, она села на стул у окна, уставившись в темноту, за которой угадывались стволы  деревьев. В голове крутились мысли о прошлом, о настоящем, о странном положении, в котором они оказались: она — жена, ставшая для всех лишь дальней родственницей, он — муж, превратившийся в юношу-внука.

Вдруг дверь резко открылась, и на пороге, пошатываясь, появился молодой человек лет двадцати двух, крупного телосложения, с растрепанными волосами и мутным взглядом. Галина решила, что это кто-то из загулявших гостей.«А… Это ты — соседка?» — заплетающимся языком проговорил он, окидывая ее оценивающим взглядом. «И что ты тут одна сидишь? Скучно, наверное. Пойдем к нам, выпьем, потанцуем…» — он пьяно хихикнул и сделал шаг внутрь.«Похоже, ты дверью ошибся. Иди к гостям», — холодно и четко отрезала Галина, вставая.Но у этого человека были другие намерения. Он продолжал настаивать, его речь становилась все более навязчивой. Выручил проходивший мимо Сергей Сергеевич, дед Сережи: «Борька, вот ты где! Надо же, в самые дальние комнаты забрался. Пойдем, мы тебе в кабинете уже постелили», — твердо взял он парня под локоть и, извиняюще кивнув Галине, вывел его из комнаты. Галина догадалась — это был старший брат Сережи, Борис, приехавший из деревни на день рождения брата.

Прошло еще некоторое время. Шум в доме постепенно стих, сменившись редкими голосами и шагами. Галина уже собралась готовиться ко сну, как в дверь снова постучали. Вошел Сережа.Она доброжелательно ему улыбнулась: «Ну, как все прошло? Гостей всех проводили? Ты хочешь еще о чем-то спросить?»Он был не настолько пьян, как его брат, но все равно шел несколько неуверенно, а в глазах светился странный, возбужденный блеск.«Да, всех… почти всех… Пойдем ко мне», — предложил он, глядя в пол.«Зачем? Ты устал сегодня, завтра в университет. Тебе хорошо бы отдохнуть и выспаться как следует. А на сегодня и так достаточно информации», — мягко ответила она, думая, что он хочет продолжить утренний разговор.«Нет, я о другом», — он поднял на нее взгляд, в котором смешались вызов, смущение и наивная наглость. «Ты же обещала исполнить мое желание. Любое. Так вот… Я еще не знаю, как это… когда мужчина и женщина… В общем, я бы хотел, чтобы ты сделала меня мужчиной. Я правда сначала Юльку приглашал для этого, но ведь ты опять разозлишься на меня… А Юлька снова на меня обиделась и уехала… Но ведь ты же моя жена, в конце концов! Так вот, супружеский долг…» — он запнулся, смущенный собственными словами, но не отводя ожидающего взгляда.

Тут до Галины наконец дошло, о чем он говорит и чего на самом деле просит. От неожиданности и возмущения она на мгновение онемела, чувствуя, как волна жаркой краски заливает ее лицо. Затем холодная ясность отчаяния пронзила сознание. Как объяснить этому мальчишке, этому телу, в котором жил дух ее мужа, но не его память и не его зрелость, что это невозможно? Что за этой физиологической просьбой — пропасть лет,  и священной для нее боли совместно прожитой жизни?«Мне всегда нравилась твоя прямота. Но сейчас это не тот случай…», — начала было она, подбирая слова.«Я же не противен тебе? Я это вижу», — настаивал он, сделав еще шаг. В его голосе звучала детская обида и знакомое  упрямство.«Мне и дед твой не противен, но это совсем не значит, что я могу с ним спать!» — уже не сдерживая раздражения и горечи, проговорила Галина. Ее голос дрогнул. «Иди спать, Сережа. Ты не в себе.»Он постоял еще мгновение, лицо его стало обиженным и закрытым. Потом пожал плечами. «Ну и ладно… Пусть будет Юлька первая», — буркнул он себе под нос и, развернувшись, вышел из комнаты, не прикрыв за собой дверь.

Галина опустилась на кровать, чувствуя, как дрожат руки. Возмущение, ревность, глубокая жалость к нему и к себе, ощущение полнейшей абсурдности и беспомощности — все это накатило единым губительным валом. Мысль об этой «паршивке Юльке», которая теперь, благодаря его глупым словам, могла стать его первым опытом, зажгла в ней острое, почти физическое чувство ревности. Но это была ревность не жены к сопернице, а чего-то более сложного и горького — хранительницы священной тайны, страдалицы, наблюдающей, как ее возлюбленный, обретя новую жизнь, делает первые, нелепые и болезненные для нее шаги в совершенно другом мире. Мире, от которого она теперь была отрезана не только годами, но и самой своей сутью. Она сидела в темноте, прислушиваясь к тишине чужого дома, и чувствовала себя бесконечно одинокой.

Галина попробовала уснуть, но не могла. Слова Сережи про «паршивку Юльку» вертелись в голове, отравляя душу едкой, унизительной горечью.«Вот и буду безнравственной, — с вызовом подумала она, ворочаясь на холодных простынях. — Он уже совершеннолетний. И это он меня позвал. Правда, позвал в качестве… учебного пособия. Или утешительного приза. Если бы я чувствовала, что он любит меня, настоящую меня, я бы не раздумывала ни о чем. Но он остался холоден даже после моего рассказа. В его глазах — только любопытство, смешанное с наглостью юности. И даже не ко мне, а к некоей абстрактной «женщине». Он поставил меня на одну доску с Юлькой».В ней взыграло не столько оскорбленное целомудрие, сколько ущемленное, глубоко спрятанное самолюбие и ревность — темная, иррациональная сила.

Но решение, странным образом, принесло некое болезненное облегчение. Почти как приговоренный к казни. Она встала с кровати. Движения ее были механическими, лишенными всякой чувственности. Она накинула легкий, почти прозрачный пеньюар из шелковистой ткани, который струился по телу, напоминая о другой жизни, о другой интимности. На автомате, как сомнамбула, она вышла в коридор.Весь дом спал, погруженный в глубокую, послепраздничную усталость. Тишину нарушало лишь мерное, навязчивое тиканье старинных напольных часов в гостиной, отмеряющих секунды этого безумия. Ее босые ноги бесшумно скользили по прохладному паркету. Она кошачьей, крадущейся походкой преодолела пространство темного коридора и, затаив дыхание, юркнула в его комнату.

Он спал. Раскинувшись, с одной  простыней. Лунный свет, бледный и холодный, пробивался сквозь щель в шторах, выхватывая из мрака край кровати, его обнаженное до пояса тело , расслабленное, молодое лицо. Галина замерла у окна, не в силах сделать шаг. Все ее бурные мысли, оправдания и ярость вдруг покинули ее, оставив лишь пустоту и леденящее оцепенение. Она просто смотрела на него, на этого чужого и бесконечно родного мальчика, и время потеряло смысл. Может, прошло пять минут, а может, полчаса. Разум наконец прорезался трезвой мыслью: «Что я делаю? Это безумие. Бессмысленное, унизительное безумие». Решив уже бесшумно вернуться, она отшатнулась от окна и в темноте задела ногой легкий стул. Тот с противным скрипом съехал по полу.

Этого оказалось достаточно. Сережа вздрогнул, крякнул и повернулся на бок. Галина застыла как вкопанная, сердце колотилось где-то в горле. И вдруг, сквозь сон, губы его шевельнулись, и он произнес хрипло, но совершенно отчетливо: «Наташа…»

Воздух перестал поступать в легкие. Наташа. Ее настоящее имя. То, каким он звал ее в той, настоящей жизни. Вспомнилась сцена из какого-то старого фильма, где герой во сне обретал свою потерянную память. Мелькнула дикая, ослепительная надежда: сейчас, во сне, он — тот Сергей. Тот, кто ее любил. Этот шепот стал триггером, снесшим последние преграды. Разум отступил, уступив порыву слепой, отчаянной надежды.

Не раздумывая больше, она стряхнула с плеч шелковый пеньюар. Ткань беззвучно соскользила на пол, образуя бледное пятно в лунном свете. Обнаженная, чувствуя ледяной холод ночного воздуха на коже, она вплотную подошла к его кровати. Он, все еще во власти сна, протянул руки, обхватил ее за талию и притянул к себе, лицом к своему теплому плечу. «Ты пришла…» — пробормотал он сонно, но она не дала ему договорить, закрыв его губы своими — осторожно, боязливо, как бы боясь вспугнуть хрупкую иллюзию. Потом, действуя на памяти тела, на мучительной, выжженной в подсознании привычке, она приняла ту самую позу, в которой он всегда любил ее больше всего.

Он ответил — сонно, горячо, инстинктивно. Для него это был сон, сладкий и яркий. Для нее — странный, горький ритуал соединения с призраком, попытка прорубить окно в прошлое через плоть настоящего. В нем не было нежности, только сонная страсть и знакомые, угаданные движенья. Она молчала, лишь изредка прерывая дыхание .

А потом, как всегда после, он глубоко вздохнул,  закрыл глаза  и почти сразу погрузился в более глубокий сон, зажмурившись. Она воспользовалась этим моментом полного отключения. Осторожно, соскользнув с постели, подняла с пола пеньюар и, не оглядываясь, выскользнула из комнаты. Холод в коридоре показался леденящим душу. И странное дело — как только ее голова коснулась подушки в своей одинокой комнате, на нее накатила пустота, тяжелая и безразличная, как свинец. Она провалилась в сон без сновидений мгновенно, словно в обморок.

Утром на кухне царила обычная после вчерашнего праздника суета. Глафира Петровна  готовила завтрак , дед читал газету. Галина, делая вид, что сосредоточена на нарезании сыра, краем глаза наблюдала за Сережей. Он вошел позже всех, слегка помятый, с тенью недоумения на лице. Их взгляды встретились на секунду — и она поняла. Он не помнил. Или убедил себя, что не помнил. В его взгляде не было узнавания, смущения или благодарности. Только легкая рассеянность человека, пытающегося собрать воедино обрывки слишком яркого сна.

«Ну что, именинник, как выспался? Не болит ли голова?» — спросила Глафира Петровна, ставя перед ним чашку кофе.«Спал… странно, — проговорил Сережа, медленно помешивая ложечкой. — Как будто не выспался. И сон какой-то… очень реальный был.»«Грезиться стало после вчерашних-то напитков, — усмехнулся дед, не отрываясь от газеты.**«Может быть, — Сережа бросил быстрый, ничего не значащий взгляд на Галину, которая замерла с ножом в руке. — Такой… подробный сон.»Он отпил глоток кофе, и его лицо приняло задумчивое выражение. Внутри него все крутилось и путалось. Обрывки ощущений были невероятно яркими, телесными — тепло, вес, шелк волос, знакомый и неуловимый запах, который он никак не мог идентифицировать. И чувство глубокого, почти болезненного блаженства, которого он наяву еще не испытывал. Но это был сон. Должен был быть сном. Потому что альтернатива — что он на самом деле позвал ее, и она пришла, а теперь они все  сидят за завтраком и едят бутерброды, — была слишком абсурдной, слишком сюрреалистичной, чтобы в нее поверить. Его рациональный ум отказывался даже рассматривать такую возможность. Значит, сон. Невероятно живой, на грани галлюцинации, вызванный смесью алкоголя, вчерашнего тяжелого разговора о прошлом и юношеского напряжения.

Но где-то в самых глубинах, на уровне инстинкта, шевелилось смутное беспокойство. Этот сон был непохож на все другие. В нем не было обычной для сновидений размытости и алогизма. Все было выверено, последовательно, слишком правдиво в деталях. И имя… Какое-то имя вертелось на языке, когда он просыпался, но тут же ускользнуло. Оно оставило после себя чувство щемящей, непонятной тоски.

Он снова взглянул на Галину. Она спокойно доедала свой завтрак, ее лицо было невозмутимым, лишь легкая тень под глазами выдавала бессонную ночь. «Наверное, тоже не спала, думала о всех этих своих фантастических историях», — подумал он с внезапной снисходительной жалостью. Мысль о том, что эта тихая, всегда немного отстраненная женщина могла ночью переступить порог его комнаты, показалась ему вдруг смешной и нелепой. Нет, конечно. Это был просто сон. Очень, очень удачный сон. Надо будет как-нибудь… навестить Юльку. Проверить ощущения наяву.

А Галина, ловя его рассеянный, ничего не подозревающий взгляд, поняла все окончательно. Ее ночная авантюра канула в Лету, стала призраком, общим только для нее одной. Она одновременно ощутила жгучую волну стыда и горькое, пустое облегчение. Мост не был построен. Она осталась по эту сторону пропасти — одна, со своей тайной и своим грехом, который для второго участника так и не состоялся.



Воспоминания о пережитом «сне» не отпускали его. Вернее, не воспоминания, а назойливые, колючие сомнения: был ли это сон или явь? Галина вела себя как обычно — спокойно, немного отстраненно, погруженная в свои мысли. Он пристально присматривался к ней, ловил каждое движение, интонацию, но не находил ни малейшей зацепки, ни единого знака, который бы подтвердил его безумную догадку. Ее обыденность была идеальной маской, и это сводило его с ума.

А вчера… Он проходил мимо ванной, когда Галина мыла голову. Дверь была приоткрыта на щелочку, и оттуда повеяло влажным, обволакивающим теплом, смешанным с густым, цветочным ароматом ее шампуня. И его накрыло. Волной такого иррационального, такого конкретного узнавания, что он замер как вкопанный, схватившись за косяк двери. Этот запах. Именно он висел в воздухе той ночи. Точный, беспримесный, материальный. Это был не смутный образ, а четкий сенсорный якорь, привязанный к памяти о прикосновениях .

Он даже, не совладав с импульсом, тут же подошел к ней совсем близко, под предлогом спросить о чем-то, и, наклоняясь, глубоко вдохнул запах ее еще влажных волос. Да, тот самый. И Галина на мгновение застыла, ее плечи слегка напряглись, прежде чем она плавно отступила на шаг, сделав вид, что поправляет полотенце. Этот ее едва уловимый испуг, этот шаг назад — были ли они просто реакцией на внезапное приближение, или в них читалось нечто большее?

К тому же утром, при ярком солнечном свете, он обнаружил на своей белой наволочке длинный, светлый волос, явно не его и не бабушкин. Он зажал его между пальцами, и странное волнение сжало ему горло. Это была уже не психологическая, а физическая улика.

Вечером, когда Галина была на работе, он, движимый непреодолимым любопытством и жаждой доказательств, тайком пробрался в ее комнату. Сердце бешено колотилось, словно он совершал преступление. Он надеялся найти соответствие — такой же волос на ее подушке. Но обнаружил нечто большее, неопровержимое. Под подушкой , аккуратно сложенный, лежал ее пеньюар — тот самый, легкий, из бледно-голубой шелковистой ткани. Он взял его в руки. Ткань струилась сквозь пальцы, холодная и невесомая, и в мозгу вспыхнуло ярчайшее воспоминание: именно эту текстуру, эту прохладу и шелковистость он чувствовал под ладонями той ночью, прежде чем она… исчезла. Волнующее чувство, смесь триумфа и смутного блаженства, наполнило его. Это была она. Реальная, теплая, живая. Не сон. Она пришла.
Это знание все перевернуло. Теперь он стал следить за ней не просто с любопытством, а с новым, жгучим чувством собственности и недоумения.  Почему притворилась, что ничего не было?

И вот он наткнулся на сцену, которая вонзилась ему в сердце острым лезвием. Молодой преподаватель из университета, тот самый, что всегда смотрел на Галину с нескрываемым интересом,  и не отходил от нее весь новогодний вечер . А теперь они шли вместе по тихой вечерней улице, видимо, он ее провожал. Они не касались друг друга, просто шли и о чем-то оживленно беседовали. Но как она улыбалась! Такой улыбки Сережа у нее еще не видел — легкой, раскованной, почти девичьей. Что-то неприятное, горячее и острое кольнуло его под ребра при виде их вместе. Он даже, к своему удивлению, яростно разозлился на нее. Какое она имела право? После всего, что было между ними (а он теперь был уверен, что оно было), она может вот так просто улыбаться другому?

И тогда в нем созрело решение — дерзкое, несправедливое, но казавшееся необходимым. Он пригласил к себе на вечер Юльку. Отчасти из упрямого желания доказать себе, что он может, что он мужчина и без всяких таинственных ночных визитов. Но в большей степени — ему хотелось посмотреть, как она, Галина, отреагирует на появление Юльки. Увидит ли в этом предательство? Заметить   хоть тень боли или разочарования в ее глазах? Он жаждал хоть какого-то знака, хоть малейшей трещины в ее ледяном спокойствии, которая подтвердила бы, что та ночь значила для нее хоть что-то. Это был жестокий эксперимент, и он понимал это. Но остановиться уже не мог.

Галина вошла в прихожую после долгой смены в ресторане, ее взгляд сразу наткнулся на серую кроличью шубку, болтавшуюся на вешалке. Чужую, девичью. Ледяная волна прокатилась по спине. Значит, у Сережи гостья. Смутное, отвратительное подозрение сжало ей горло. Взяв себя в руки, она под предлогом, что ей нужна ее электронная книга, подошла к его комнате. Из-за двери доносился приглушенный, счастливый смех, и на ее негромкий стук никто не ответил. Она постучала громче и, не дожидаясь приглашения, резко толкнула дверь.

Картина, открывшаяся ей, врезалась в сознание как нож. Юлька сидела на краю его кровати, щеки раскраснены, а сам Сережа стоял у окна, будто в нерешительности. На столе неприкрыто красовался графин с вишневой наливкой и две уже отпитые рюмки. Воздух был густым и пошлым.«Я занят,» — зло, почти с ненавистью бросил он ей, даже не повернув головы.«Мне нужна моя книга,» — прозвучал ее собственный голос, ледяной и отстраненный, будто из другого измерения.Сережа молча, не глядя, потянулся к тумбочке, схватил устройство и протянул его в ее сторону. Но в последний миг его взгляд все же скользнул по ее лицу. И он увидел. Не гнев, не упрек, а такую бездонную, немую боль в ее глазах, что его сердце сжалось от внезапного, острого раскаяния. Он уже пожалел о этой глупой, жестокой игре, особенно теперь, когда понимал, как навязчива и нежеланна была эта девица, от которой он не знал, как избавиться.

Галина на ватных, нечувствительных ногах добрела до своей комнаты. «Ему на меня наплевать, — механически повторяла она про себя, пытаясь заглушить жгучую боль под ребрами. — Абсолютно наплевать». Ей не хватало воздуха, грудь будто стянуло тугой повязкой. Не в силах выносить тишину дома, где в соседней комнате теперь происходило это, она накинула пальто и вышла на улицу. Ноги сами понесли ее знакомой дорогой к ресторану. «Переночую там, на кушетке в гримерке . Завтра что-нибудь придумаю». Ей было физически невозможно находиться под одной крышей, где ее Сережа, ее любимый, ее муж, сейчас… Нет, она не могла даже мысленно закончить эту фразу.

Ночь прошла в лихорадочных кошмарах и мучительной бессоннице на жесткой кушетке. Но к утру, когда первые лучи высветили пыльные стены гримерки , в душе созрело холодное, твердое решение: «Раз я здесь не нужна, мне просто нужно исчезнуть». Вернувшись домой на рассвете, она дождалась, когда Сережа с дедом уйдут в университет. Быстро, без лишних эмоций, она собрала свой нехитрый скарб в небольшой чемоданчик. Старикам она написала короткую, вежливую записку, полную благодарности за гостеприимство и туманных упоминаний о «неотложных делах». И покинула этот дом навсегда, не оглядываясь.

Вернувшись из университета, Сережа сразу почувствовал пустоту. Дом был странно тихим. Сначала он подумал, что Галина еще на работе, но ее отсутствие к вечеру стало тревожным. Беглый осмотр ее комнаты обжег его как удар током: исчезли самые необходимые вещи, туалетные принадлежности, та самая книга. А на комоде в столовой лежала записка для бабушки с дедом.

Паника, острая и всепоглощающая, смяла всю его юношескую браваду. Внезапно он с ужасающей ясностью осознал всю глубину своего идиотизма. Он не просто обидел ее — он своими руками оттолкнул единственного человека, который знал его страшную тайну, который прошел с ним сквозь время и смерть ради него. Этот ночной визит, который он так жаждал подтвердить, теперь казался ему не доказательством ее «доступности», а знаком безграничного, жертвенного доверия, которое он растоптал в угоду мелкой ревности и глупой гордости.

