Песнь о Рыцаре, Смерти и Дьяволе

               Рыцарь

Старый рыцарь в дороге уже слишком долго. Широкая тропа спокойна, но скучна своим тихим однообразием. Жизнь старика стала такой же. Это заставляет его погрузиться в героические воспоминания.

Пусть же родная отчизна услышит,
её доблестный сын ещё дышит!
Сколько раз был мне шанс умереть,
видно, в старости встречу я смерть.
Сколько дев признавалось в любви,
только всем говорил я: «Увы,
был рождён я для доли другой.
Я живу когда яростный бой
красит в алый все виды вокруг;
когда рядом мой враг и мой друг;
когда меч мой, что Тюрвингом назван,
коим был я юнцом препоясан,
выпивает всю кровь у врагов,
а Бернард, быстрейший из всех скакунов,
стерпит боль, как бы не был он ранен,
чтоб с седла не свалился хозяин».
Я таков. Такова воля Господа,
мне для веры не надобно повода,
потому смерть мне будет мила.
Жизнь летит, будто с ядом стрела,
остриём рассекая надежды.
Её стремятся словить лишь невежды,
набегу заблудившись в шелках.
Справедливость есть кровь на клинках,
уваженье рождается доблестью.
Эти истины из уст льются с горестью
от поражений и сладостью от побед.
Я рыцарь уже столько лет...
Все сраженья слились воедино,
но я помню ясно один поединок.
Зеккенхайм крестил меня кровью,
оставшись в памяти шрамом над бровью.
Это было лет сорок назад.
Я был молод и силён, как Роланд,
окружённый мужами не хуже.
Каждый благоразумен, воспитан, к тому же
в бою бьётся за десятерых.
Словом, герои сражений былых.
Небеса изрыдались холодным дождём,
будто зная, кого смерть заранее ждёт,
но каждый грезил вернуться к семье.
Бой начался. Гул копыт по земле
был подобен тем грозным звукам, когда
Ад рвётся наружу чрез те ворота,
что под силу открыть только Богу.
Враг бился как зверь, крови было так много,
что поле явилось багряным болотом.
Вопли страха с воплями боли кого-то
смешались в единое скорбное пенье.
Война есть грязь, вонь и забвенье!
На миг всё застыло. Наши взгляды сошлись,
с кем я, словно, ждал поединка всю жизнь.
Он смотрел на меня, уверен в себе,
направив копьё, крепко сидя в седле.
Между нами добрая сотня шагов,
и не меньше падших друзей и врагов.
Он мне был неизвестен, но было похоже,
что мыслями с ним мы близки. Боже,
мы были как рождённые одной матерью братья,
презренья друг к другу не избегших проклятья.
Он начал движенье – я принял пари,
нацелил копьё, наконечник в крови.
Всё ближе и ближе смерть и триумф,
я хищно следил за ним, глаз не сомкнув.
Наши копья скрестились. Мгновенье. Мрак.
Я очнулся и увидел наш реющий флаг.
Его защищала бесстрашно и смертно
дюжина воинов. Проблески света
прорезали сознанье до пламенной боли.
Мой враг дребезжал с наконечником в горле,
остатками сил снимая шлем с головы.
Его волосы были цвета увядшей травы,
ещё помню взгляд – какой-то невинный.
«А ведь он не заслужил даже и половины
этих мучений» – я подумал тогда.
Мы одержали победу, но человек как всегда
ненасытен до крови, денег и власти.
Мы долго ещё будем барахтаться в пасти
нашего детища, ему имя – война...

               Смерть

Не отстаёт от рыцаря ни на шаг. Она слышит мысли воина и вступает с ним в спор. Рыцарь ничего не слышит.