Он метался по дому, допрашивал бабушку, но та лишь беспомощно разводила руками. Тогда он, не раздумывая, бросился на поиски. Он оббежал ресторан, где она работала, — там только пожали плечами. Он пытался спрашивать у извозчиков на ближайшей станции, но тщетно. Отчаяние грозило перерасти в невменяемость. И тогда в его голове всплыл единственный возможный след: она могла попытаться вернуться к порталу. Тому самому, о котором рассказывала в парке.

Мысль о том, что она одна, в зимнюю стужу, отправилась в ту глушь, заставила его кровь похолодеть. Он не мог обратиться к полиции с такой бредовой историей. Помощь пришла оттуда, откуда он не ждал. В отчаянии он проговорился священнику, у которого иногда исповедовался его дед. Тот, выслушав сбивчивый рассказ о «потерявшейся дальней родственнице», проникся и вспомнил, что утром один из прихожан-извозчиков упоминал, что возил молодую женщину в сторону заброшенной Семеновской мельницы, на самый край уезда. Это было то самое направление.

Не сказав никому ничего внятного, Сережа в ту же ночь умолил того самого извозчика запрячь самые выносливые сани, сунул в карман все свои сбережения и рванул в пургу вдогонку.

Дорога была адской. Снег валил стеной, путь замело. Они ехали всю ночь, меняя лошадей на почтовых станциях. Сережа не находил себе места, его терзали самые страшные картины. На последнем постоялом дворе перед глухой деревушкой хозяин подтвердил: да, была такая одинокая барышня, сильно замерзшая, отогревалась чаем и тут же уехала дальше, несмотря на все уговоры.

Когда их собственные сани, пробиваясь через сугробы, наткнулись на заблудившуюся и вмерзшую в снег одинокую бричку, Сережа выскочил из повозки раньше, чем она остановилась. Извозчик лишь махнул рукой: «Верно, она самая, я ее и вез». В темноте, в ледяном ветру, Сережа вытащил из саней бесчувственное, окоченевшее тело Галины. Она не сопротивлялась, не открывала глаз. Идти она не могла. Тогда он, сбросив свою тяжелую шубу, чтобы удобнее было держать, поднял ее на руки и понес к саням. Ее голова бессильно упала ему на плечо. В тот миг он готов был отдать все на свете, лишь бы чувствовать хоть малейший признак жизни, хоть слабый вздох.

Он не повез ее обратно в город.  Он приказал извозчику ехать в ближайшую деревню, где жили его родители — простые, немолодые уже люди. Там, в тишине и покое, он мог выходить ее без лишних глаз.

Словно в тумане Галина слышала женские причитания: «Батюшки, да она вся ледяная!» — и грубый, но полный участия мужской голос его отца: «Не разговаривай, помогай раздевать! Неси снегу с улицы, растирать надо!». Она чувствовала, как жесткие, работящие руки растирали ее онемевшее тело снегом до жгучей боли, заставляли пить что-то горькое и обжигающее — то ли самогонку с перцем, то ли крепкий отвар. Потом ее погрузили в теплую, почти горячую воду в большой деревянной кадке. Силы окончательно оставили ее, и она провалилась в черную, беспросветную пустоту.

Она не знала, сколько дней прошло, пока она в жарком бреду металась на чьей-то широкой, жесткой кровати у русской печи. Ей то казалось, что она снова в портале, и его вихрь разрывает ее на части, то что Сережа смеется над ней с Юлькой, то что он умирает у нее на руках в их старой жизни. Сквозь бред она слышала его голос — то отчаянный, то умоляющий: «Дыши, пожалуйста, просто дыши…», «Мама, ведь она выживет?».

Он не отходил от нее почти. Спал урывками на лавке у ног. Кормил ее с ложки теплым бульоном, когда она ненадолго приходила в сознание, терпеливо смачивал ей губы и лоб мокрым холодным полотенцем, менял пропотевшее белье с помощью своей краснеющей от смущения матери. Он выглядел изможденным, с огромными синяками под глазами, но в его движениях не было и тени прежней юношеской неуверенности — только сосредоточенная, жесткая решимость.

И вот, наконец, утром, когда в маленькое окно ударил холодный зимний свет, Галина открыла глаза. Сознание было ясным, тело — слабым, но своим. Первое, что она увидела, — это спящего Сережу, сидевшего на том самом стуле у кровати, склонившего голову на сложенные на одеяле руки. Его волосы были всклокочены, лицо осунулось.

На ее осторожное движение к ней подошла знакомая до боли женщина — мать Сережи, Полина . Галина смутно помнила ее со дня их прибытия в этот мир, но не могла сразу собраться с мыслями. Женщина снова напоила ее горьковатым травяным отваром, спросила, не хочет ли она есть.«Нет, только пить,» — прошептала Галина. Потом, оглядев беленые стены и потолок, спросила: «Где это я?»

Здесь проснулся Сережа. Он резко поднял голову, и его затуманенные сном глаза встретились с ее взглядом. «Жива!» — вырвалось у него хриплое, полное неподдельного счастья восклицание.«А что случилось?» — слабо поинтересовалась Галина.«Ты что, ничего не помнишь?» — спросил он, присаживаясь на край кровати и не в силах оторвать от нее взгляд.«Смутно… Я куда-то ехала. И помню, что мне было плохо, больно и грустно…» — она попыталась собрать разрозненные образы в голове.«Прости меня. Я виноват. И я… дурак. Прости, пожалуйста,» — слова полились из него, виноватые, искренние, без тени былой бравады.«Да что произошло-то? Объясни!» — слабо потребовала она, но сил не хватило. «Нет, потом… я хочу спать,» — и она снова погрузилась в сон, но уже не болезненный, а восстановительный, глубокий.

Сережа долго смотрел на ее спокойное лицо, потом поднял глаза на мать, которая стояла в дверях с миской в руках.«Мама, ведь она выживет?» — видно, уже в который раз спросил он, и в его голосе звучала непроходящая тревога.«Выживет, Сереженька, выживет, — мягко ответила Анна. — Организм молодой, крепкий. Да и жар уже спал. Отходит. Теперь ей только покой да твой уход нужен.»
Сережа кивнул и снова уселся на свой стул, готовый ждать столько, сколько потребуется. Его эксперимент закончился катастрофой, но из пепла этой катастрофы рождалось что-то новое — хрупкое, но настоящее. И он поклялся себе эту хрупкость больше не сломать.


Очнувшись, Галина услышала тихий, сбивчивый голос. Сережа, сидя на своём стуле у кровати, монотонно, почти как заклинание, бормотал что-то, перебирая её холодные пальцы:«Пожалуйста, не умирай, или мне придется тоже… Пожалуйста, только живи… Моей огромной любви хватит нам с головою… Хочешь сладких апельсинов… Хочешь, я убью соседей, что мешают спать… Хочешь, за окошком Альпы…»Не помня толком текста песни, он пытался петь обрывки, что застряли в памяти, смешивая строчки в бессильную, трогательную молитву.

Она не открывала глаза, лишь чуть дрогнули уголки губ. Улыбнулась этой наивной, отчаянной заботе. И тихо, почти беззвучно, произнесла: «Сережа».

Он встрепенулся, будто его ударили током, и наклонился к ней: «Да, дорогая? Что ты хочешь? Воды?»«В моей сумке… есть плеер. Такая небольшая металлическая коробочка. Дай её мне, пожалуйста.»

Он послушно нашёл странный гладкий предмет, никогда ранее не виданный, и осторожно протянул. Галина с трудом, но уверенно нажала несколько кнопок. Комнату, пахнущую травами и печным дымом, вдруг заполнил чистый, тихий и проникновенный голос Земфиры:«Пожалуйста, не умирай. Или мне придется тоже. Ты, конечно, сразу в рай, я ж не думаю, что тоже…»

Сережа замер, поражённый. Галина ещё не включала при нём ничего из своего времени. Звук был настолько чистым и «нездешним», что за  него стало страшно. Он инстинктивно взял её за руку, сжимая её в своей, как бы ища опору в этой реальности. На необычные звуки, доносившиеся из комнаты, настороженно пришли родители, остановившись в дверях.

А потом сменилась мелодия. И бархатный, мощный голос Магомаева проникновенно запел:«Ленточка моя финишная, всё пройдёт, и ты примешь меня… Примешь ты меня нынешнего, нам не жить друг без друга…»

«Это… это была твоя любимая, — чуть слышно сказала Галина, глядя в потолок. — Которую ты мне включал после больших ссор. В нашем прошлом.»

«Нам не жить друг без друга… — медленно, вникая в каждое слово, повторил Сережа. — Примешь ты меня нынешнего?» — спросил он, вкладывая в интонацию всю силу своего страха, надежды и раскаяния.

«Я всё вспомнила, — горько, но без упрёка произнесла Галина. — Всю ту ночь. И следующую. И Юльку в твоей комнате.»

Сережа с тихим стоном опустил голову на край кровати рядом с её рукой. Плечи его затряслись. «Чем мне заслужить твоё прощение? — его голос был глухим, сдавленным. — Я всё для тебя сделаю! Всё, что в моих силах!»

«Всё-все-все?» — в её слабом голосе прозвучала знакомая ему, такая долгожданная, лукавая нотка.«Да! Клянусь!» — решительно, почти отчаянно утвердил он, поднимая на неё мокрые от слёз глаза.

«Тогда у меня, как в доброй сказке, будет три желания, — сказала Галина и, покопавшись в плеере, включила «Три желания» в исполнении Пугачёвой. Лёгкая, ироничная мелодия странно контрастировала с общей атмосферой, но создавала какую-то хрупкую связь с их общим, утраченным миром.— Во-первых, выведи меня на прогулку. Я задыхаюсь в четырёх стенах.»

Сережа кивнул и вышел в сени собирать для неё одежду. Проходя мимо матери, которая молча подогревала на печи молоко, он услышал её тихий, полный непонимания вопрос: «Сынок, а она… кто? Откуда у неё такое? Эти песни… голоса… Я таких никогда не слыхала.»

Подошедший отец, опираясь на косяк двери, произнёс сквозь зубы, глядя куда-то мимо: «Она — его ангел-хранитель, насколько я помню из прошлой встречи с ней .  Вот только не слыхал я, чтобы ангелы от простуды  помирали. — Он перевёл тяжёлый взгляд на сына. — Мать, похоже, он её крепко обидел, коли так прощения просит. Ну, да ладно. Выхаживай. Видно, судьба.»

Облачившись в огромный, пахнувший овчиной тулуп отца Сережи, в валенки и шаль, Галина, поддерживаемая им под локоть, сделала несколько шагов и вышла на крыльцо. Морозный, колючий воздух ударил в лицо, заставив вздрогнуть и сделать первый глубокий, обжигающий лёгкие вдох. Он был свеж, чист и наполнен тишиной заснеженного поля. Мир был огромным, белым и безразличным к их маленькой человеческой драме.

«Во-вторых, — сказала Галина, глядя вдаль, где лес синей каймой вставал на горизонте, — объясни мне. Зачем ты притащил Юльку к себе? Ты же прекрасно знал, что она для меня — как красная тряпка для быка. Почему ты захотел сделать мне больно? Я… я тебя чем-то обидела той ночью? Не так поняла?»

Сережа тяжело вздохнул. Его рука под её локтем слегка напряглась.«Мне стыдно это сознавать. Невыносимо стыдно. Но раз я обещал — слушай. Это было глупо, подло и по-детски жестоко. И причина… причина во мне.»

Он помолчал, собираясь с мыслями, его дыхание вырывалось облачком пара в морозный воздух.

«После той ночи… я не был уверен, сон это или явь. Но я чувствовал. Чувствовал тебя каждым нервом. Ты стала для меня не рассказчицей из прошлого, не странной родственницей, а… загадкой, которая касалась меня в темноте. И я испугался. Испугался этой силы, которую ты над мной имела. Ты знала обо мне всё, а я о тебе — ничего. Ты могла приходить и уходить, когда хотела, а я был как мальчишка, которому что-то показали и тут же отняли.

А потом я увидел тебя с тем преподавателем. Вы шли, смеялись. И у тебя было такое лицо… лёгкое, свободное. Со мной ты так не смеялась. Со мной ты была или грустной, или испуганной, или рассказывала невероятные истории. А с ним — просто женщина. Меня будто обухом по голове ударило. Я подумал: она может быть счастлива и без меня. Здесь, в этом времени. Она уже строит свою жизнь. А я… я для неи; что? Обязанность? Больное воспоминание?

И захлестнула дикая, злая ревность. Не мужская даже, а какая-то детская, утробная: «Это моё!» Но как это доказать? Как заставить тебя посмотреть на меня, отреагировать? Я вспомнил, как ты взглянула на меня тогда, в дверях, когда я был с Юлькой в первый раз. В той боли была жизнь. Была связь. Мне… мне страшно это говорить, но мне понадобилась твоя боль. Чтобы убедиться, что тебе не всё равно. Это как дёргать занозу — больно, но ты знаешь, что она там, живая.

Я не хотел быть с Юлькой. Мне она была противна в тот вечер. Я хотел, чтобы ты вошла. Чтобы ты увидела. Чтобы твое ледяное спокойствие треснуло. Я хотел власти над твоими чувствами, потому что над своими не имел никакой. Это был трусливый, подлый поступок мальчишки, который не знает, как обращаться с хрупким сокровищем, и потому пытается его разбить, чтобы доказать, что оно настоящее.

И когда ты ушла… а потом исчезла… я понял, что сделал. Я не разбил вазу, Галина. Я выстрелил в единственного живого человека в своём мире. И чуть не убил. Прости. Мне нечем это оправдать. Только тем, что я — ещё не тот мужчина, которого ты любила. Я — его жалкая, глупая, эгоистичная копия. И если ты дашь мне шанс… я буду учиться. Учиться быть им. Ради тебя.»

 Галина слушала его, не перебивая, глядя на белое поле. Его слова падали в морозную тишину, и каждое было как камень, брошенный в лёд — тяжелое, глухое, но правдивое. Когда он закончил, наступила пауза, наполненная только их дыханием и далеким карканьем вороны.

Она медленно повернула к нему лицо, бледное и худое после болезни, но с ясным, глубоким взглядом.
«Ты знаешь, что самое страшное в твоём объяснении? — её голос был тихим, ровным. — То, что я тебя понимаю. Я понимаю этот детский, звериный порыв — ущипнуть, чтобы проверить, живое ли. В нашей прошлой жизни, когда ты был взрослым и мудрым, ты так никогда бы не поступил. Ты бы сел и поговорил. А здесь… здесь ты — его душа, помещённая в котёл гормонов, обид и юношеской неуверенности. Мне больно. Невыносимо больно от твоего поступка. Но я не могу ненавидеть тебя за то, что ты стал тем, кого я сама же и создала, вернув тебя в семнадцать лет. Это мой крест. Я прошу не прощения за Юльку — его нужно заслужить поступками. Я прошу… понимания. Понимания, что я тоже здесь одна. Что каждый твой взгляд на другую женщину — для меня нож, потому что я помню, как мы смотрели только друг на друга. Дай мне время. И дай время себе — дорасти.»

;;;
 Ты обещал выполнить три желания. Первое — прогулка. Второе — объяснение. Я его получила. А третье… — она посмотрела на него, и в её глазах мелькнул тот самый, знакомый ему по другим историям, огонёк. — Третье желание я загадаю позже. И оно будет самым сложным. Оно не будет про апельсины или Альпы. Оно будет о доверии. О том, чтобы ты научился видеть во мне не призрак из своего сна и не собственность, а союзницу. Мы в этой авантюре одни. Нас двое против всего времени. Или мы будем командой, или мы погибнем каждый по отдельности. Выбирай. А пока… пока веди меня обратно. Я устала. И помни: прощение — это не однократный акт. Это дорога, которую мы теперь должны пройти заново. С нуля.»

Затем она бы тихо добавила, уже почти шёпотом: «И перестань, пожалуйста, испытывать мою боль на прочность. У меня её и так на двоих хватит.»


Наутро Галина, почувствовав прилив сил и желание смыть с себя не только пот болезни, но и тяжёлый осадок пережитых событий, попросила Сережу отвести её в баню.

— Сходим, — сказал он, — но осторожно. И я рядом.

Русская баня во дворе родительского дома была небольшой, топилась по-чёрному, но к их приходу уже натопленной и готовой. Воздух внутри был сухим и обжигающим, пах дымом, берёзовым листом и горячими камнями. Галина, никогда не бывавшая в такой, с некоторой робостью осмотрелась. Полки, ушат с водой, ковшик, тёмные от времени стены.

Вдохнув обжигающий воздух полной грудью, она взяла тяжёлый, душистый берёзовый веник, лежавший на лавке, и протянула его Сереже.

— Вот. Ты должен выбить из меня всю дурь, — сказала она серьёзно, глядя ему в глаза. — Всю слабость, все глупые мысли. Чтобы я больше не убегала от тебя вот так, молча. Несправедливо получилось: сама учу тебя разговаривать, а сама поступаю по-своему, как ребёнок.
Сережа взял веник, ощутив его знакомый, живой вес. Он много раз парил здесь и брата, и отца, но сейчас всё было иначе. Он чувствовал не просто ответственность, а некое священнодействие, доверенное ему.

— Ложись, — мягко сказал он.

Он начал бережно, почти невесомо, опахивая её тело горячим душистым паром от веника, который предварительно окунул в тёплую воду. Потом, когда кожа покраснела и распарилась, удары стали чуть сильнее, увереннее — не хлёсткими, а плотными, глухими, выгоняющими хворь и напряжение из каждого мускула. Берёзовые листья оставляли на её коже лёгкие, ароматные следы. Он работал молча, сосредоточенно, и только изредка, когда она вздрагивала от особенно чувствительного удара, он прикасался губами к её плечу или спине, шепча: «Прости, если больно».

Галина не стонала. Она лишь тихо посмеивалась сквозь сжатые зуба, чувствуя, как с каждым ударом из неё будто выходит тяжёлый холод отчаяния, а на его место приходит чистая, почти детская усталость и странное, светлое спокойствие. Жар проникал глубоко внутрь, согревая душу, которая тоже успела продрогнуть.

После хорошего пропаривания Сережа, разгорячённый и вспотевший, не выдержал.

— Сиди, — приказал он Галине. — Мне на секунду.

Он распахнул дверь и выбежал босиком на снег, к проруби на речке. Галина, завернувшись в простыню, подошла к маленькому окошку и увидела, как его тёмная фигура на фоне белизны резко ныряет в чёрную полынью, чтобы через мгновение вынырнуть с оглушительным, ликующим воплем. Она улыбнулась, покачала головой и, вернувшись на полок, принялась отхлёбывать из ковшика холодный, терпкий домашний квас, чувствуя, как прекрасно и целостно всё устроено в этом простом мире: жар бани, ледяная вода, крепкий напиток.

Обновлённые, с румяными щеками и лёгкими головами, они вернулись в избу. Там их встретил взволнованный возглас. В горнице, снимая шубу, стоял дед, Сергей Сергеевич. Его лицо было удручённым.

— …Уже третья неделя пошла, а его всё нет! — сокрушённо говорил он родителям. — И университет забросил, и к нам не приходит. Мы всюду искали, в полицию заявляли… Простите, что не досмотрели, такое горе...

Он остановился на полуслове, резко обернувшись на скрип двери. Его глаза расширились от изумления, когда он увидел вошедших — розового, сияющего Сережу и такую же цветущую, с влажными, убранными в пучок волосами, Галину.

— Сережа?! Да ты… И  Галочка? Ты здесь? — растерянно произнёс старик.

Галина, не сдержав улыбки, подошла к нему и, встав на цыпочки, звонко чмокнула его в щеку.

— Конечно здесь, Сергей Сергеевич. Куда иголка — туда и нитка.

Она сказала это так легко, что старик только развёл руками, окончательно сбитый с толку. Кто здесь был иголкой, а кто — послушной ниткой, было совершенно неясно.

За ужином, отметив её завидный аппетит, отец Сережи, Лев , с усмешкой заметил:

— Похоже, совсем на поправку пошла, раз ешь за троих. Наши хворобы вышибает не банькой единой, а вот такой вот энергией.

Мать, Полина, только цыкнула на него, подкладывая Галине ещё горячей картошки с хрустящим солёным огурцом. Сережа же, наклонившись к матери, тихонько шепнул:

— Мам, постели нам с Галей на печи. Дед пусть тогда на её кровати ляжет.

Полина взглянула на сына удивлённо-вопрошающе. Тогда Сережа, сияя каким-то внутренним, безудержным счастьем, пояснил просто и ясно:

— Она моя жена.

Полина на секунду замерла, а потом её лицо озарила понимающая, чуть лукавая улыбка.

— В бане что ли поженились? — спросила она так же тихо.

— И в бане тоже, — счастливо и чуть смущённо ответил Сережа.

На следующий день все втроем — Сережа, Галина и бесконечно облегчённый Сергей Сергеевич — возвращались в Москву на нанятой повозке. Сережа то и дело заботливо поправлял на Галине овчинный тулуп и шаль, несмотря на её смеющиеся протесты.

— Но это излишне! Мне уже жарко! Отстань, наседка!

Попрощавшись и от всей души поблагодарив родителей Сережи за их нехитрую, но такую спасительную заботу, Галина уселась в повозку.

Дорога была долгой, ухабистой. Лес сменялся полями, занесёнными снегом. Чтобы скоротать время и развеять тень неловкости после столь откровенных признаний в деревне, Сергей Сергеевич, поглядывая на пару, качающуюся на сиденье, спросил:

— Ну, а как вы, собственно, познакомились-то впервые? Никак не пойму.

Галина и Сережа переглянулись. Дорога и вправду была длинная. Она глубоко вздохнула, посмотрела на доверчивое, любопытное лицо старика, и начала свой рассказ. Тот самый, что берегла для самого важного момента, но теперь понимала, что правда — лучшая основа для новой жизни.

— Это было очень необычно, Сергей Сергеевич. Видите ли…


«Да-да, я тоже хочу тебя о том же попросить, расскажи, как мы познакомились», — присоединился Сережа.«Ну что ж, путь длинный — слушайте. Только предлагаю все принимать на веру, особенно вы, Сергей Сергеевич, — мне незачем вас обманывать.»

И Галина начала свой рассказ.

Зовут меня Натали. Я спокойно проживала в Москве в своём 2004 году и только недавно, по возрасту, вышла на пенсию. Жизнь, честно говоря, была не самая простая: муж мой, Сергей, в результате кризиса получал весьма маленькую зарплату, а сын Николаша, которому на тот момент было немного более девятнадцати лет, только что был уволен с работы. И мне пришлось заняться поисками приработка. Хоть квалификация у меня была хорошая и стаж большой, на приличную работу пенсионерку никто не хотел брать. Приходилось искать хоть что-нибудь. Рассылая резюме на интересующие меня вакансии, я с надеждой, но без особого оптимизма ожидала приглашений.

И вот однажды меня пригласили на собеседование. Помню как сейчас: был март, снег уже подтаявший и грязный, но в тот день вдруг повалил свежий, крупными хлопьями, заново укутав город. Я нашла нужное здание , в котором проходило собеседование. Но скажу сразу, из-за какого-то глупого недоразумения  я так и не попала куда следует. Расстроенная, я выбежала на улицу. Поднялась настоящая метель, закрутила снежные вихри, и на улице быстро стемнело, стало неуютно и пустынно.

Я не сразу поняла, что случилось нечто большее, чем просто моя досада. Лишь через несколько минут, оглядевшись, я почувствовала леденящий душу диссонанс. Вокруг не было привычных высотных домов с их неоновыми вывесками и светящимися рекламными баннерами. Не было потока машин, не слышалось гудков и рёва двигателей. Люди, мелькавшие в сумерках, были странно, старомодно одеты: пальто другого кроя, какие-то картузы, платки. Воздух был холодным и чистым, без привычного городского запаха бензина и асфальта.

Растерявшись, я, на автомате, села в подошедший пузатый автобус-«атобус», как тогда говорили. Он меня куда-то повёз по незнакомым улицам, освещённым тусклыми фонарями. Но когда я не смогла расплатиться  за проезд монетами , так как в мое время для пенсионеров предусмотрен бесплатный проезд  , кондуктор  попросту высадил меня на следующей остановке, в каком-то совершенно незнакомом районе.

Оцепенение начало отступать, уступая место панике. Чтобы прийти в себя, я зашла погреться в небольшой продовольственный магазин — тёплую, пропахшую колбасой и керосином лавку. Дрожа от холода и волнения, я обратилась к стоявшему рядом пожилому покупателю: «Скажите, будьте добры, какое сегодня число и год?»

Сказать, что я испытала шок, когда он, попыхивая трубкой, спокойно ответил: «Пятнадцатое марта, тысяча девятьсот  двадцать девятого », — это ничего не сказать. В ушах зазвенело, мир поплыл. Я не понимала, что мне теперь делать. Я была смертельно усталой, проголодавшейся, у меня не было ни копейки местных  денег, ни соответствующих документов этой эпохи.

Из просмотренных в своё время фантастических фильмов я смутно припомнила, что обычно выход из любой  ситуации может быть там же, где был вход. Заставив мозг работать, я проанализировала всё и пришла к выводу, что ключ ко всему — в том самом здании, где должно было проходить собеседование. Надо было найти его, чтобы вернуться в своё время. Но было уже темно, метель не утихала, а я выбилась из сил. Я решила, что поиском займусь завтра с утра, когда рассветёт и станет светлее. А сейчас надо было срочно подумать о ночлеге.

О гостинице мне, без денег и паспорта, нельзя было и мечтать. Оставалось одно — просить помощи у людей, искать милосердия в этом незнакомом мире. Страшно было до дрожи в коленках.

Я побрела по тихой улице, выбирая самый крепкий и приличный на вид дом, и, набравшись отчаянной смелости, постучалась в первую попавшуюся квартиру на первом этаже. Но дверь мне открыл какой-то забулдыга с мутными глазами и тяжёлым перегаром. Он не сказал ни слова, просто уставился на меня, и мне стало не по себе. С перепугу, бормоча что-то про ошибку номером, я пулей взлетела по лестнице аж на третий этаж, подальше от этой двери.

Сердце бешено колотилось. И тут мой взгляд упал на скромную табличку у одной из дверей: «Проф. С. Л. Писаревский». Профессор! В моём понимании это слово ассоциировалось с интеллигентностью, знаниями, а значит, и с возможным пониманием. Это была последняя надежда того вечера.

Я позвонила. Дверь открыла милая девочка лет двенадцати, с большими любопытными глазами и аккуратными косами. Я попросила её позвать кого-то из взрослых. И тогда, из глубины квартиры, вышел ты, Сережа. Но тогда ты был совсем другим — Сергеем Львовичем, профессором университета, строгим и внимательным мужчиной лет сорока пяти. Ты придирчиво, с недоверием человека, живущего в непростое время, расспрашивал меня, кто я и что случилось.

Наша напряжённую беседу прервала появившаяся в прихожей твоя жена — я назову её Марией. Она была воплощением спокойствия и доброты. Взглянув на моё, должно быть, совершенно потерянное и замёрзшее лицо, она мягко, но твёрдо сказала: «Сергей, да что ты допрашиваешь человека на пороге!» И любезно пригласила меня пройти в квартиру.

Тёплый, уютный свет, запах домашнего супа и старого дерева обрушились на меня волной невероятного облегчения. Полина была не просто доброжелательна — она была по-матерински заботлива. Она накормила меня горячим ужином, не задавая лишних вопросов, и предоставила возможность переночевать в комнате старшей дочери, которая в то время была в отъезде. Это была та самая комната, где я сейчас и живу у вас.

И тогда случилось второе чудо, ещё более необъяснимое, чем первое. Мария, проявляя ту самую невероятную заботу, предложила: «Вы, наверное, замерзли и устали. Пройдите, умойтесь, приведите себя в порядок». И указала на дверь в ванную.

Я закрыла дверь, включила свет. В маленькой комнатке с чугунной ванной и краном-смесителем висело большое, в золочёной раме, немного потускневшее зеркало. Я подошла к раковине, машинально открыла воду и... подняла глаза.

И застыла. Вода продолжала течь, но мир остановился.

В зеркале смотрела на меня незнакомка. Молодая женщина. Лет двадцати семи, не больше. Густые каштановые волосы, которые у меня уже десять лет как были с проседью и жидкими. Гладкая, без единой морщинки кожа вместо знакомых заломов у глаз и складок у губ. Я медленно поднесла руку к лицу. Девушка в зеркале повторила движение. Это была я. Но это была не я.

Это не было радостным преображением. Это был новый виток безумия. Я не просто переместилась во времени — я  омолодилась. Тело, в котором я прожила всю сознательную жизнь, которое болело, уставало, носило следы прожитых лет, — исчезло. Его заменила чужая, сильная, молодая оболочка. Шок был настолько всепоглощающим, что я не закричала. Я просто сжала край раковины, глядя в эти широкие, полные чужого ужаса глаза. Кто я теперь? Где я? Что за игра со мной происходит?

Я не решилась им рассказывать правду о моем нелепом перемещении во времени — сочли бы за сумасшедшую. Поэтому сказала, что, поскользнувшись, упала, ударилась головой и потеряла память. Дескать, не помню адреса, только имя. Но, может, со временем память восстановится. Они кивали с пониманием.

А ещё у меня в сумке был планшет. Вечером, когда мы все сидели в гостиной, а маленькая Лиза (та самая девочка) смотрела на меня с нескрываемым интересом, у меня созрел смелый план. Я сказала, что у меня есть «волшебная картинка», и показала ей на экране мультфильм — ярких, поющих, живых человечков. Её глаза стали просто огромными от изумления и восторга. Она прошептала: «Они как живые!» Этот маленький кусочек будущего, должно быть, и стал тем волшебным ключиком, который окончательно расположил ко мне вашу семью. Так началась моя новая жизнь… в 1929 году.


Можете задавать вопросы», — окончив повествование, предложила Галина.

«Так я… я был женат?» — удивился Сережа, и в его голосе прозвучала неподдельная растерянность, как будто он пытался примерить на себя чужую судьбу.

«Да, — кивнула Галина. — У тебя была прекрасная, крепкая семья. Жена Мария, о которой я уже говорила, и трое детей. Кроме Лизоньки, которая сразу стала моей заступницей и любознательной девочкой , был сын Егор — шестнадцатилетний подросток, угловатый, умный, с упрямым подбородком, очень похожий на тебя. И восемнадцатилетняя дочь Варя… настоящая барышня, гордая и строгая».

Она замолчала, собирая мысли, будто перебирая старые фотографии.

«Со временем я очень сдружилась с младшими. С Лизонькой — конечно, она была очарована «волшебными картинками» и моими странными историями, которые я выдавала за сны. С Егором — у нас установились отношения доверительных споров о книгах и мире; он видел во мне скорее старшую сестру, чем чужую тётку. А вот Варя… Варя держала дистанцию. Была вежлива, но прохладна, будто чуяла, что я — незваный элемент, нарушающий гармонию её устоявшегося мира. С Марией  я поладила сразу и всей душой старалась быть ей полезной: помогала по хозяйству, шила, рассказывала, что могла, о «новых» методах ухода за домом. Она была добра и принимала эту помощь с тихой благодарностью.

Но вот с тобой, Сергей Львович…»

Галина вздохнула, и в её глазах мелькнуло что-то вроде старой, знакомой досады.

«С тобой у меня никак не получалось наладить даже простое, человеческое взаимопонимание, не говоря уж о дружеских отношениях. Я из кожи вон лезла, стараясь угодить . Но как только я высказывала свое мнение , отличное от твоего , ты сразу ставил меня на место . И мое угодничество  выходило  плохо, коряво. И постоянно, будто из ничего, вспыхивали стычки. Из-за «слишком вольных» высказываний за ужином, из-за того, что я, по твоему мнению, «слишком много внимания уделяла Егору и сбивала его с толку своими бреднями», даже из- за Лизоньки - не той песни я ее обучила.

Я всё время уступала. Сжимала зубы и молчала. Потому что понимала страшную вещь: я живу здесь на птичьих правах. На твоей милости. И панически боялась, что однажды, в порыве гнева, ты укажешь мне на дверь. А куда мне было идти? В тот чужой 1929-й год? Различие наших эпох, наших взглядов на мир концентрированно, болезненно проявлялось именно в наших столкновениях с тобой.

Ты был… Ты и сейчас во многом такой, — она с лёгкой улыбкой взглянула на современного Сережу. — Прямолинейным до резкости, волевым, упрямым как бык. И для тебя существовала лишь одна «правда» — твоя собственная. Она была высечена в граните твоей учёности, твоего положения, твоего мужского авторитета. В семье тебе почти никогда не перечили. Во всяком случае, при мне. Мария... Боже, как это меня изумляло и немного печалило… Мария  выполняла все твои указания и просьбы без малейшего ропота, быстро и молчаливо, будто у неё и впрямь не было своего мнения. Я сначала думала, что она просто боится, но потом поняла — это была её форма любви, принятия и выживания в твоём сильном, но тяжёлом поле. Егор иногда пробовал вступить в спор, горячо что-то доказывая, но все его попытки разбивались о каменную стену твоего «я знаю лучше». И он, сжав кулаки, уходил, обиженный и беспомощный.

И со мной, Сергей Львович, ты пытался действовать по тому же проверенному сценарию: приказ, ожидание немедленного исполнения, раздражение в случае малейшего несогласия. А я… я не могла. Внутри всё во мне восставало против этого. Я-то была из другого времени, где уже научились ценить собственное достоинство и право на голос. Я пробовала мягко сопротивляться, приводить доводы. И видела, как твои брови медленно и грозно сдвигаются, как в глазах загорается тот самый знакомый, холодный огонёк. И тогда страх — животный, всепоглощающий страх оказаться на улице — накрывал меня с головой. Я глотала слова, опускала глаза и бормотала: «Хорошо, Сергей Львович. Как скажете». А внутри всё сжималось от унижения и бешенства.

Ты был чрезвычайно вспыльчив и категорически не признавал чужих мнений. Вероятно, оттого, что искренне считал себя не просто умным, а единственным разумным центром в нашем маленьком мире. Да, ты был умен, образован, начитан — этого у тебя не отнять. Но твой ум был похож на хорошо укреплённую крепость: он блестяще защищал свои владения, но крайне редко открывал ворота, чтобы впустить что-то новое, незнакомое, чужое. А я… я была самым чужим, что могло с тобой приключиться. Даже если ты и не догадывался об этом до конца».


 И вот, несмотря на все наши с тобой противоречия, Сережа, мы влюбились друг в друга. Это произошло неосознанно и незаметно, как тихая весенняя оттепель после долгой зимы. Не зря говорят, что противоположности притягиваются. А уж мы с тобой были самой что ни на есть полярностью! Ты — воплощение твёрдого, незыблемого порядка своего времени, а я — сбившийся с пути осколок беспокойного будущего.

Я прожила у вас почти два месяца. Всё это время, помимо попыток вписаться в вашу жизнь, я тихо, но настойчиво искала то самое здание, тот портал в мой мир. Я бродила по знакомым и незнакомым переулкам, вглядывалась в фасады, и каждый раз сердце сжималось от разочарования: оно словно растворилось в воздухе 1929 года.

Но в тот день… В тот день всё перевернулось. Ты осмелился — резко, внезапно, безо всяких слов — поцеловать меня. И в этом порыве, в этой вспышке, я с изумлением поняла, что ты чувствуешь то же буйное, неудобное, запретное, что и я. И я испугалась. Испугалась этой силы, этого признания, которое рушило все мои расчёты и страхи. Чтобы прийти в себя, охладить пылающие щёки и мысли, я выбежала из дома.

Бежала, не разбирая дороги, и буквально наткнулась на него. То самое роковое здание. Оно стояло в том же переулке, но выглядело по-другому — будто его только что достроили. Сердце упало и забилось одновременно. Я и обрадовалась, и ужаснулась. Огромная, долгожданная возможность вернуться домой обернулась мучительным выбором. Мне отчаянно хотелось обратно, в свою эпоху, к своим обязательствам, и в то же время каждая клеточка тела протестовала против расставания с тобой.

Разум, конечно, взял верх. Я выбрала «правильное» решение — вернуться. Даже не решилась зайти попрощаться, понимая, что одного взгляда на тебя хватит, чтобы всё разрушить. Дрожащими руками я нацарапала короткое письмо с благодарностью за приют, оставила его под дверью и, не оглядываясь, шагнула в подъезд. Назад, в 2004 год.

Правда, особой радости возвращение не принесло. Дома всё было по-старому: те же заботы, тот же кризис, то же чувство потерянности, только усиленное стократ. Прошло всего три дня, а меня уже неудержимо потянуло обратно — в ваш тёплый, пахнущий книгами и пирогами дом, к тебе. Я сдерживала себя, как могла, погрузившись в быт. Нам как раз выделили долгожданную ссуду на квартиру, и я с фанатизмом отдалась ремонту: выбирала обои, красила стены, расставляла мебель. Это был мой якорь в реальности.

И как только через три месяца последний штрих был закончен, и я осталась одна в сияющей чистотой, но пугающе пустой новой квартире, мысль оформилась окончательно. Я должна вернуться. Хотя бы ненадолго. Чтобы отблагодарить. Чтобы увидеть. Собрав целый чемодан «диковинок» из будущего, я вскоре снова стояла перед вашей дверью на третьем этаже.

Дома никого не было, но у меня, как на память, сохранились ваши ключи. Я вошла в тишину, пахнущую старой древесиной и покоем. Для Лизоньки я привезла огромную, почти в её рост, куклу с длинными шёлковыми волосами, которые можно было расчёсывать, в бальном платье из парчи. Для Вари — элегантный плеер, забитый под завязку музыкой самых разных эпох. Для Егора — лёгкую электронную книгу с закачанными в неё сотнями томов, о которых он и мечтать не смел. Для Полины — небольшой, но чудодейственный набор бытовой техники: электрический чайник и фен. А для тебя… для тебя я купила самый современный планшет. В нём был доступ к библиотеке всего человечества — Википедии. И я твёрдо решила: пришло время раскрыть тебе главную тайну моего появления.

Все, кроме Вари, которая, как выяснилось, вышла замуж и жила отдельно, были искренне рады и подаркам, и моему возвращению. Каково же было моё изумление, когда Егор, повзрослевший и вытянувшийся, обронил: «А мы уж думали, вы насовсем пропали! Прошло ведь почти полтора года». Полтора года! Для меня — три месяца, а здесь… Сердце сжалось от тяжёлого предчувствия. Я огорчилась, подумав, что за такой срок ты, конечно, сумел забыть меня, утолить тот порыв рассудком и временем.

Как же я ошибалась.

Я до сих пор помню твой взгляд. Не столько на планшет, сколько на меня. Не понимая ещё ценности гаджета, ты взял его рассеянно, но твои глаза, твои тёмные, серьёзные глаза, смотрели на меня с таким немым, безудержным восторгом, что у меня перехватило дыхание. И ты произнёс тихо, но так, что каждое слово отпечаталось в памяти: «  Ты сама для меня лучший подарок. Не было дня, чтобы я не думал о тебе».

И всё завертелось с новой, неистовой силой. Только теперь наша тайна стала вдвое тяжелее. Мы скрывали не просто чувство. Мы скрывали целый мир, лежавший между нами. И целую вселенную, которая разгоралась внутри.

"Что-то у меня всё тело затекло. Давайте ненадолго остановимся и выйдем на воздух», — предложила Галина. Мужчины не смели ей отказать.

Они свернули с дороги и остановились посреди огромного, заснеженного поля. Тишина, которая обрушилась на них после стука колёс и ржания лошади, была почти осязаемой. Над головой раскинулось чёрное, бархатное небо, пронзённое мириадами ледяных, ярких звёзд, а полная луна заливала снежную равнину призрачным, серебристым светом. Казалось, весь мир замер в этом хрустальном, безмолвном великолепии.

Галина вышла из повозки, вытянулась во весь рост, словно стараясь вобрать в себя эту бескрайнюю свободу, и, запрокинув голову к звёздам, вдруг звонко, на весь спящий мир, запела:«Крикну клином журавлиным — Я тебя люблю! И отвечу ветром встречным — Я тебя люблю!..»

Её голос, чистый и сильный, разбивал тишину, уносясь в морозную высь. Сережа, прислонившись к повозке, смотрел на эту женщину, укутанную в старый, поношенный тулуп и огромные валенки, замотанную в бабушкину шаль до самых глаз. И он не мог не улыбнуться, вспомнив её соблазнительное, стройное тело, которое он видел в своей   баньке   — гладкую кожу, упругие изгибы. «Какой же драгоценный, диковинный камень спрятан под всей этой нелепой, утеплённой скорлупой», — с нежностью подумал он.

«Ну и голосище у тебя!» — восторженно изумился Сергей Сергеевич, уже мёрзнувший и потому полезший обратно в повозку. — «Может, споешь нам ещё что-нибудь, пока мы не превратились в сосульки?»

«Я лучше вам плеер включу, — с хитрым блеском в глазах предложила Галина, забираясь вслед за ним. — Там голоса покрасивее моего».

Она покопалась в своей бездонной сумке, и через мгновение мощный, бархатный голос Магомаева заполнил тесное пространство кибитки: «Дороги дальней стрела, по степи пролегла, как слеза по щеке...» Мужчины затихли, прислушиваясь к незнакомой, но щемящей душу мелодии. А следом, под гитарный перебор, полились слова другой, горькой и пронзительной песни: «Полем, полем белым, белым полем дым. Волос был чернее смоли, стал седым...»

Сергея Сергеевича, видавшего на своём веку немало, эта песня тронула до глубины души. Он сидел, неподвижно уставившись в темноту за окном повозки, и крупные, редкие слезы медленно катились по его морщинистым щекам. Галина, заметив это, бережно приобняла старика за плечи.

«Ну что вы, дедуля — прошептала она. — Это же просто песня. Сейчас я вам что-нибудь веселое включу, чтобы душа не болела».

Она перемотала запись, и пространство вдруг заполнилось бодрым, солнечным ритмом: «По переулкам бродит лето, солнце льётся прямо с крыш!..» Контраст был поразительным. Суровая зимняя ночь за окном и этот летний, беззаботный напев внутри. Все невольно заулыбались, а потом и вовсе рассмеялись, представляя себе это самое «лето, бродящее по переулкам» среди сугробов и мороза.

«Спасибо, дочка, насмешила, — уже вытирая слезы, но теперь — от смеха, говорил Сергей Сергеевич. — Машина-то у тебя удивительная. Целый хор в коробочке».

Вскоре они подъехали к постоялому двору, где решили перекусить чем-то горяченьким — похлёбкой и душистым чаем из самовара. Немного передохнув и согревшись, тронулись в дальней путь.

Разомленные едой, теплом и убаюкивающей качкой, все постепенно стали дремать. Галина устроилась поудобнее и, положив голову на колени Сережи, погрузилась в ровное, спокойное дыхание. Он же, изредка просыпаясь от резкой тряски на ухабах, в слабом свете, пробивающемся в окошко, наклонялся и легонько, едва касаясь, прикасался губами к её волосам — к этому невероятному сокровищу, доверчиво уснувшему на его коленях под грубой тканью тулупа.

Наконец полусонные ,  они подъехали к дому. Сергей Сергеевич первым вошел в квартиру . Навстречу ему выбежала Глафира Петровна , приготовившаяся причитать о пропаже внука , но так и осталась с открытым ртом , увидев его с , да еще с каким- то чудищем рядом. "А это кто ?— всполошилась она, указывая на чудище. " Бабушка , это же моя Галочка, "— смеясь пояснил Сережа , снимая с Галины шаль и тулуп. Только тогда Глафира Петровна запричитала про возвращение Сережи:" Сереженька, неужели... Живой. Радость то какая! "  " Глаша, хватит причитать. Чаем нас пои , да спать клади. Устали ведь",— приказал Сергей Сергеевич. "Как же , сейчас - сейчас, "— всполошилась Глафира Петровна.

 Позже   Сергей Сергеевич объяснял жене :" Надо из нашей заначки взять да кровать большую купить , молодоженам нашим. А то опять сбежит. Это ведь она его приревновала к той белобрысой , вот и сбежала".

Утром Сережа убежал в университет. Галина решила прекратить работу в столовой и остаться только в ресторане. Надо будет еще и Никонорычу объяснить свое отсутствие.

У Сережи начиналась зимняя сессия , и он волновался  , что из- за пропущенных лекций может не сдать экзамены.

Галина решила придти к нему на помощь и предложить использовать ее технику в качестве подспорья. Объяснила ,  как он может с помощью фото на ее мобильный  телефон нужных лекций воспользоваться ими  на экзамене.

Сережа сначала включил порядочность , не позволяющую ему пользоваться шпаргалками на экзамене. Но Галине удалось уговорить его. Надо было только достать тетради с записями лекций хорошим читаемым почерком.

" Самые аккуратные лекции у Юльки, "— уныло произнес он.

" Ну , так возьми у нее. Или она не даст их тебе ? "— азартно произнесла Галина.

Сережа недоуменно посмотрел на Галину :" Так ведь, это же Юлька... И ты не будешь сердиться , если я ... "

" Конечно, не буду. Бери лекции. Главное сейчас , это сдать экзамены , "- заверила Галина.

На завтра Сережа принес нужные тетради , где красивым Юлькиным почерком были написаны нужные лекции. Он тот час все перефотографировал и стал готовиться к завтрашнему экзамену.

Тут в дверь позвонили, Галина открыла — на пороге стояла та самая Юлька:" Мне бы Сережу", - робко произнесла она. Галина отрезала:" Он  занят. Он готовится к завтрашнему экзамену".

Но Юлька не хотела сдаваться :" Я ему дала свою тетрадь , а она мне нужна сейчас. "

Галине ничего не оставалось , как позволить ей пройти в комнату Сережи. Она специально не стала плотно прикрывать дверь. Сама же , услышав всхлипывание девицы , включила плеер с песней " Мэри". " "Горько  плачет Мэри"...Мэри, это твоя первая потеря... Где шипы , там и розы... "

Вскоре Юлька выскочила из комнаты и убежала .  Сережа растерянный вышел из комнаты и виновато проговорил :    " Ну ты же видела , она сама ... "

" Учись держать оборону. Ты у меня вон какой статный ! А когда профессором будешь , отбою не будет от всяких вертихвосток".




Все экзамены Сережа сдал хорошо, и надо отдать ему должное — ему и собственных знаний хватало, а не только благодаря шпаргалке-телефону, которая служила скорее успокоительным талисманом. Получив заслуженный отдых, он отсыпался за все бессонные ночи на новой широкой кровати — щедром подарке деда. «Незачем вам прятаться и ютиться по своим углам, — сказал тогда Сергей Сергеевич, ставя массивную конструкцию посреди комнаты. — Живите по-человечески». Это было его молчаливое, но весомое благословение. Глафира Петровна для порядка поохала, качая головой, но и она — не то чтобы согласилась, но и не протестовала уже против связи внука со взрослой женщиной. «Жизнь — она мудрее нас, — вздыхала она. — Время все расставит по своим местам».

Как-то раз Сережа напросился вечером прийти в мой ресторан со своим приятелем Гошей. Гоша, мечтавший о сцене, увлекался пением и хотел послушать, как поют «профессиональные певцы». Вероятно, он имел в виду в первую очередь Прохора, так как я выступала на публику очень редко, больше аккомпанировала Прохору.  Но в тот вечер мне вдруг страстно захотелось спеть для моего Сережи, чтобы он увидел меня в другом свете , но и той, чей голос когда-то сводил с ума завсегдатаев. Мы с Прохором договорились выступать по очереди.

Я вышла под смутный гул зала и запела: «Любовь одна виновата, лишь любовь во всем виновата...» — как вдруг краем глаза заметила знакомую блондинистую головку в дверном проеме. Юлька! Она входила с рыжеволосой высокой девушкой, выискивая взглядом свободный столик или, может, кого-то конкретного. Обнаружив Сережу и Гошу, она буквально просияла и, взяв подругу под руку, уверенно направилась к ним. В это время как раз начинал свою песню Прохор, и его баритон полился по залу: «Сбудется все, что с тобой мы в этот час загадали...»

Сережа, увидев Юльку, испуганно и виновато посмотрел в мою сторону. Наши взгляды встретились через полумрак зала, и он в недоумении развел руками, а потом пожал плечами, всем видом показывая: «Я ни при чем, она сама!» Я понимающе, чуть иронично улыбнулась ему с небольшой сцены. И следующей моей песней, выбранной уже не без умысла, стала «Лебединая верность». Я пела ее, глядя куда-то поверх голов гостей, но каждое слово о верности и судьбе было адресовано ему.

Позже я узнала детали: Гоше давно нравилась та самая рыжеволосая Тая, и когда девушки подошли, он, недолго думая, радушно пригласил их присоединиться. Сережа же сидел, насупленный, как грозовая туча, едва пригубливая пиво и видимо со страхом ожидая, что я сейчас что-нибудь выкину — спущусь со сцены или исполню что-то совсем уж крамольное. Мне захотелось его подбодрить, снять это напряжение. Но голова вдруг опустела, и я, отступив от плана, просто пела то, что просилось на душу: «На тебе сошелся клином белый свет...», потом — «Ненаглядный мой», и наконец, громко , так, чтобы он услышал, — «Я больше не ревную... Но я тебя хочу".

Встретились мы только глубоко за полночь дома. Он пахнул январским  холодом и вином.«Мне пришлось ее проводить, — начал он виновато, еще с порога. — Она много выпила, расстроилась... Не мог же я ее такую, одну, бросить на улице...»Я, не давая ему разволноваться, участливо положила руки ему на плечи, помогая снять пальто . «Дорогой, успокойся, я все видела и все понимаю. Но какая же она, однако, предприимчивая, — заметила я без упрека. — Тебе, пожалуй, стоит откровенно с ней поговорить. Один раз, но четко».«Мне? Что я могу сказать? Что люблю другую? — сокрушался он, проходя в комнату. — Она тогда начнет допытываться, кто это, где, почему... Целая драма».«Думаю, тебе надо сказать ей, что твою любовь зовут Наука и всё, что с ней связано, — предложила я, слегка улыбнувшись. — Скажи, что твоя дипломная работа — это твоя невеста, а лаборатория — дом свиданий. Это будет и правдой, и красиво, и отвадит её надолго».На этом он успокоился, и в его глазах появилась благодарная нежность. И той ночью он был особенно внимателен и нежен со мной на нашей широкой, надежной, дедовой кровати, которая действительно стала нашим общим причалом, а не просто куском мебели.


Зимние месяцы и весна пролетели очень быстро. Мы упивались новыми, пылкими отношениями, которые казались прочным и светлым убежищем от всего мира. Но на первом месте у Сережи по настоянию Галины была учеба. Она, смеясь, напевала ему переделанную песенку: «Первым делом, первым делом сдать  зачеты! Ну, а девушки? А эта дрянь — потом!» Поэтому к весенним экзаменам за второй курс он подготовился блестяще, и не было даже мысли о телефоне-шпаргалке.

Перед последним экзаменом, для проветривания мозгов, Галина вывела его за город. Стоял жаркий, знойный день, солнце палило вовсю. «Ты после экзамена опять к родителям в деревню поедешь?» — осторожно спросила она. Сережа недоуменно посмотрел на нее: «Мы поедем», — твердо уточнил он. «Но я не могу в июле оставить Никонорыча, — возразила Галина, — Прохор уже давно забил себе отпуск на этот месяц. Я к тебе позже приеду, в августе. А ты пока отдохнешь от меня», — шутливо продолжила она, хотя в глазах ее мелькнула тень. Сережа обиженно насупился: «Зачем ты так говоришь? Я без тебя скучать буду». «Милый мой, я тоже буду скучать. И потом, разлука для влюбленных — что ветер для огня: слабый задувает, а сильный только раздует», — как бы успокаивала она его, а может быть, и саму себя.

Сережа уехал, и Галина заполняла пустоту чем могла: долгими разговорами с Сергеем Сергеевичем о жизни и искусстве, изматывающей, но привычной работой в ресторане. Однажды вечером, аккомпанируя Прохору, она машинально бросила взгляд в зал и замерла. За столиком в углу, в одиночестве, что-то медленно попивая и рассеянно слушая выступление, сидела Юлька. Галина сначала подумала, что ей показалось, но нет — это была она. Заметив, что Галина ее узнала, девушка неловко улыбнулась, как старой знакомой, а в перерыве подошла.

«Вы сегодня будете петь? Мне в прошлый раз… очень понравилось. Как будто про меня», — проговорила Юлька, не глядя в глаза.«Я не планировала, но… для тебя спою», — после паузы ответила Галина.«Спойте», — односложно кивнула та.

Галина подошла к пианино, коснулась клавиш и запела тихо, проникновенно: «Постарею, побелею, как земля зимой… Я тобой переболею, ненаглядный мой…» Она видела, как Юлька отвернулась к окну и смахнула украдкой слезу.

Девушка дождалась конца вечера и встретила Галину на улице. Теплый летний воздух был густым и сладким. «Пройдемся?» — предложила Галина. Они шли молча несколько минут.«Спасибо за песню, — наконец начала Юлька. — А… когда вернется Сережа?» И, будто сорвавшись с обрыва, выдохнула: «Я скучаю без него и не знаю, что мне делать».

В Галине кольнуло — странная смесь жалости, раздражения и усталости. Эта наивная, упрямая девочка снова лезла в ее жизнь.

Галина остановилась, повернулась к Юльке и посмотрела на нее не как на соперницу, а скорее как старшая сестра — строго, но без злобы.

«Юля, послушай меня внимательно. Я скажу это один раз и прямо

 Галина остановилась, сделав вид, что обдумывает ее вопрос как что-то незначительное.«Юля, я мало что знаю о его планах. Насколько мне известно, он все лето будет в деревне, у родителей. Готовится к новому курсу, работает. У него голова забита другим».

«Но я думала о нем все это время…» — пробормотала она.Галина  вздохнула, выбирая слова так, будто просто констатирует  очевидное со стороны.«Послушай меня как женщина, которая немного старше и видала подобное. Ты цепляешься за тень. Ты сама говорила, что он после того случая даже не позвонил. Разве это не ответ? Молодой человек, который поглощен учебой, семьей, своими делами. У него просто нет мыслей о романах, это видно невооруженным глазом».

Она хотела возразить, но Галина мягко, но твердо продолжила, глядя куда-то вдаль, а не на нее:«Тратить свои чувства, свою молодость на человека, который даже не дает повода для надежды — это самое страшное расточительство. Ты красивая девушка. Оглянись вокруг — мир полон людей, которые могут увидеть тебя по-настоящему, а не как фон для своих учебников. А то, что ты чувствуешь… это больше похоже на обиду и несбывшуюся фантазию, чем на настоящую любовь. Настоящая требует хотя бы намека на взаимность».

Галина повернулась к ней, сделав свое лицо максимально нейтральным, дружески-сочувствующим.«Выбрось это из головы. Не ради него — ради себя. Потому что, пока ты грезишь призраком, мимо проходит настоящая жизнь. И поверь мне, когда ты отпустишь эту мысль, тебе станет в тысячу раз легче. А он… он просто продолжит идти своей дорогой. У каждого своя дорога, Юля. И твоя — будет куда интереснее, чем стоять на обочине его».


Когда Сережа уехал на лето к родителям в деревню , опустевшую квартиру они  заполняли беседами с Сергеем Сергеевичем , особенно , когда Галине  не надо было идти на работу в ресторан. После того ее возвращения после побега , Сергей Сергеевич особенно проникся к ней  дружеским участием . У него тоже были каникулы от преподавания в университете .
И старик   старался заполнить образовавшуюся пустоту разговорами с Галиной. Часто он рассказывал о себе, о своей прожитой жизни , на которую никогда не жаловался. Чего не скажешь о Глафире Петровне , она всегда находила на что пожаловаться , но Сергей Сергеевич , уже привыкший к ее такому характеру , не очень то обращал внимания на ее нытье , приговаривая :" Такова жизнь".

Но чаще он расспрашивал Галину:"  Какое оно твое  " будущее ? "  Они  , расположившись на кухне предавались фантастическим вещам в его понимании . Глафира Петровна несколько раз пыталась присоединиться к их  посиделкам , но ей было трудно понять о чем Галина рассказывала , и она спрашивала мужа :"Ты понимаешь о чем она говорит? " Тогда Сергей Сергеевич шикал на нее :" Иди , Глаша , не мешай. Я тебе после расскажу".  И она , нисколько не обидевшись , что ее прогоняют  , начинала делать что-то по хозяйству.

Сергей Сергеевич спрашивал ее :

 О быте будущего: «А скажи, Галина, в ваше время… неужели и правда все дома такие, из стекла? И как же в них живется — не дует? И бани… бани -то на улицах ещё остались?»

Галина поясняла: «Не все, дед, не все. Стекло — да, много, умное, само затемняется. Но и дерево вернулось, и камень новый. Не дует, поверь — стены хоть и прозрачные, но крепче дубовых срубов. А бани… общественных почти не осталось. Но в каждой квартире есть своя «парная кабина». Не то, конечно. Без духа дров, без шума веников… Удобно, но душа не лежит. Здесь, в  деревне во дворе, она по-настоящему парит».

 Мы многое выиграли в удобстве, дед, но проиграли в тепле. В самом простом, человеческом тепл

О социальных изменениях: «Ты говорила, что на работу пенсионерку не брали… Неужто старость так не в почёте? И что же, старики по подъездам скитаются?»

О парадоксах: «Погоди-ка… Если ты вернулась назад, в свой год, и там прошло только три месяца, а у нас — полтора года… Где же была твоя душа всё это наше время? Которого для тебя не было?»

О морали и отношениях: «Прости, что спрашиваю… но как же ты могла? Ведь он был женат, семья… Ты, выходя из 2024 года, разве не знала, что это грех? Или в будущем на это смотрят иначе?»

О страхе и выборе: «А не страшно тебе было — открывать ему свою тайну? Вдруг бы он, этот профессор, не принял, испугался, сдал бы тебя куда следует? Ведь ты на огромный риск пошла».

О любви: «И вот что я понять не могу… Любовь-то эта — она от того, что вы очень разные были? Как огонь и вода? Или всё-таки что-то общее, невидимое, нашлось?»

О тоске по дому: «И всё-таки… Когда ты пела там, на поле… Тебе не хотелось крикнуть этим своим «журавлиным клином» не только ему, но и туда, в свою эпоху? Сыну, мужу? Не мучает?»


Предположив, что вразумила Юльку отстать от Сережи, Галина успокоилась. Но, как оказалось, напрасно. Дня через два ее встретил в прихожей Сергей Сергеевич и огорошил прямо с порога: «А к нам Юля приходила, Сережина однокурсница». У Галины засосало под ложечкой от тревожного предчувствия, но она, сохраняя спокойствие, спросила: «Зачем?» «Адрес Сережин спрашивала. Намерилась к нему в деревню поехать». «Зачем?» — уже испуганно спросила Галина. Сергей Сергеевич лукаво прищурился: «За энтим за самым». У Галины потемнело в глазах. Подошедшая Глафира Петровна успокоила ее: «Галочка, ты не волнуйся. Не доедет она до него. Дед ей не ту деревню назвал. А ту, что совсем в другой стороне». «Жестоко вы с ней!» — обратилась она к Сергею Сергеевичу. «А нечего за чужими профессорами бегать», — констатировал дед.

;;;;;;
«Она же не знает, что он “чужой”», — промелькнуло у Галины в голове. Но это знание, её тайное и тяжёлое, не было утешением. Оно было скорее камнем на сердце.

Позже она попросила Сергея Сергеевича рассказать всё, что он знает о родителях Юльки и о ней самой. История оказалась предсказуемой и оттого ещё более тревожной. Юлька — из той самой «золотой молодёжи», дочь высокопоставленного чиновника из министерства, кажется, образования. Мать — не просто секретарша, а влиятельная фигура в его ближнем кругу. Юля — поздний и долгожданный ребёнок, всеобщая фамильная драгоценность, привыкшая к тому, что мир склоняется перед её капризами. Её желания обычно исполнялись раньше, чем она успевала их как следует оформить в мысли.
«Привыкла, что всё её желания исполняются. Вот и не может принять отказ, — холодно анализировала Галина, стоя на балконе. — Для неё Сережа — просто очередная игрушка, которую почему-то не купили. И эта игрушка теперь стала навязчивой идеей».

И вдруг, словно ледяная игла, кольнула догадка: а что если эта самая Юлька и есть та самая Алина? Та самая угодливая, подобострастная жена из того будущего, что Галина знала? Неужели они все — просто марионетки, попавшие в другую развилку той же самой, роковой временн;й ленты? Если в той реальности Галина была его внебрачной дочерью, то в этой… В этой они стали любовниками, чтобы избежать той же судьбы. Но что если судьба находит другие пути? Что если Юлька-Алина — это неизбежность, тень, которая настигает в любом из миров? От этой мысли у Галины закружилась голова, в висках застучало. Она схватилась за перила балкона, чтобы не потерять равновесие.

Перед её глазами, но невидящим взором, расстилалась ночь. За окном, за стеклом, будто в другом, спокойном и равнодушном измерении, буйствовала летняя зелень. Сирень и жасмин, отцветая, всё ещё насыщали воздух густым, томным ароматом, который пробивался даже сюда, на третий этаж. Кроны лип и клёнов, сливаясь в сплошную чёрную бархатную массу, колыхались от тёплого, едва уловимого ветерка. А над ними, в бездонном фиалковом небе, горели звёзды. Не городские, приглушённые дымкой, а яркие, дерзкие, бесчисленные. Млечный Путь раскинулся призрачной сияющей рекой, словно напоминая о бесконечности и ничтожности всех человеческих драм. Эта величественная, равнодушная красота природы лишь подчёркивала её собственную смятенность, делая её страх мелким и жалким, но оттого не менее острым.

Что же делать? — бился в панике вопрос в её сознании. У Юльки — деньги, связи, наглость избалованного ребёнка и упрямство маньяка. И шансов воплотить свой план — море. Неверный адрес её не остановит. Она будет рыскать, спрашивать, подкупать. Она будет искать Сережу, чтобы снова, как тогда в зале, покорно сказать: «Только будь рядом». Галина с болезненной ясностью вспомнила тот вечер, своё чтение стихов, эту ледяную провокацию. И её, Юлькин, ответ — не вызов, а смиренное: «Отдать тебе любовь? — Отдай! Она в грязи, — Отдай в грязи!…». Она согласна быть рабыней. Это страшнее любой страсти. Это тотальная одержимость, против которой нет логичных аргументов.

Единственной слабой соломинкой, за которую она могла ухватиться, было знание: в том прошлом Сережа свою жену не любил. Но дети… У него было трое детей. И даже любя Галину, он не смог их оставить. Долг, ответственность, привычка — всё это оказалось сильнее страсти. А здесь? Здесь нет детей. Здесь он свободен. Что удержит его, если эта навязчивая девочка с её бесконечными ресурсами всё же найдёт способ втереться в его жизнь? Красота? Настойчивость? Или эта жуткая, рабская преданность, которая иногда так пьянит мужчин?

Но ведь она, Галина, не может и не должна каждый раз становиться часовым у его двери! Он должен сам сделать выбор. Должен видеть, понимать, отталкивать. Он должен хотеть оттолкнуть. Эта мысль была одновременно и мучительной, и единственно верной. Нельзя построить счастье на постоянной охране. Нужно доверие. А как доверять, зная то, что знаешь ты?

Всю ночь она боролась с наступавшими на неё мыслями. Они подступали, как волны: страх, ревность, бессильная ярость, жалость к этой девочке, которая сама не понимает, во что играет. А за окном медленно поворачивалась земля, тускнели звёзды, и чёрный бархат крон начинал проступать первыми призрачными оттенками зелени. Природа, невозмутимая и вечная, готовилась встретить новый день, не ведая о буре в душе женщины, которая вглядывалась в эту темноту, пытаясь найти в ней ответ, который не приходил.



Измученная бессонной ночью, прошедшей под гнетом тягостных мыслей, Галина с утра чувствовала себя разбитой. Отражение в зеркале показало бледное лицо с синевой под глазами. После почти не тронутого завтрака, когда тишина на кухне стала невыносимой, она завела осторожный разговор с Сергеем Сергеевичем.

«Сергей Сергеевич, как вы думаете… правильно ли — всегда опекать человека? Держать его, словно на невидимом поводке, не давая совершать собственные шаги, даже если эти шаги будут ошибочными?»

Старик отложил газету и внимательно посмотрел на неё через стёкла очков. Его взгляд был проницательным и мягким одновременно.«Это ты про Сережу?» — уточнил он, угадав суть её терзаний.«Да, — печально, почти шёпотом призналась Галина. — Думаю, это неправильно — стоять стражником на его пути. Я всё больше склоняюсь к мысли, что основа отношений — доверие. И… пожалуй, я даже подскажу Юльке верный адрес Сережи. Пусть всё идёт своим чередом. Пусть он сам принимает решения и несёт за них ответственность».

Она сделала паузу, собираясь с духом, чтобы высказать давно бродившую в голове тяжёлую мысль.«Вы в прошлый раз… с осуждением спросили, как я могла позволить себе близкие отношения с ним, зная, что в моём прошлом он был женат. Но вы многого не знаете. Я понимаю, что сейчас, в силу этой… этой огромной разницы в возрасте и обстоятельств, я не могу и не должна претендовать на законный брак с ним. Но ему, как и любому человеку, лучше жить в семье, иметь детей, твёрдый тыл. И эта Юлька… с её положением, связями, молодостью и этой безумной преданностью… она была бы для него идеальной, правильной партией с точки зрения общества. Он выполнил бы свой негласный гражданский долг. А я… я могла бы появиться позже, когда всё устроится. Когда он станет старше, а я… останусь моложе его. Конечно, всего не предугадаешь…»

Голос её дрогнул, и она замолчала, не в силах продолжать эту мучительную, циничную логику самоотречения.«Но думаю, что лучше не оберегать его от тех ошибок, которые он, возможно, сам хочет совершить. Нельзя прожить жизнь за другого».

В этот момент в разговор мягко, но уверенно вступила Глафира Петровна, до этого молча размешивающая чай в своей чашке.«Галочка, голубушка, — сказала она, и в её голосе звучала вековая, крестьянская мудрость. — Если судьбе будет угодно, чтобы эта Юлечка встретилась с Сережей, она встретится. Судьба тропинку проторит там, где мы и дороги-то не видим. Не надо тебе быть её подручным, облегчать ей задачу. Не твоя это работа — пути-дорожки для других стелить. Оставь всё как есть. Если ему суждено быть с тобой — никакая министерская дочь его не отвоюет. А не суждено… так и охрана не поможет».

Слова её, простые и ясные, как родниковая вода, принесли Галине неожиданное облегчение. В них не было ни высоких философских концепций, ни болезненного самопожертвования. Была лишь покорность высшей воле и спокойная уверенность. Галина прислушалась. Она кивнула, и камень саморазрушительного решения — «подсказать адрес» — будто свалился с души. Она оставила всё как есть.

Оставшиеся две недели до августа тянулись мучительно медленно. Она снова погрузилась в пучину сомнений. А стоит ли вообще ехать? Не будет ли её приезд навязыванием, давлением на его свободу выбора? Может, правильнее дать ему эту передышку, это пространство для манёвра? Она ловила себя на том, что ищет оправдания, чтобы остаться, из страха увидеть в его глазах сомнение или, того хуже, безразличие.

Наконец, в один из вечеров, стоя у того же балкона и глядя на уже знакомые звёзды, она поставила вопрос ребром, обращаясь к самой себе с предельной честностью:«Хочешь ли ты видеть Сережу? Просто и ясно. Не из долга, не из страха, не из желания проконтролировать. Хочешь ли ты?»

Тишина в её душе длилась лишь мгновение. А потом из самых глубин, ясно и неоспоримо, пришёл ответ — горячий, живой, лишённый всякой логики. Очень хочу. Страшно хочу.

И с этим ответом пришло странное умиротворение. Все сомнения отступили, сменившись твёрдой решимостью. На следующее утро она начала собираться в путь. Не как жертва обстоятельств и не как страж его судьбы, а просто как женщина, следующая зову своего сердца. Она ехала не требовать ответа, а просто — увидеть его. И этого было достаточно.



Оставалось совсем немного до дома Сережи. Дорога, пыльная и ухабистая, петляла меж полей, отливавших под вечерним солнцем густым, почти золотым янтарем. Воздух был густ и сладок от запаха скошенной травы, нагретой земли и цветущего иван-чая. Галина выглянула из экипажа, и сердце её замерло, а потом забилось с новой силой. Вдалеке, на красно-коричневой ленте дороги, появилась маленькая, чёрная точка. Она росла, превращаясь в знакомый, родной силуэт, в особую, чуть размашистую манеру ходьбы.«Это он! Он вышел меня встретить!» — от радостного волнения перехватило дыхание.

Возничий, понимающе хмыкнув,  приблизившись ,  остановил усталую лошадь. Галина вышла и, прислонившись к тонкой, белоствольной березе у самой дороги, смотрела, как Сережа приближается. Она сознательно оттягивала момент, наслаждаясь каждой секундой этого зрелища: его фигура на фоне бескрайнего поля, залитого закатным светом, его лицо, которое постепенно проступало из солнечного марева. Когда до неё оставалось не больше двух шагов, она раскинула руки, и в голосе её прозвучала и смешинка, и дрожь долгого ожидания: «Обними меня покрепче, поцелуй меня послаще. Я устала… От дороги. От разлук с тобой».«Слушаю и повинуюсь, моя королева», — тихо сказал он, заключая её в объятия, от которых пахло солнцем, свежим ветром и домом.

Возничий вытащил привезённые коробки, на которые указала Галина. Когда они вошли в прохладные, пахнущие хлебом и сушёной мятой сени, первый, что огласил весть о её приезде, был писклявый голосок его сестрёнки Нюрки: «А к Сережке невеста приезжала! И меня конфетами угощала!» — доложила она с неподкупной детской непосредственностью.«Предательница!» — цыкнул на неё Сережа, одарив убийственным взглядом.«Юлька, что ли?» — весело, с подъёмом, спросила Галина, снимая шляпку.«Да… А откуда ты знаешь?» — удивился Сережа, помогая ей.«Да она у твоих стариков адрес узнавала, мне Сергей Сергеевич рассказывал». Сережа смущённо стушевался, но отчетливо выдавил: «Она как приехала, так и уехала».

В это время в горницу вошла Полина Сергеевна, мать Сережи, разворачивая один из подарков — яркий шерстяной платок. «Представляешь, Галя, — начала она с живыми глазами, — Сережа в это время навоз на огороде разбрасывал, весь пропах этим делом, а тут она, эта фифа городская, на тройке лихой, как барыня, заявляется! А он к ней подойти даже не может — весь в труде, в заботах. Мы в окно с батькой смотрели, со смеху чуть не померли! А вечером он на реку отмываться ушёл, да так до утра, думаю, и отмывался. Но я её, гостью незваную, накормила и на сеновале спать уложила. Утром Сережа с отцом в лес по грибы ушли — она, видать, разобиделась, порыскала по двору пустому да и укатила».«Ой, а я бы тоже на реку сходила — пыль дорожную смыть, — сказала Галина, бросая Сереже лукавый взгляд. — Пойдём, Сереж?»

Дорога на речку шла через небольшой луг, потом ныряла в прохладную тень ольшаника. Воздух здесь был другим — влажным, насыщенным запахом сырой земли, глины и водорослей. Сережа шёл рядом и, ломая ветку орешника, отчаянно уверял: «Ты ничего не думай, ладно? У нас с ней ровным счётом ничего не было и быть не могло».«Да я ничего и не думаю, — искренне ответила Галина, беря его под руку. — Я тебе доверяю, мой дорогой. Просто… забавная история».

Берег реки в этом месте был пологим, песчаным и совершенно пустынным. Ивовые кусты, склонившиеся к воде, образовали зелёную, уединённую купель. Вода, тёплая у берега и прохладная на глубине, лениво поблёскивала в лучах заходящего солнца. Галина, сбросив всю дорожную одежду, осторожно, наслаждаясь каждым прикосновением воды, стала заходить в реку. Сережа сидел на песке, подперев голову руками, и не сводил с неё глаз.«Ты помедленнее входи, — проговорил он хрипловато. — А то я уже забыл, как ты выглядишь».Она оглянулась, улыбнулась, и вот уже только её голова, как кувшинка, темнела на гладкой поверхности. Вдоволь наплававшись, ощутив, как вода смывает не только пыль, но и остатки городской суеты и тревог, она позволила Сереже заботливо укутать себя в большое, грубое полотенце, пахнущее солнцем и ветром.

Этот прекрасный месяц август пролетел как один счастливый, напоённый светом и ароматами день. Они жили в едином, понятном обоим ритме. Целыми днями работали вместе: он — с отцом на покосе или по хозяйству, она — помогая Полине Сергеевне или возясь в огороде. А потом, когда жара спадала, уходили в лес. Он был их храмом, их вселенной. Они бродили по замшелым тропинкам, где солнечные лучи пробивались сквозь густую листву столетних елей и сосен, рисуя на земле причудливые золотые узоры. Воздух был густ от запаха хвои, прелой листвы и грибной сырости. Они собирали подосиновики, прячущиеся в папоротниках, и крепкие боровики, и горсти душистой земляники, и сизую чернику. Даже назойливый гнус, звеневший тучами над болотцами, не мог омрачить этой радости — быть вместе, наедине с этим древним, мудрым миром.

Галина, хоть и была городской жительницей, удивительно легко и искренне вписалась в деревенский уклад. Вставала с первыми петухами, встречая рассветы, окрашивавшие небо в перламутровые тона. Пробовала доить спокойную Бурёнку, но эта наука, требующая и силы, и особой нежности, ей не далась — руки уставали, а струйки молока были жалкими и редкими. Она смиренно ограничилась тем, что с удовольствием кормила скотину, разговаривая с коровой и курами как со старыми знакомыми. С Полиной Сергеевной они нашли полное понимание, часами беседуя за вечерним чаем. Чего не скажешь об отце и старшем брате Сережи. Лев Игнатьевич, отец, обращался с ней с подчёркнутой, насмешливой вежливостью, будто испытывая на прочность. А брат, Борис , поглядывал настороженно и мрачно, будто ждал от этой городской «барышни» какого-то подвоха. Даже Нюрка, несмотря на щедро одарённые конфеты, дичилась и стеснялась, убегая при виде Галины. Но Галина не зацикливалась на этих мелочах. Главное было рядом. Её Сережа. Её якорь и её парус.

А по ночам, забравшись на душистый, тёплый сеновал, они лежали, взявшись за руки, и смотрели в огромное, чёрное бархатное небо, усыпанное мириадами немеркнущих звёзд. Здесь, под шуршание мышей в соломе и далёкий крик козодоя, они строили планы и ставили прогнозы — что же будет дальше? Но дальше диплома и устройства на работу их фантазии не заглядывали. До той бури, о которой знала одна Галина и о которой она свято молчала, было ещё почти десять лет. Целая вечность. И в этот августовский миг, в аромате сена и звёздном свете, хотелось верить, что эту вечность можно прожить вот так — спокойно, просто и счастливо.


Тёплый летний вечер опускался на землю , окрашивая небо в пастельные тона. Как-то после трудового дня, совершая неспешную прогулку, Сережа будто случайно свернул на знакомую, поросшую травой тропинку и привёл Галину к тому самому невзрачному камню, что скрывался в тени старой липы, — немому стражу портала.«Помнишь это место?» — спросил он, и в его голосе прозвучала странная, натянутая небрежность.Галина вздрогнула. Как можно было забыть? Камень казался холодным и обыденным, но от него веяло ледяным дыханием иных эпох. «Как не помнить, — выдохнула она. — Я здесь испытала настоящий шок, когда впервые увидела своего учёного мужа — долговязым  подростком с испуганными глазами».«Интересно… — Сережа прищурился, изучая камень. — А как ты думаешь, если прямо сейчас сделать шаг, что будет?»«Серёж, ну что ты… — она махнула рукой. — Всё что угодно может быть ».«Тогда… давай шагнём?» — его предложение повисло в воздухе, тихое и в то же время оглушительное.Галина удивлённо застыла, вглядываясь в его лицо. «Зачем? Это же бессмысленно. Ты шутишь…»Он помолчал, глядя куда-то поверх её головы. «А если ненадолго? На секундочку — и сразу назад? Просто чтобы… почувствовать снова», — произнёс он задумчиво, и в его тоне зазвучала та жажда, которую Галина знала слишком хорошо — жажда познания, граничащая с безрассудством.«Да ты в своём уме?! — её голос дрогнул от нахлынувшей тревоги. — Это чревато непредсказуемыми последствиями! Мы даже не знаем, в какую точку времени нас швырнёт. Представь: 2024 год, а у тебя внезапный приступ там, где тебе никто не сможет помочь? Нет! Ни за что! Я категорически против такого никчёмного и опасного эксперимента. Какая необходимость? Я всегда пользовалась порталом  только тогда, когда иного выхода не было, когда нужно было спасать, помогать, исправлять! А не из праздного любопытства. Каждый раз — это лотерея, где ставка — наша жизнь. Мне приходилось тратить месяцы, чтобы встроиться в новое время, найти работу, кров, не вызывая подозрений… И не смей даже думать о таком без меня! Только если будет смертельная необходимость… Серёжа, пожалуйста, пообещай!» — слова вырывались сбивчиво, она говорила всё быстрее, и к концу фразы в её голосе уже звенела отчаянная паника.«Ладно, ладно, успокойся, — он мягко обнял её за плечи, чувствуя, как она дрожит. — Обещаю. Обещаю тебе».Она кивнула, не в силах вымолвить больше ни слова, крепко схватила его за руку и потянула прочь от этого гибельно-манящего места, от камня, что торчал из земли, как обломок мироздания.

А через три дня повозка, запряжённая парой усталых лошадей, уже тряслась по брусчатой мостовой, возвращая их в Москву, в стены университета, к привычной жизни, от которой, как они оба знали, их теперь навсегда отделяла тень того самого камня.




 Все-таки я городской житель, — с легким смехом сказала Галина, вынимая из плетеной корзины привезенные соленья и варенья, бережно собранные для нее тетей Полиной Сергеевной. Аромат дачного лета, укропа и смородины на миг наполнил кухню. Глафира Петровна, расставляя банки по полкам, вторила ей, кивая седой головой:— Вот и я раньше все время говорила своему мужу об этом же. Лес, комары, грязь после дождя... А он первое время так и норовил — всю дорогу звал меня на лето в деревню, на «вольный воздух». Потом, слава богу, поотстал. Мы с тобой, Галочка, в этом очень схожи — душа просит асфальта, фонарей и чтобы вода текла просто из крана.Они еще долго, смеясь и перебивая друг друга, доказывали неоспоримые преимущества городской жизни, где цивилизация — под рукой.

За ужином Галина, передавая Сереже тарелку с пирогами, спросила:— Ну что нового в университете? Как дела?— Вроде ничего особенного. Хотя все говорят, что я вырос на целую голову, — пояснил он, стараясь говорить сдержанно, но гордость пробивалась в его голосе.— Да ты не только вверх, ты и вширь раздался, — подхватила Глафира Петровна, с любовью разглядывая внука. — Весь в крепыша-отца, в его годы. Хорошо, что только телом на него похож, а мозги-то, мозги у деда взял — такой же умница, — поглаживая мужа по его седой голове, лестно молвила она.Сергей Сергеевич лишь вздохнул в ответ. Он в последнее время совсем сдал, почти перестал куда-либо выходить и все чаще сидел в своем удобном кресле у окна, молчаливо наблюдая за уличной суетой.

Жизнь в доме текла своим чередом. Галина по-прежнему работала в ресторане, аккомпанируя Прохору. Сережа усердно грыз гранит науки. Глафира Петровна управлялась с хозяйством, ей помогала приходящая Дуняша. Все было тихо, размеренно и спокойно. До зимней сессии.

— Мне тройку поставили, — огорченно проговорил Сережа, едва переступив порог, — и даже не понимаю, почему. Вроде все ответил, материал знал.Глафира Петровна и Галина тут же окружили его утешениями:— Может, у преподавателя настроение было неважное? Всякое бывает, — говорила Галина.— Прими с достоинством и тройку, Сереженька, не все же тебе пятерки получать, — вторила ей бабушка. — Один раз можно и тройку «попробовать», для опыта.Но когда второй, а затем и третий экзамен тоже завершились тройкой, в доме заволновались по-настоящему. Даже Сергей Сергеевич вышел из своей апатии и мрачно заявил, что это не иначе как заговор. Оставался последний, самый сложный для Сережи предмет. И он, подавленный, уже внутренне смирился с очередной «удовлетворительно».Вечером Галина и Сережа, сидя на кухне, строили догадки. И у Галины вдруг мелькнуло щемящее, неприятное предположение. Она осторожно спросила:— А Юлька? Может, это как-то с ней связано?Сережа хмуро кивнул:— Я тоже думал... Замечал, когда получал очередную тройку, она зловредно усмехалась в сторонке. И самое непонятное — у меня исчезла тетрадь с конспектами как раз по этому последнему предмету. Всю сессию она лежала в столе, а сегодня — будто сквозь землю провалилась.Галина предложила сходить к Юльке домой и попросить у нее лекции. Но Сережа вспыхнул и категорически отказался:— Ни за что! Лучше переведусь в другой институт, хоть в другом городе, чем пойду на поклон к этой... стерве.

— Ну, а я схожу, — тихо, но решительно сказала про себя Галина.На следующий день она отправилась в стан «врага». После того разговора у ресторана они не пересекались, и особого личного негатива у Юльки к ней быть не должно. Девушка открыла дверь, и на ее лице отразилось неподдельное удивление. Галина, сохраняя спокойный, деловой тон, объяснила причину визита — тетрадь с лекциями — и как бы между прочим обронила:— Сережа, знаешь, совсем отчаялся. Говорит, уедет из Москвы, переведется. Раз здесь у него такое недопонимание с преподавателями...Галина тут же уловила мгновенную панику в Юлькиных глазах.— Подожди, я сейчас! — почти выкрикнула та и скрылась в комнате.Дверь закрылась не до конца, и из-за нее донесся приглушенный, но страстный разговор. Галина, замерев, прислушалась. Говорил мужской, раздраженный голос, вероятно, отца:— Ты сама не знаешь, чего хочешь! То тебе так, то эдак. Наигралась в свои козни?Юлька отвечала сквозь слезы:— Папочка, ну пожалуйста! Он же правда уедет... Я тогда умру без него!— Не неси глупостей!.. Ах, ладно уж, ладно... Будет ему твоя пятерка, успокойся.Через минуту Юлька вернулась, стараясь выглядеть непринужденно, и протянула тетрадь:— Вот, нашлась! Он, наверное, на лекции забыл, а я все не могла вспомнить, куда ее дела...Галина, тепло поблагодарив, распрощалась. Теперь у нее не оставалось сомнений: это были проделки капризной Юльки и ее высокопоставленного отца. Уходя, она успела услышать, как тот уже говорил в телефонную трубку слащаво-начальственным тоном:— Филипп Филиппович? Голубчик! Это насчет той пары, Селезнева... Да-да, все верно, прошу вас...

На последнем экзамене Сережа получил твердую пятерку, его едва ли не мимоходом спросили по билету.— Похоже, преподаватель заранее знал, что поставит мне «отлично», — с горьковатой иронией рассказывал он за ужином.

В университете предстоял новогодний вечер, и Сережа неожиданно предложил Галине пойти с ним.Галина удивилась:— Зачем? Там же все твои однокурсники...— Именно поэтому. Я больше не хочу скрывать наши отношения. Я горжусь, что со мной рядом такая женщина, — твердо сказал он.— Это будет вызов. Ты готов, что будут шептаться за спиной?— Абсолютно готов. А теперь иди и выбери самое красивое платье у бабушки, — распорядился Сережа с новой, взрослой уверенностью.Галина улыбнулась, тронутая до глубины души:— Взрослое решение. Как говорится, «не мальчика, а мужа вижу». — И в памяти на миг всплыло то время, когда Сережа еще стеснялся ее, своей «ресторанной пианистки».





Новогодний вечер в университете оказался шумным, ярким и по-молодому беззаботным. Зал утопал в мишуре, гирлянды бросали на лица разноцветные блики, а в воздухе витали запах хвои, духов и предпраздничного ожидания. Стоя в этом зале, Галина чувствовала легкое головокружение от счастья. Она давно не была в этих стенах, и теперь, находясь рядом со своим Сережей среди его молодых, шумных сверстников, она наслаждалась каждым мгновением. Он не отпускал ее руку, и каждый его взгляд, полный любви и гордости, согревал ее изнутри.

В разгар веселья кто-то из однокурсников Сережи, знавший, что Галина работает в ресторане, начал упрашивать ее спеть. Она отнекивалась, смущенно улыбаясь, но общие аплодисменты и ободряющий кивок Сережи сделали свое дело. Сделав несколько шагов к импровизированной эстраде, Галина взяла себя в руки, и зал затих. Она спела сначала легкую, зимнюю песенку «Про снежинку» — «…Если снежинка не растает, пока часы двенадцать бьют…». Ее чистый, проникновенный голос, привыкший к микрофону и большому залу, здесь, в камерной обстановке, звучал особенно волшебно. Под неумолкающие аплодисменты она, уже войдя в раж, продолжила другой зимней песенкой «Зима» — «потолок ледяной, дверь скрипучая, за шершавой стеной тьма колючая…». Но слушатели, очарованные, не собирались ее отпускать. «Давай про любовь!» — крикнул кто-то с задних рядов. Галина улыбнулась и запела «А снег идет» — «За то что ты в моей судьбе, спасибо снег тебе…». В ее исполнении знакомые строчки зазвучали как личное, сокровенное признание, и она невольно искала глазами Сережу. «Еще!» — не унимался зал. «Ах, так! Ну держитесь!» — с вызовом и весельем в голосе сказала она и завела бодрую, ритмичную «Звенит январская вьюга». Зал пришел в восторг, многие начали подпевать и притоптывать.

Сережа, стоя в стороне, смотрел на нее, сияющую, в центре всеобщего внимания, и сердце его билось от гордости и нежности. Он видел, как побледнела и сжала губы Юлька в своем сногсшибательном, но вдруг ставшем ненужным наряде. Когда последние аккорды смолкли, Сережа, не дожидаясь, пока к ней подойдет кто-то еще, пробился сквозь толпу, взял Галину за руку и без лишних слов увел танцевать под медленную мелодию. Это простое действие — его твердая, теплая ладонь в ее руке — было красноречивее любых аплодисментов. Галина, еще возбужденная от выступления, окунувшись в привычную стихию успеха, была на вершине блаженства. Но объятия дорогого ей человека, прикосновение этих сильных, уверенных рук, ведущих ее в танце, разбудили в ней уже не просто радость, а чистую эйфорию принадлежности. И она, поманив пальцем Сережу, чтобы тот наклонился к ней, в ухо прошептала ему: «Сережка, я люблю тебя!» Он улыбнулся той своей особой, смягчающей все черты лица улыбкой и, также поманив ее пальцем, наклонившись к ее уху, прошептал в ответ: «И я люблю тебя, моя Натали». Пожалуй, он впервые назвал ее ее настоящим именем, она засмеялась: «Ты решил забыть, как меня теперь называют?» Он опять наклонился к ее уху: «И Галину я тоже люблю». «Ох, какой ты у нас любвеобильный!» И под счастливый хохот они снова закружились в танце, забыв о всех окружающих, ощущая только биение двух сердец в унисон.

Галина действительно, воспользовавшись привезенной косметикой, которой она обычно не пользовалась, чтобы не привлекать внимание, сегодня, подчеркнув глаза и выделив ярко губы, преобразилась в эффектную, утонченную женщину. Платье Глафиры Петровны, винтажного кроя, выгодно подчеркивало ее стройный силуэт. Возмужавший за это лето Сережа, выглядевший теперь солиднее и старше своих лет, уже так ярко не контрастировал с ее возрастом. Их пара выделялась на вечере не молодежной удалью, а каким-то внутренним колоритом, зрелой гармонией и безмолвным пониманием, которое витало между ними.

А потом они шли домой под медленно падающий, крупный снег, превращавший Москву в сказку, и целовались, словно впервые, всю дорогу. До того, что Галина наконец взмолилась, смеясь: «Сережа, хватит, у меня уже губы болят!» «Ты у меня сегодня такая красивая, что я не могу остановиться. Я буду осторожнее», — пробормотал он, прижимая ее к себе под фонарем, чей свет дробился в мириадах летящих снежинок. И в его словах, и в его прикосновениях было столько обожания и нежности, что у нее перехватило дыхание. Она чувствовала себя не просто счастливой — она чувствовала себя любимой, желанной и на своем месте, здесь, в этом зимнем городе, рядом с этим человеком, чье будущее теперь было неразрывно связано с ее собственным.

Однако триумф на новогоднем вечере, похоже, не охладил пыл Юльки, а лишь придал ее преследованию новую, более назойливую форму. В первый учебный день после каникул Сережа пришел домой необычайно возбужденный. Галина сразу увидела, что он горит желанием чем-то поделиться, но по какой-то причине молчит. Тогда она сама зашла к нему в комнату и, сев на край стола, прямо потребовала:— Давай рассказывай, я же вижу, что ты сейчас лопнешь от нетерпения. Что случилось?— У меня идея возникла блестящая! — выпалил он. — Может быть, ты помнишь Ларису, что была на вечере? Ну, брюнетка такая, в скромном платьице, с косой? Не помнишь? Но это не важно. Она сегодня случайно села рядом со мной, и я узнал, что у нее сильнейший немецкий! Мы с ней всю лекцию прошептались по-немецки. Она считается у нас самой невзрачной и «синим чулком» среди студенток, и я сделаю вид, что приударяю за ней. Пусть Юлька, наконец, отстанет. Я тебе не говорил, но она уже так достала меня своими двусмысленными намеками и пристальными взглядами, будто я ее собственность.— Но ведь это будет не совсем порядочно по отношению к этой Ларисе, — возразила Галина, нахмурившись. — Использовать чувства девушки...— Да нет же! Я с ней все честно договорюсь, как союзник с союзником! Лишь бы ты не была против. Она умная, ходит в отличницах, ей наверняка тоже надоели эти пересуды и что ее все обходят стороной. Отчего такие умненькие часто такие... незаметные? — Сережа запнулся, подбирая тактичное слово.— Ты считаешь, Юлька, видя, что ты с Ларисой, отстанет? — скептически протянула Галина. — Сомневаюсь. Она скорее взбеленится. Но... можно попробовать. Лишь бы тебе не в тяготь было и этой девушке не навредил.

С тех пор в доме часто стала появляться Лариса. Сережа, держа слово, приглашал ее только в те дни, когда Галина работала. Поэтому женщины практически не пересекались. План сработал лишь отчасти: Юлька не отстала, но ее тон сменился с претенциозно-влюбленного на язвительно-презрительный. Она теперь открыто надсмехалась над Сережей, бросая в его сторону фразы вроде: «Ну и вкус у тебя, Писаревский , совсем рехнулся, раз связался с такой серой мышью!» Сережа лишь пожимал плечами и нарочито демонстративно на всех лекциях садился только с Ларисой, обсуждал с ней задания. Игра невольно принесла неожиданную пользу: Лариса, оказавшаяся терпеливым и блестящим педагогом, подтянула его немецкий язык до почти совершенства. Теперь в квартире, помимо разговоров о хозяйстве, часто слышалась немецкая речь — то размеренное чтение вслух, то споры о грамматике, перемежаемые сдержанным смехом двух заговорщиков. Лариса , введенная в тайный заговор против Юльки , и сама при случае отфутболивала ее.

Эти полгода пробежали быстро и спокойно, без особых происшествий, убаюканные ритмом будней. А потом пришел май. Москва, сбросившая серую шубу, утопала в молодой, ликующей зелени. В скверах буйно цвели сирень и черемуха, наполняя теплый воздух густым, дурманящим ароматом. Солнце ласкало кожу, а небо было таким высоким и чистым, что дух захватывало.

В один из таких дней, когда даже городской воздух казался прозрачным и сладким, Галина и Сережа прогуливались по тенистым аллеям парка. Под ногами шуршали прошлогодние листья, смешанные с свежей травой, а вокруг все пело, цвело и обещало бесконечное лето. Заметив, как Сережа, вдыхая полной грудью, улыбается чему-то своему, Галина осторожно завела разговор:

— Знаешь, о чем я все думаю, глядя на эту зелень? О том, что нам не стоит этим летом ехать в деревню.

Сережа остановился и посмотрел на нее с искренним удивлением: «Как это? Почему? Там же отец ждет, хозяйство...»

Галина взяла его руку и повела дальше, к солнечной поляне, где желтели одуванчики. Ее голос звучал задумчиво и убедительно.

— Я скопила достаточно денег, Сережа. Нам хватит на все два твоих летних месяца. Давай сорвемся. Давай поедем на море. Настоящее, большое, с запахом йода и штормами. Я уже говорила с Никонорычем, он отпустит меня.

— На море? — прошептал он, и в его глазах вспыхнула незнакомая, манящая искорка. — Заманчиво... А мы с тобой, в той прошлой жизни, были на море?

— Да, — улыбнулась она, глядя вдаль, будто вспоминая. — Мы летали на Красное море, ныряли с маской. Оно было таким горячим и прозрачным... Но сейчас давай начнем с Черного. С его дикими пляжами, галькой и горными тропами. Это будет наше море, в этой жизни.

Энтузиазм в его глазах померк, сменившись привычной тенью покорности. «Отец... Он будет против. Сильно против. Он уже все распланировал — и сенокос, и ремонт сарая...»

Галина обернулась к нему, и ее лицо стало серьезным и ласковым одновременно. Она положила ладони ему на плечи, смотря прямо в глаза.

— Конечно, будет против. Он привык, что ты — его правая рука, почти бесплатная рабочая сила. Но послушай меня. Ты уже не мальчик. Ты взрослый мужчина, который грызет гранит науки и сам строит свою судьбу. Сколько лет ты уже отдаешь ему все свои каникулы? Пять? Шесть? Ты уже отработал свою «сыновью повинность» с лихвой. Пора подумать и о себе, о своих желаниях, а не только об отцовских планах.

Она видела, как в его глазах идет борьба — долг против мечты, привычное послушание против робкой жажды свободы.

— Но он... он может и ремня попробовать, — с горьковатой усмешкой пробормотал Сережа, но в его голосе уже не было прежнего страха, лишь досада.

— Физически ты его уже перерос, — твердо сказала Галина. — И силой, и духом. Ты можешь за себя постоять. И не силой, а просто твердым словом. Скажи ему: «Отец, этим летом у меня свои планы. Я еду на практику/на учебу/отдыхать». Ты не обязан отчитываться. Ты имеешь на это право.

Она помолчала, давая ему вдохнуть аромат свободы, буквально витавший в майском воздухе.

— Представь: вместо пыльного сенокоса под палящим солнцем — шум прибоя. Вместо бесконечных грядок — горные тропы над пропастью. Вместо отцовских укоров — только мы двое и целое море впереди. Это будет наше лето, Сережа. Первое по-настоящему наше. Разве оно того не стоит?

Сережа долго смотрел на нее, потом обвел взглядом парк, небо, ее решительное и любящее лицо. В его взгляде появилась новая, зрелая твердость.— Ты права, — наконец сказал он. — Я всегда просто подчинялся. Но давай обдумаем твое предложение как следует. Просто... чтобы все взвесить. Но оно... оно звучит как самая лучшая идея на свете.

И они снова пошли по аллее, но теперь их шаг стал легче, а разговор — оживленнее, полный уже не сомнений, а смелых, захватывающих планов, которые пахли не навозом и пылью, а морской солью и свободой.





Сергей понимал, что отец будет недоволен, что он не приедет этим летом к ним в деревню, но всё-таки решил проявить самостоятельность и съездить с Галиной на море хотя бы недели на две. Об этом он и написал в письме отцу, где подчеркнул, что не спрашивает разрешения, а уважительно ставит в известность, несмотря на ожидаемое несогласие. Конверт с московским штемпелем, отправленный в далекую  глубинку, казался ему не просто бумагой, а манифестом своей новой, взрослой жизни.

Гневный ответ, испещрённый резкими, устоявшимися за годы оборотами, пришёл быстрее, чем они ожидали. Галина, видя, как Сергей бледнеет, разглядывая знакомый грубый почерк на обороте конверта, мягко забрала письмо из его рук.— Не стоит, Сереж. Не давай этому испортить нам всё заранее. Ты знаешь, что там будет. Давай я.Она быстро пробежала глазами строки, губы её плотно сжались, но голос прозвучал спокойно и даже немного свысока:— Ничего существенного. Сплошные упрёки в неблагодарности и что «ветром в голову надуло». Обычные манипуляции. Не его мысли даже, а всё, что деревня нашептала. — Она решительным жестом сложила лист и убрала его в дорожный несессер. — Забудь. У нас есть свой план.

И они принялись за дело, отбросив тягостные мысли. Вместе они прошерстили подшивки «Московского листка» и «Крымского вестника», выискивая в столбцах мелких объявлений подходящие варианты. Вместо «отдельных комнат со всеми удобствами» их взгляд выхватывал более скромные: «Сдаётся угол в чистоплотном семейном доме близ моря», «Комната в татарской слободке, вид на залив». Остановились на одном адресе в феодосийском предместье Карантин — недорого и «от вокзала десять минут ходу». Написали вежливое, чёткое письмо, заранее высчитав даты, и вложили в конверт телеграфный перевод на задаток — последнее слово городской практичности.

Средства были ограничены, и они сознательно отвергли лишние траты. Заранее купили билеты на поезд до Севастополя в вагон третьего класса — не на мягких диванах, а на жестковатых деревянных лавках, зато среди оживлённого люда: студентов, мелких чиновников, дачников с корзинами. Главным была цель: море, воздух, южная природа. В комфорте они не особо нуждались; этот отдых был для них авантюрой и глотком свободы.

В назначенный день, ранним утром, они прибыли на место. После двух суток в душном, пропахшем угольной пылью и махоркой вагоне, после тряского извозчика по севастопольским мостовым, сам вид парохода «Орест» с клубами белого пара у гудка казался освобождением. Они стояли на его палубе, провожая взглядом уходящий за корму белокаменный Севастополь, а в лицо им уже бил свежий, солёный ветер. Берег медленно проплывал мимо: обрывистые желто-серые скалы, редкие зелёные долины, маяки. Это было уже путешествие, а не дорога.

И вот — Феодосия. Пароходный гудок оглушительно протрубил, возвещая вход в бухту. Перед ними открылась панорама невысокого амфитеатра города: плоские крыши домов, минареты, громада генуэзской башни на холме, и всё это в знойной мареве июльского полдня. Воздух пах непривычно и густо — смесью морской сырости, мазута, нагретых камней и какого-то сладковатого южного растения.

Сошедши по сходням с небольшим багажом (два чемоданчика и плетёная корзина с провизией), они наняли линейку — открытый экипаж на двоих. Извозчик, загорелый, с треснувшими губами, цокая языком, погнал лошадь по мощёной булыжником набережной. Море слева сияло невероятной, почти неестественной синевой, слепя глаза. Сергей невольно выпрямился, вбирая в себя этот новый мир. Галина же, прикрыв глаза от солнца, смотрела на приближающиеся дома, уже выискивая свой переулок, свой номер.

Их жильё оказалось именно таким, как они ожидали: скромным, но чистым. Комната в одноэтажном домике с толстыми стенами, выбеленными известью. Сквозь ставни пробивались колонки солнечного света, в которых танцевала пыль. Хозяйка, женщина в тёмном платье и платке, молча показала им кровать с ситцевым подзором, стол, таз и кувшин для умывания. Во дворе шумел, притягивая взгляд, раскидистый шелковичник.

Они переглянулись. Ни ковров, ни мягкой мебели, ни вида на море. Но зато здесь был слышен далёкий шум прибоя, а за окном пела какая-то незнакомая птица. И это было их место, выбранное ими вопреки всему. Они были на море. Всё только начиналось.



Устроившись, они перекусили скромной трапезой, что оставили им предыдущие жильцы, — завернутый в бумагу ломоть копчёной кефали, немного лепёшек и оливок, — и решили отдохнуть на чистой простыне, пахнувшей морем и солнцем. Они проспали до самого вечера, до того момента, когда косые лучи уже не жгли, а золотили белёные стены, и только тогда почувствовали себя готовыми идти к морю.

На основной, платный пляж с рядами кабинок они не пошли. Обойдя по тропинке глинистый обрыв, они спустились на небольшой «дикий» пляжик, усеянный крупной галькой. Несколько человек, вероятно, местных рыбаков, сидели у самой воды, поскрипывая вязанием сетей. Вода была тёплой, маслянистой и невероятно ласковой. Она приятно освежала тело, смывая и дорожную пыль, и остатки усталости, и тяжёлые мысли. Потом они лежали на скудной колючей траве у подножия обрыва и смотрели, как на тёмном бархатном небе загораются одна за другой ярчайшие, невиданные в Москве звезды , под ласковый шум прибоя .«Вот оно, счастье, — умилялся Сергей. — И завтра косить не надо, и лошадей поить. Даже как-то странно себя чувствую от такого безделья».«Наслаждайся. Это ненадолго. Ты ещё не знаешь, с каким комфортом отдыхали мы с тобой в Турции! Но сейчас это, к сожалению, невозможно», — возразила ему Галина, ловко уклонившись от дальнейших расспросов таинственной улыбкой.

На следующее утро они уже были на общем городском пляже. Перекусив у разносчиков варёной кукурузой и запив её квасом из жбана, они плавали до одурения. Галина всё время следила за Сергеем, как бы он не сгорел на южном солнце, памятуя, каким оно бывает беспощадным к непривычной коже. Наблюдая, как он выходит из воды, отряхиваясь, как молодой пёс, с мускулистых плеч и широкой спины летели бриллиантовые брызги, она залюбовалась им — таким статным, загорелым и по-новому красивым в этой морской стихии.В обед нашли что-то вроде закусочной — навес с дощатыми столами у пристани. Сергей так нагулял аппетит, что с лёгкостью умял порцию жирной баранины с лепёшкой и заказал добавки. После обеда, отяжелевшие от еды и солнца, они опять отсыпались в своей прохладной комнатке. Галина так крепко вцепилась в него во сне, обнимая, что Сергей, проснувшись, подтрунивал: «Ты что? Боишься, что я убегу?»«Нет. Украдут! Ты у меня вон какой Аполлон получился!» — мотивировала она, смеясь.

А вечером они вышли «в свет», смешавшись с пестрой толпой отдыхающих, заполнившей набережную Феодосии. Это был совсем иной город — не дремлющий под полуденным зноем, а оживлённый, светский, гуляющий. Воздух звенел от смеха, разноголосья речи — слышался и мягкий южный выговор, и звонкое московское «р», и острый петербургский акцент. Дамы в светлых платьях и с зонтиками от луны (считалось, что и лунный свет может загар испортить) прогуливались под руку с кавалерами в белых кителях и панамах. У открытых дверей кофеен, залитых светом керосиновых ламп и газовых рожков, гремели таперы на расстроенных пианино, выбивая бравурные марши и сентиментальные романсы. Запах жареной рыбы, кофе, дорогого табака и пыльных акаций создавал густой, праздничный коктейль. Они прошлись мимо летнего театра, откуда доносились обрывки опереточных арий, заглянули в павильон кинематографа, афиша которого сулила «сенсационные картины из жизни дикарей». Сергей, очарованный этим зрелищем, чувствовал себя попавшим на ярмарку чудес. За ужином в одной из крошечных татарских духанов, наблюдая, как Сергей за обе щеки уплетает принесённую ему двойную порцию плова, Галина впервые с тревогой подумала, что средств на такой длительный отдых может и не хватить. И призадумалась, что бы предпринять.Вспомнила, как в одном фильме артист зарабатывал себе на обед, играя на фортепиано. Поэтому во время прогулки она особенно прислушивалась, откуда раздаётся музыка. Уловив знакомые мелодии из оперетты, Галина как бы невзначай провела Сергея именно мимо этого кафе — «Фонтан», запоминая, где оно находится.

На следующий день в обед она повела его именно туда. Сделав скромный заказ, она направилась к главному «по тарелочкам» — усатому, черноволосому джигиту в расшитом жилете. Наплела ему с три короба, что, мол, она повздорила со своим мужчиной и ей надо помириться с ним, а он просто обожает, как она поёт. Умоляюще попросила разрешения воспользоваться стоящим в уголке пианино. Хозяин был удивлён, но, окинув взглядом её уверенную осанку и модное платье, благосклонно кивнул.

Она подошла к инструменту. «Надо что-нибудь громкое и незнакомое», — подумала Галина и, аккомпанируя себе, запела «Синюю вечность» — «О море, море, преданным скалам ты ненадолго подаришь прибой…» Её сильный, поставленный контральто голос , сразу привлёк внимание, как она того и хотела. Даже джигит вышел из-за конторки и начал слушать, одобрительно постукивая пальцами по лакированной стойке. Взглядом она спросила разрешения продолжить, и он широким жестом руки показал: «Мол, владей!» Галина запела «Одиночество  сука» — " Одиночество сволочь , одиночество скука , я не чувствую сердца , ч не чувствую руку... " , - песню, которую в её кругу считали смелой и новой, привлекая необычностью исполнения всё больше зевак. Люди стали занимать столики, заказывать вино и закуску. Сергей, никогда не слышавший от неё такого, сидел, затаив дыхание, с лицом, выражавшим полное изумление и восторг.Джигит, подойдя, шепнул ей, что обед будет за счёт заведения, и попросил продолжать. Галина едва заметно кивнула в сторону Сергея: вот этого мужчину надо кормить до отвала. Вскоре все столики внутри были заполнены, и хозяин распорядился вынести дополнительные столики и стулья прямо на мостовую под открытое небо. Галина с удовольствием наблюдала, как Сергей уминал принесённые ему ароматные люля-кебаб, долму и что- то еще  и запивал всё это прохладным молодым вином из глиняного кувшина. Галина была в своей" тарелке"  , предлагая одну песню за другой .Спев напоследок шутливую песенку «Оставайся» — «Оставайся, мальчик, с нами, будешь нашим королём!» — она под аплодисменты подошла к своему столику. Джигит снова подошёл с деловым предложением приходить каждый день на пару часов за сытный обед на двоих и бутылку вина. Галина с достоинством пообещала подумать.

Они закончили трапезу довольные и слегка хмельные, когда уже окончательно вечерело. Отягощённые невиданно сытным обедом, они бодро зашагали домой, но вскоре, свернув в сеть кривых, незнакомых переулков, с ужасом поняли, что заблудились. Вместо признаков своего скромного квартала их окружали глухие заборы и тенистые сады. Они пошли на шум прибоя, к морю, как к единственному верному ориентиру. Расположившись на тёплой гальке у воды, они хохотали до слёз над этим нелепым приключением. К счастью, они заметили забредшую сюда же, видимо, на свидание парочку. Им повезло — те оказались местными, студентом-феодосийцем и его подругой. Молодые люди с готовностью проводили их, подробно объяснив путь.Всё ещё забавляясь над этим происшествием, они радовались, что назавтра обеспечены вкусным обедом, и обсуждали певческий дебют Галины. Довольные, они быстро уснули под монотонный аккомпанемент далёкого прибоя, пахнущего синей вечностью.



Довольно наплававшись, мы с Сергеем направились к уже знакомому «Фонтану». Уточнив у джигита, что договорённость в силе и он накормит нас, я направилась к инструменту. Видимо, нас уже поджидали — заведение было наполовину заполнено, и на нескольких столиках лежали резервные карточки «занято». Мы договорились с Сергеем, что сегодня откажемся от алкоголя, и он с чистой совестью налегал на мясные блюда — сочные люля-кебаб и ароматную долму. А я пела, созывая своим вокалом новых посетителей с набережной.

Краем глаза я заметила, как к Сергею одна за другой подошли три девушки в ярких, немного кричащих платьях, а потом и ещё одна. Они без приглашения присели к нему за столик, завлекая разговором и слишком открытыми улыбками. «Местные путаны, или, как здесь говорят, “мадамы”», — мгновенно решила я про себя. И, не прерывая аккомпанемента, запела «Лебединую верность». Сергей мгновенно уловил мой взгляд и намёк в песне. Он что-то резко сказал девушкам, и те, покосившись на меня, недовольно отошли. Но одна, самая настойчивая, с тёмными, как смоль, волосами, вернулась, поставив перед ним глиняный кувшин, видимо, с вином, и принялась разливать напиток в бокалы, будто ничего не произошло. Сергей виновато и растерянно посмотрел на меня. Я же думала, что он сам должен научиться отшивать таких навязчивых «сук». Но эта была чертовски прилипчива. И только когда она заметила, что я с грозным видом, но с ехидной улыбкой направляюсь к столику, наконец ушла, не забыв забрать и свой кувшин.

«Сергей, видно, тебе понравилось льстивое внимание этих шлюх? — ехидно и зло спросила я, присаживаясь. — Может, тебе гульнуть надо, чтобы понять, к чему это может привести? Если есть такая потребность, я не стану тебя удерживать. Ты волен в своих действиях, как и в ответе за последствия». Галина нарочито грубо и отрывисто произнесла эту тираду, чтобы скрыть внезапно закипевшую ревность.

Сергей обиженно надулся: «Я же прямо говорил им, что я не один и чтобы они оставили меня!»«Значит, недостаточно доходчиво», — не унималась я. «Ты, деревенщина, не знаешь пока, кто такие клофелинщицы. Правда, сейчас с тебя взять нечего, кроме честного имени, но потом… Ну так слушай». И Галина рассказала ему всё, что было известно ей — в основном из газетных хроник и нашумевших фильмов — о подобных девицах-«хищницах», об одурманивающих зельях и карманных кражах. Сергей обалдел от такой информации: «Да неужели?» — только и смог он вымолвить, его глаза стали круглыми от изумления перед этой незнакомой городской подноготной.

Выйдя на вечерний воздух, пропитанный запахом моря и жасмина, он несколько виновато спросил: «Мир?»«Ну, конечно, мир!» — рассмеялась я, обнимая его. Для закрепления перемирия мы крепко и долго поцеловались прямо у всех на виду, на тротуаре, к вящему удовольствию уличных зевак. И решили больше не посещать этот «Фонтан». «А чем же я тебя кормить буду?» — смеясь, интересовалась Галина. «Рыбу буду ловить! Ты же видела рыбаков у нашего дикого пляжа? Вот к ним и примкну. Тем более что мне ужасно хочется побывать на настоящей морской рыбалке».

И он осуществил своё намерение. На следующее утро, ещё затемно, когда звёзды только начинали бледнеть, Сергей отправился к тому самому дикому пляжу. Рыбаки, те самые, что вязали сети, — двое пожилых татар с лицами, изрезанными морщинами и ветром, — сперва отнеслись к городскому «барину» скептически. Но Сергей говорил с ними просто и уважительно, помогал тащить тяжёлую, смолёную лодку-«каюк» на воду, и лёд недоверия постепенно растаял. Его взяли.

Рыбалка стала для Сергея откровением. Всё было не так, как в тихой речке у отцовской деревни. Лодка мерно покачивалась на уже утренней, но ещё прохладной зыби. Вода под ней была не просто водой, а тёмно-синей, почти чёрной бездной. Рыбаки, молчаливые и сосредоточенные, забрасывали в эту бездну не удочки, а длинные лески с десятками блестящих крючков — «самодуры». Сергей, пытаясь им подражать, то и дело путал леску, но его не ругали, лишь покряхтывали и показывали снова. Солнце вставало из-за гор, окрашивая море и небо в огненные тона, а потом море становилось сапфировым. Пахло смолой, солёным ветром и рыбой. Поймали немного — несколько серебристых ставрид и пару небольших камбал и одного большого сазана . Старший рыбак, по имени Исмаил, хлопнул Сергея по мокрой от брызг спине и сказал хриплым голосом: «Для первого раза — хорошо. Море щедрое, но не спешит. Уважать себя заставляет». И, видя неподдельный интерес парня, стал показывать ему узлы, рассказывать о ветрах и течениях.

Улов, правда, был небольшим, и, как сообразила Галина, их доля — больше за счёт великодушия местных рыбаков. Но на обед хватило: Галина ловко выпотрошила и пожарила рыбу на сковороде, одолженной у хозяйки. Пахло на всю маленькую улочку так вкусно, что сама хозяйка, тётя Саша, выглянула во двор. Они пригласили её разделить трапезу. В ответ она принесла им глиняную миску с густым кислым молоком и полдюжины тёплых, ещё пахнущих дымком куриных яиц на завтрак. Сидя за простым столом под шелковицей, чувствуя лёгкую усталость в мышцах от непривычного труда и солёный привкус на губах, Сергей чувствовал себя не просто отдыхающим, а причастным к самой сути этой земли — морской, трудной и щедрой. Это было совсем другое счастье.

На следующий день, загорая и купаясь на почти пустынном утреннем пляже, Галина изредка беседовала с Сергеем о всяких пустяках. Солнце становилось всё злее, и она пошла окунуться, чтобы охладиться от наступившей жары. Вернувшись к их полотенцу, она застала Сергея, оживлённо беседующего с двумя одетыми явно не по-пляжному джентльменами. Один, полноватый, в панаме и светлом клетчатом пиджаке, жестикулировал тростью. Другой, худощавый и бородатый, в таком же клетчатом костюме и с портфелем, внимательно слушал. Увидев Галину, они приветливо приподняли шляпы.— Сударыня, наш респект! — произнёс полный. — Мы лишь на минуту оторвали вашего спутника. Обсудим детали позже.Они отошли по направлению к набережной, пообещав вернуться через час.

— Кто это? — тут же спросила Галина, выжимая мокрые волосы.Сергей сиял. — Представляешь, ты становишься популярна! Это антрепренёры из летнего театра «Эрмитаж». Они слышали тебя в «Фонтане», подумали, что я твой импресарио, и пришли предложить контракт. Два часа в их театре послезавтра. Гонорар будет 25-27 рублей — он понизил голос, — предлагают по полутора рублям за каждую спетую тобой песню в отделении! А в отделении, говорят, полагается не меньше 8 номеров.— Ух ты, Серёжка, да мы с тобой разбогатеем! Я же могу петь целый день! — воскликнула Галина, но глаза её уже внимательно и расчётливо сощурились.— Нет, целый день не надо, у них аренда только на два часа, да и публика к девяти вечеру расходится, — серьёзно доложил Сергей, всей позой показывая, что уже вжился в роль организатора.

 — А когда концерт?— Послезавтра.— Прекрасно. Я завтра подготовлю репертуар. Нужно и классику дать, и что-то задорное, и что-то… для души.

Когда оба «клетчатых» (как мысленно окрестила их Галина) вернулись, Сергей, стараясь выглядеть солидно, вёл уже вполне деловые переговоры. Удалось договориться, что выступление начнётся в семь вечера, когда спадет жара. Антрепренёры настаивали на «академическом» первом отделении для семейной публики и более вольном втором — для молодёжи и студентов. Галина мысленно уже строила программу.

Перед выступлением они не пошли на пляж. День прошёл в подготовке: Галина репетировала, а Сергею было поручено выучить и отрепетировать шутливый монолог для развлечения публики между двумя отделениями. Это давало Галине минут пятнадцать передышки.— Но я же не артист! — протестовал Сергей.— Прекрасная возможность подготовить себя к будущим публичным выступлениям! Не забывай, тебе предстоит читать лекции перед студентами, когда станешь профессором, — неумолимо настаивала Галина.

Подходя к деревянной изгороди зелёного театра «Эрмитаж», они увидели афишу, уже вывешенную у входа. Там крупными буквами было выведено: «ГАЛИНА. Московская дива. Единственное выступление!» Ниже мелким шрифтом: «При участии чтеца Сергея П.». Билеты стоили от 30 копеек на задних скамьях до 2 рублей в первых рядах.— Ну и ладно, пусть приукрашают, — спокойно сказала Галина, глядя на афишу.

Зал, деревянный, под открытым небом, вмещавший человек триста, был заполнен почти полностью. Начала Галина, слегка волнуясь, с обычно  имевшей популярность песни " Миллион алых роз », который публика встретила одобрительным гулом. Дальше — больше. Её «Настоящий полковник» вызвали слёзы у пожилых дам, а задорная  песня " Пошлю его на ... Небо за звездочкой» была встречена овациями на галёрке, где сидела молодёжь. После искромётной и чуть рискованной песенки «Ты мне должен закаты» аплодисменты не хотели затихать.Сергей вышел читать свой монолог — переделанный юмористический рассказ Чехова. Сперва он зажимался, но, увидев улыбки в первых рядах, обрёл уверенность и даже сорвал несколько взрывов смеха. Галина смотрела на него из-за кулис с гордостью.

Во втором отделении, когда стемнело и зажгли керосиновые фонари по краям сцены, Галина позволила себе больше лирики и драматизма. Она пела «Не делайте мне больно, господа    », и зал встал, завороженный силой ее голоса . Сергей, стоя за кулисами, не слышал от неё раньше такого накала страстей. Она буквально завораживала публику, которая уставала не от пения, а от аплодисментов. В финале ей поднесли букет полевых цветов.

Когда они возвращались домой по тёмным, уже пустынным улицам, Галина, прижимаясь к его плечу, сказала задумчиво:— Серёжа, а ведь некоторые песни я пела (или буду петь) тебе… в нашем будущем. И сегодня, когда я пела про «закаты», мне вдруг показалось, что ты «вспомнил» её.Сергею нечего было ответить на эту странную фразу. Он только крепче обнял её, чувствуя лёгкую дрожь в её плечах от пережитого волнения и восторга, и посмотрел на неё внимательно и с безмерной любовью.

Получив на следующий день конверт с двадцатью семью рублями и даже прибавкой «на цветы», они, ободрённые таким финансовым успехом, могли уже не экономить на пропитании. Оставшиеся дни они провели, не беспокоясь о хлебе насущном, вволю предаваясь тёплому морю, свежему, пахнущему полынью и морем воздуху и яркому, щедрому солнцу.

— Ещё два дня, и предстоит обратный путь, — с искренним сожалением произнесла Галина, глядя на багровый закат над морем. — Море, свобода… Особенно мне будет не хватать комфорта, который будет в будущем. Но это того стоило.Они сидели на их диком пляже, и Сергей молча держал её руку, понимая, что это странное, бедное и прекрасное лето они запомнят навсегда.

Прошло почти две недели с тех пор, как Сережа снова начал посещать университет. Галина по-прежнему работала в том же ресторане. Глафира Петровна дни и ночи ухаживала за мужем, который совсем обессилел и теперь почти не вставал с постели. Чтобы скрасить его тяжелое состояние, Галина с Сережей часто рассказывали ему о море, об учебе, о новостях в мире. Часто старик просил Галину спеть ему так полюбившуюся песню " Вещая судьба" .

 Галина подружилась с Ларисой, и та частенько делилась университетскими сплетнями, особенно об истекающей ядом Юльке, которая злорадствовала: «Все равно у тебя с Сережей ничего не получится, на таких страшилах не женятся». Но Лариса научилась не обращать внимание на ее колкости.

Как будто приурочив свой приезд ко дню рождения сына, в город явился его отец, Лев. Галина в это время была на работе, а когда вернулась, то ужаснулась, застав Сережу в полной темноте. Он сидел в своей комнате, не включив света, сгорбленный и по-детски потерянный. Услышав ее шаги, он натянуто улыбнулся и попросил не зажигать лампу и оставить его одного: «Мне нужно подумать». Глафира Петровна, убирая на кухне чашки после чаепития, с дрожью в голосе рассказала, что произошло.

– Страшно поругались, чуть ли не до драки дошло. Лев, как всегда с бранью , набросился на Сережу, припомнил, что тот с тобой, с чужой женщиной, бросив родителей, на море умчался, что в деревне ни разу не был и живет себе в свое удовольствие. А им, видишь ли, сарай чинить надо – крыша совсем прогнила. Сережа попробовал возразить, а тот в ярости на него с кулаками полез. Ну, Сережа и дал отпор – схватил его за руку, да такой прием применил, что отец взвыл от боли и отстал. Лев потом напился, сейчас спит. А Сережа… Сережа будто в себя не придет. Очень расстроился, что руку на отца поднял. Сидит, кручинится. Галочка, поговори с ним, успокой…

«А почему к старшему сыну не обратились с ремонтом?» – тихо поинтересовалась Галина.«Да хилый он, – вздохнула Глафира Петровна. – С детства все время болеет, вот его и жалели, не нагружали. А Сережа… Ну, ты же видела, какой он богатырь. Вот он за всех и отдувался всегда».

Галина осторожно вошла в комнату и, не включая света, села рядом. Темнота скрадывала остроту его переживаний.«Я горжусь тобой, Сережа, – тихо, но твердо начала она. – Ты сумел постоять за себя. Остановил дебошира. И пусть им оказался твой отец… Родители порой самые искусные манипуляторы. Вместо того чтобы быть опорой, они давят на чувство долга, стыда, вины, заставляя детей служить своим целям. Моя мать была такой… Прикрывалась правильными словами, а сама выжимала из меня все соки, унижала, заставляла чувствовать себя вечной должницей. И знаешь, так можно не только одного человека сломать. Так можно и целым народом управлять. Лет через десять в Петербурге грянет революция. Благое дело – освободить угнетенных. Но на поверку окажется, что кучка людей, свергнув царя, просто захватит власть, используя темноту и гнев народа. Ты сегодня не подрался – ты остановил несправедливость. И неважно, в чьем она обличье. Ставь себя на первое место, Сережа. Ты родился для своей жизни, а не для того, чтобы слепо выполнять чужие, пусть и родственные, приказы».

Сережа, до того неподвижный, тихо слушал ее. Его изумляла не только жесткость ее слов, но и та сила, что в них сквозила. Особенно его заинтересовало упоминание о грядущих переменах, и он стал расспрашивать подробнее.«Тебе лучше не лезть в политику с головой, – мягко остановила его Галина. – Просто постарайся принять новый строй, когда он придет. А твоя миссия – стать ученым. Создавать что-то настоящее». Ей удалось, переключив его мысли на будущее, шаг за шагом вытащить его из трясины самообвинения.

На следующее утро Лев, не простившись ни с кем, уехал обратно в деревню.И жизнь потекла своим чередом, но в душе Сережи что-то необратимо изменилось.


Последний год учебы Сережи стал, пожалуй, самым счастливым временем для них обоих. Они строили смелые планы на будущее, грезили о совместной жизни. Но, как гласит старая поговорка, «хочешь рассмешить Бога – расскажи ему о своих планах». Первая корректировка этих планов случилась неожиданно и радостно: во время защиты диплома Сереже сделали заманчивое предложение остаться при университете. Они с Галиной, сияя от гордости, сразу же внесли эту поправку в свои мечты.

Вторая поправка была трагической. Скончался дед, Сергей Сергеевич. Его уход тяжело переживали все, но особенно Глафира Петровна и сам Сережа, для которого старик был не просто родственником, а тихой гаванью понимания и поддержки. Видя глубокую тоску Сережи, Галина, чтобы как-то утешить его, решилась поделиться знаниями, полученными в прошлом от людей, увлекавшихся эзотерикой. Она говорила, что душа не умирает вместе с телом, а еще несколько дней пребывает рядом с любимыми людьми, радуясь, что вернулась домой, и страдая от слез и скорби близких. Привела примеры из других культур и верований, где проводы усопшего сопровождаются не плачем, а светлой радостью за завершение трудного земного пути, который иногда называют школой или даже тюрьмой для духа. Позже, объясняла она, душа по собственному желанию может вновь воплотиться для решения своих задач.

Сережа слушал удивленно и внимательно. Он не был церковно верующим, но верил в Бога как в высший Разум и Творца. Однако когда Галина, увлекшись, попыталась рассказать ему о «плазмоидах» — неких энергетических сущностях, являющихся, по ее словам, орудиями творения, — он мягко, но твердо остановил ее. Эти знания, не подтвержденные ни наукой, ни традиционной верой, казались ему пустой фантазией. Он доверял логике и фактам. Тем не менее, беседа, кажется, принесла ему некоторое утешение, и явных признаков подавленности после смерти деда он больше не выказывал.

На похороны и поминки собралось много народа. Приехали родители Сережи, Полина Сергеевна и Лев, с его братом Борисом. Отношения между Сережей и отцом оставались ледяными, но в скорбной обстановке они держались в рамках сухого приличия. Пришел даже отец той самой Юльки, хорошо знакомый с покойным Сергеем Сергеевичем и Львом.

Однажды, проходя мимо приоткрытой двери кабинета, где собрались Лев, Борис и отец Юльки, Галина явственно услышала, что говорят о ней и Сереже. Обрывки фраз: «…не пара…», «…все испортит…», «…надо решать…». Заметив в щели ее тень, они поспешно и плотно прикрыли дверь. В сердце Галины защемила тупая, неясная тревога, предчувствие беды.

Через несколько дней это предчувствие сбылось. У Сережи случился резкий нервный приступ – поднялось давление, началась сильная тахикардия, он не мог дышать. Отец, недолго думая, вызвал «скорую» и настоял на госпитализации. Галина в это время была на работе.

Заполненная нехорошими предчувствиями , Галина взяла недавно купленную толстую тетрадь в плотном переплете, провела ладонью по гладкой, нетронутой странице и бережно вывела шариковой ручкой:

«Желанный мой и любимый Сереженька!

Смутная тревога, заполнившая меня и не отступающая ни на шаг, побудила меня взяться за перо. Я хочу описать нашу повесть, наш удивительный роман. Думаю, когда меня не будет рядом с тобой, эти строчки помогут тебе вспомнить самые важные моменты и не забывать ту, что любила тебя больше жизни. Отчего-то мне хочется, чтобы ты помнил меня. Потому что я никогда не забуду тебя, моего профессора. Здесь я изложу все с самого начала, с самой первой встречи, что перевернула мир, и все, что последовало за этим. А назову я эти записи — „Опять в 1929 год!“

Приготовься слушать нашу историю.

Итак, Москва, март 2004-го. Город еще не проснулся от зимней спячки, в воздухе летал редкий снег и предвкушение весны. Я, стараясь приободриться, надела свою серую норковую шубку — легкую, но такую теплую — и, поправив прядь непослушных посеребренных сединой  волос, вышла из дома. Мне предстояло очередное собеседование, сулившее лишь скучную рутину. Я и не подозревала, что этот день станет порталом в другую реальность... »

На следующее утро, собравшись навестить Сережу в больнице, она услышала тяжелые шаги в коридоре. В ее комнату без стука вошли Лев и Борис. Разговор начали издалека, лицемерно справляясь о ее делах, но быстро перешли к сути.

«Ситуация такая, — голос Льва был жестким, без ноток сочувствия. — Борису здесь, в городе, лечение предстоит. Жить ему негде. Комната эта по факту наша, семейная. Так что тебе придется освободить ее. Сегодня же».

Галина остолбенела. «Как? Куда? А Сережа…»

«О Сереже мы сами позаботимся, — отрезал Борис. — Он в надежных руках. Собирай вещи».

Удар был настолько подлым и неожиданным, что не оставлял пространства для маневра. Галина, пытаясь найти хоть какую-то опору, бросилась к Глафире Петровне. Но старушка, вся в слезах, только качала головой и шептала что-то невнятное, полное страха и беспомощности. Ее дух, казалось, был окончательно сломлен двойным ударом: смертью мужа и натиском зятя .

Тогда Галина попыталась найти понимания у Полины Сергеевны. Та отвела глаза и тихо, но с какой-то фатальной покорностью произнесла: «Так… так будет лучше для всех. Поверь». И больше ни слова объяснения.

В этой молчаливой солидарности семьи чувствовался четкий, беспощадный заговор. Они решили избавиться от нее, пока Сережа был беспомощен и изолирован в больнице. Сердце сжалось от боли и гнева, но сдаваться она не собиралась.

Тихо, чтобы не привлекать внимания, она отодвинула тяжелый комод, приподняла знакомую половицу и достала оттуда плотную розовую тетрадь — летопись ее странствий во времени, ее главную тайну и единственное доказательство того, кем она была на самом деле. Написала на первом листе: «Для Сережи. Ищи. Верь мне». Спрятав тетрадь обратно в тайник, она надеялась, что он однажды найдет ее, когда останется наедине со своей тоской и вопросами.

Собрав свой нехитрый скарб в старый чемодан, Галина в последний раз окинула взглядом маленькую комнату, ставшую за эти годы островком счастья. Чувство несправедливости жгло изнутри, но вместе с ним росла и стальная решимость.

«Я еще вернусь сюда, — прошептала она себе, обращаясь скорее к стенам, чем к враждебному теперь дому. — Я вернусь к тебе, Сережа».

И, высоко подняв голову, она перешагнула порог квартиры Писаревских, выйдя в холодный, незнакомый мир, полный неопределенности и одиночества. Дверь закрылась за ней с глухим, окончательным щелчком.

Этот последний год их жизни был наполнен светом, который, как они не знали тогда, лишь ярче оттенял грядущую тьму. Их счастье было не громким и показным, а глубоким, уютным, укоренившимся в самой ткани их будней.

Уют общего мира. Маленькая комната Галины в квартире Писаревских окончательно превратилась в их общую крепость. По утрам, перед университетом, Сережа заваривал крепкий чай в заварочном чайнике Глафиры Петровны, а Галина по утрам , готовила простой завтрак — яичницу или горячие бутерброды. Они говорили вполголоса, чтобы никого не разбудить, и их утренний шепот был похож на заговор, на начало нового, только их дня. На полке рядом с книгами Галины о психологии и истории появились толстые тома Сережи по физике и математике. Их миры — эмпирический и интуитивный, научный и метафизический — не спорили, а дополняли друг друга, как два полушария одного целого.

Сережа, погруженный в диплом, часто работал допоздна в университетской лаборатории. Галина, закончив работу в ресторане, специально делала крюк, чтобы зайти за ним. Они шли домой по вечерним, уже тихим улицам, и он, жестикулируя, объяснял ей сложные концепции простыми словами. Она слушала, глядя на его одухотворенное лицо, и чувствовала гордость, смешанную с нежностью. Иногда они позволяли себе маленькую роскошь — заходили в открытую до поздна булочную за свежими горячими пирожками с вишней и ели их прямо на скамейке, смеясь над тем, как варенье пачкает пальцы.

Их планы были сотканы  из воздуха. Вечерами, когда дед засыпал, а Глафира Петровна вязала очередные носки , они строили воздушные замки. «Я буду преподавать, а ты… ты откроешь свой маленький ресторан или кафе, — фантазировал Сережа. — Где-нибудь в тихом переулке. Будешь печь те самые пироги с капустой, которые у тебя получаются лучше всех». Галина в ответ рисовала картины их будущей квартиры: обязательно с большим окном, книжными полками до потолка и отдельным кабинетом для него. Они даже придумали название для их гипотетического кота — «Интеграл». Эти мечты были их тайной игрой, мантрой против серости окружающего мира.

Этот год окончательно сцементировал их союз перед лицом внешнего давления. После визита отца  Сережа стал жестче и решительнее в отношении семьи. Он больше не позволял матери винить себя в отъезде и открыто заявлял, что Галина — его выбор и его будущее. Он научился не оправдываться, а просто констатировать факты. Галина, в свою очередь, стала его тихой гаванью. Когда его одолевали сомнения или усталость от постоянного напряжения дома, она не лезла с советами, а просто держала его за руку, или читала вслух что-то отвлеченное, или молча варила кофе. Их любовь стала не только чувством, но и действием — актом взаимной защиты.

Именно эта абсолютная, кристальная ясность и радость последнего года делали последующий удар таким беспощадным. Их счастье было настолько полным и осязаемым, что они, как Икар, подлетели слишком близко к солнцу собственных надежд, не видя уже сгущавшихся туч. Они жили так, будто завтрашний день наступит обязательно, и он будет принадлежать им. Это была иллюзия, но какая прекрасная и всепоглощающая.

Галина, конечно же, нашла убежище в той же маленькой гримерке у Никанорыча, на жесткой, продавленной кушетке. «Это ненадолго, — с болезненным, натужным оптимизмом внушала она себе, закутываясь в старый плед. — Вот выйдет Сережа из больницы… Все объяснится. Он найдет меня».

Но дорога к нему была наглухо перекрыта. В больнице ее не пускали в палату. Медсестры, избегая взгляда, твердили односложное «Нельзя», а на робкие вопросы о его состоянии лишь качали головами. Она терпеливо ждала, каждый день надеясь на весточку. Однажды ей удалось подкараулить Глафиру Петровну у подъезда. Старушка, постаревшая за неделю на десять лет, испуганно оглянулась и, судорожно сжимая сумку, прошептала: «Отстань, деточка… Отстань от него. Для твоего же блага…» Но в ее глазах читался не совет, а панический, чужой страх. Это было хуже любой злости.

Тогда Галина начала тайком дежурить у дома. Она пряталась в арке напротив, часами вглядываясь в знакомые окна, стыдясь своего отчаяния, но не в силах уйти. И однажды увидела: его силуэт мелькнул в окне его комнаты. Сердце забилось так, будто хотело вырваться из груди. Он дома. Он жив. Теперь-то он точно найдет меня.

Надежда, яркая и обманчивая, вновь поселилась в ее душе. Она ждала. Неделю. Вторую. Тщетно. Выяснив, что он уже вернулся к работе в университете, она стала подкарауливать его на привычной дороге. И однажды столкнулась с ним буквально нос к носу на узкой тропинке через сквер. Он шел , опустив голову. Галина замерла, затаив дыхание. Сережа  поднял глаза… и прошел мимо. Без колебаний, без тени узнавания. Как мимо пустого места, как мимо стены.

Мир накренился. «Не может быть… Он не мог забыть. Не мог так сыграть», — лихорадочно думала она, цепляясь за любую логику, кроме самой очевидной и страшной. В следующую их «случайную» встречу она сама, срывающимся голосом, окликнула его: «Сережа!»

Он остановился, обернулся. Его взгляд был вежливым, вопрошающим и абсолютно чужим. «Извините?» — спросил он. И в этом «извините» прозвучал приговор. Он говорил с ней так, будто видел впервые: коротко, без интереса, слегка недоумевая по поводу навязчивой незнакомки. В его глазах не было ни тепла, ни боли, ни стыда — лишь ровная, непробиваемая стена. Галина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Это была не игра. Это было что-то иное, что-то чудовищное.

Апогеем стал их визит в ресторан. Сережа пришел в компании друзей, и среди них, сияющая, как новенький пятак, была Юлька — в нарядном платье, с победным блеском в глазах. Они что-то праздновали. Галина, сидя за пианино , чувствовала, как каждый ее нерв натянут как струна. В отчаянии она применила свое последнее оружие — язык их общих, значимых песен. Но он слушал их рассеяно , но не слышал . Тогда Галина попросила Прохора спеть: «Что-то случилось… Откуда вдруг эта беда?».

И тогда — о, чудо! — она уловила в глазах Сережи проблеск. Не узнавания, нет. Скорее, смутную, глубокую тоску, тень, мелькнувшую на мгновение, будто эхо из-под толстого слоя льда. Сердце ее бешено заколотилось. «Он слышит! Он чувствует!» — закричало внутри. Она, уже почти не надеясь, шепнула Прохору другую песню, : «История любви… Куда теперь бежать за помощью?..»

И снова — тот же отклик. Печаль в его взгляде, мимолетное замирание, когда пальцы невольно сжали край стакана. Но адресовано это было не ей. Это была печаль изолированного существа, тоскующего по чему-то самому себе неизвестному. «Значит, он слышит музыку, чувствует боль… но не видит меня. Я для него — призрак. Как же так?»

И тут ее взгляд упал на его руку. На безымянном пальце левой руки тускло блеснуло простое золотое обручальное кольцо. Как молнией, ее осенило. Она перевела взгляд на Юльку — и там, на той же руке, сверкнул такой же холодный блеск. Два кольца. Одна картина.

«Ах… вот в чем дело».

Внутри что-то оборвалось. Не громко, а тихо, как лопнувшая струна. Не было боли в привычном смысле. Было ощущение стремительного, беззвучного падения в черную, ледяную пустоту. Звуки ресторана — смех, звон бокалов, музыка — отдалились, превратились в глухой, ненужный гул. Она видела, как Юлька ластится к нему, как смеется, но это было как наблюдение сквозь толстое, мутное стекло. Ни гнева, ни ревности, ни даже слез. Только всепоглощающая, вакуумная пустота. Зачем она здесь? Кто она теперь?

Она молча сошла со сцены, прошла в свою гримерку, закрыла дверь. Села на кушетку и уставилась в потрескавшееся зеркало, в свое бледное, чужое отражение. Мыслей не было. Была тишина. Тишина после взрыва, уничтожившего весь ее мир. Она попросила у Никанорыча бутылку водки. Он, глядя на ее лицо, ничего не спросил, просто молча протянул. Она пила, не чувствуя вкуса, глотая жгучую жидкость, пока тяжелая, свинцовая волна не накрыла ее с головой, унося в бездонный, беспросветный сон.

Утром, не помня, как проснулась, она действовала с холодной, механической четкостью. Нашла самый быстрый экипаж. Сказала адрес — не тот, из счастливых воспоминаний, а тот, что вел к месту начала конца. Мчалась прочь из города, и ветер выдувал из нее последние следы тепла. Пейзажи за окном сливались в серую размытую полосу, не оставляя в душе ни следа.

Очнулась она уже на окраине города. Вышла из экипажа на промозглую, тихую улицу. И увидела: выпал первый снег. Робкий, почти стыдливый, он кружил в немом отчаянии, ложась на грязную землю и черные крыши, пытаясь, но не в силах все окутать чистым саваном. Ноги сами, помимо ее воли, понесли ее по знакомой, вытоптанной когда-то дороге. Привели на кладбище.

Здесь было еще тише. Снежинки таяли на теплом еще камне старых плит. Она без труда нашла нужную могилу — свежий холмик с простым деревянным крестом, уже тронутым первым инеем. Рядом, словно в ожидании ее прихода, стояла низкая скамеечка. Галина опустилась на нее, ощутив леденящий холод сквозь тонкую ткань платья.

«Ну как там тебе, Сергей Сергеевич?» — прошептала она в безмолвный воздух, будто и вправду надеясь на ответ от того, кто понимал их с Сережей, пожалуй, лучше всех. И тихо, без слез, почти на одном дыхании, запела. Голос был тихий, надтреснутый, но чистый:«Полем, полем, полем, белым-белым полем дым… Волос был чернее смоли, стал седым…»

И вдруг, словно из самого воздуха, из-за спины, ей тихо, неуверенно, но чисто вторил еще один голос. Мужской. Глуховатый от сдержанного чувства. Его голос.

Они допели припев до конца. Наступила звенящая тишина, нарушаемая лишь шелестом тающего снега.

«Да… дед любил эту песню», — глухо произнес он, не приближаясь.

Галина не обернулась. Не смела. Смотрела прямо перед собой на крест, чувствуя, как все внутри замирает.«Я тоже любила Сергея Сергеевича», — сказала она ровно, и в этих словах был весь их общий, потерянный мир.

«Вы тоже знали моего деда? — после паузы отозвался Сергей. Голос был вежливым, отстраненным. — Хотя… его многие знали».

Она услышала, как заскрипел снег под его шагами. Он подошел к могиле, поправил простой венок, смахнул ладонью снег с перекладины креста. Постоял молча, опустив голову. Его крупная, некогда такая уверенная фигура казалась ссутуленной — то ли под тяжестью зимнего ветра, то ли под невидимым, но неподъемным грузом.

Потом он, не сказав больше ни слова, медленно пошел прочь. Не взглянув на нее.

Галина сидела неподвижно, провожая глазами удаляющуюся, одинокую тень в сером зимнем тумане. И только когда он совсем скрылся из виду, она печально, с бесконечной тоской выдохнула: «Что же они с тобой сделали, Сереженька?..»

И в этот момент, словно вспышка в кромешной тьме, к ней вернулась память. Не о боли, а об одной из их давних, почти забытых бесед. Тогда, собираясь в это неведомое прошлое, они, смеясь, перебирали самые невероятные сценарии своего будущего. И среди них был тот, где один разлюбит другого. «И тот, кого оставят, — сказала тогда Галина со всей незыблемой уверенностью, — не должен цепляться. Он должен найти в себе силы отпустить. Это и есть настоящая, последняя любовь — отпустить».

Слова, сказанные когда-то о гипотетических «других», обожгли ее сейчас, как приговор ей самой. Но в этом ожоге родилось не отчаяние, а странное, леденящее спокойствие. Это был выход. Единственно возможный.

Галина встала со скамеечки. Выпрямила спину. Глядя вдаль, в ту сторону, где растворилась его фигура, она произнесла тихо, но отчетливо, словно давая клятву ветру и снегу:«Я отпускаю тебя, Сереженька. Живи дальше. По-возможности… счастливо».

Сказав это, она почувствовала, как последняя невидимая нить, связывавшая ее с этим местом, с этой жизнью, тихо-тихо разорвалась. Боль не исчезла. Она просто стала частью пейзажа, как этот снег и этот крест. Теперь можно было идти.

И она пошла. Уже не медленно и не печально, а решительным, твердым шагом. Не оглядываясь. Прочь от могилы. Прочь от прошлого. К выходу, за которым ждала только холодная пустота будущего, но хотя бы — ее собственная.


Прибыв на место, она несколько минут просто стояла, пытаясь отдышаться. Глаза скользили по знакомым очертаниям холмов, искали изгиб речки — той самой, где когда-то  они смеялись и купались. Но взгляд натыкался лишь на сухую ложбину, заросшую бурьяном. Нет речки. Нет мыслей о нем. Память, как предатель, уже стирала детали, оставляя лишь ощущение жгучего пепла на душе.

А вот и камень. Тот самый, холодный и немой свидетель. Она подошла к нему, положила ладонь на шершавую поверхность. Ни страха, ни надежды. Только окончательная, бесповоротная решимость. Это место больше не было убежищем. Оно было дверью.

Она шагнула в портал. Не в прошлое, не в будущее. В никуда. Чтобы это ничтожное, разбитое «я» растворилось в потоках времени, не оставив и следа.