Я есмь Альфа и Омега, начало и конец;
жаждущему дам даром из ран своих испить.
В них больше сладости пьянящей, так уж вышло,
чем в том источнике, почти засохшем,
с мутной влагой, что некогда была чиста и животворна.
Вначале был простор, покой и чистота,
доколе не явился тот, кто сам себя надменно возгласил
венцом природы, чей жизненный уклад –
апофеоз любви, труда, искусства и наук.
Таков был на заре рожденья человек,
бессмертием и речью одарённый.
Но человеку оказалось с человеком тесно,
и тот стал громогласно обдаваться желчью.
Земля, вкушавшая животной крови вкус,
испробовала вдруг на вкус кровь человека.
Брат поднял руку на родного брата
и подтолкнул весь род людской к проклятью.
Богам противна своевольность их созданий.
За пролитую кровь сторицею воздалось
мириадам поколений. Неумолима Смерть.
Ходящая средь нищеты, теснящейся в лачугах
и в пышных залах королевских душ,
всех удостоит поцелуем хладных губ,
что временем пропитаны, как ядом медленным.
Я есть проклятье ваше! Что может быть глупей,
чем променять блаженство вечное на долгое мытарство
так простодушно вами прозванное жизнью?
Пожалуй, добровольно затоплять самих себя
в кровавом море ради будущих надежд
и не учась совсем на безрассудстве прошлых дней.
Так каждый мог дожить свой добрый век,
почивши в серебре седин. Ан нет.
Созданий более жестоких не бывает,
к другим жестоким и, не менее, к себе.
Фантазий не жалея, чтоб убить
иль причинить страшнейшие страданья,
в которых смерть подругой будет страстной
и желанной. Ответь мне, рыцарь,
как спишь ты? Крепко ль? Молчанье.
Но ямочки твои кричат совсем иное!
Ибо подобные они двум братским ямам,
в которых жертв виновных и невинных от твоей руки
хватило бы на город небольшой.
Как кстати, что ты вспомнил Зеккенхайм,
забыв упомянуть, пусть даже в мыслях,
что будучи разгорячённым после битвы
с «героями» своими, устроил там второй Иерусалим,
предав клинку почти что всех!
Там воинов не было, а из мужчин –
лишь старики и неспособные держать оружье.
Молчу уж про детей и женщин,
которых вы топтали лошадьми не глядя.
Вам было наплевать: христианин или еврей.
Один цвет крови и запах потрохов один.
Ещё я помню взгляд твой – одичавший.
Так смотрит не герой – убийца смотрит так.
Обычный человек не интересен. Такая жизнь пуста
И сжалившись над тем, я без каких-либо забав
закончу пытку бытия. Но ты...
Воспитанный Роландом, Зигфридом и Сидом,
всё понял слишком прямо,
ступени к славе выложив костьми,
так сладостно всё это превозносишь.
Отрадно было наблюдать, как славя Бога,
из года в год, во всех сраженьях, на самом деле
славил ты меня. Вот он, христианин!
Кто молится за благодать для ближнего,
ладони, липкие от крови ближнего, сложа.
Но хватит болтовни. Ты жив пока я говорю.
Теперь я говорю, что век твой кончен.
Всё будет быстро и бесславно. Я так хочу.
Дороге ровной вечно не бывать. Твой конь устал,
но бег свой не умерит. Так и быть.
Ухабов предостаточно, но хватит одного,
чтоб принял смерть от своего коня ты,
свернувши при паденьи шею.
Найдут с рассветом твоё тело бедняки
и разберут доспех, и меч твой заберут,
а дикий зверь растащит остальное.
Так кончится твой век, мясник...


               Дьявол

Дьявол в собачьем обличии скулит у головы мёртвого рыцаря.

О как бы вы не верили в Богов, они давным давно не верят в вас.
Почивая на вершинах новых безупречных миров, они не вспоминают о своих ошибках.
Их много, но самая главная ошибка всех создателей – подпустить своё детище настолько близко, чтобы то ощутило уверенность в себе и, конечно же, безнаказанность.
Боги постоянно принимали опрометчивые решения.
Сначала они лишили род человеческий бессмертия, но от этого он стал множиться подобно насекомым, ведь продолжение рода подобно бессмертию.
Устроив потоп, Боги, не подозревая этого, вдохнули в человека ещё большую волю к жизни и чувство независимости, ведь пережили гнев Богов, как юноша, стерпевший наказание отца своего, ощущает возмужание.
Что бы Боги не пытались предпринять, человек оказывался живуч и непоколебим и жил дальше.
Боги говорили: «Человек – неисправимая ошибка».
Я же говорил им, что человек – это Бог, которому чужда божественность.
Я пытался объяснить им, но за своими оргиями они не слушали меня.
Никто не слушал.
Последней их волей было покинуть Землю и устроить конец Света, однако, я пожелал остаться.
За этот выбор я покинул Ад.
Я обрёк себя на вечную жизнь среди людей.
Ад пуст.
Меня там больше нет.
Эдемский сад совсем погряз в нечистоте и сорняках, а Дерево познания годится разве на дрова;
Олимп крошится, будто застарелые зубы;
Вальхалла желтеет ржавчиной, а пятьсот сорок дверей скрипят в унисон от гуляющего сквозняка.
Боги никогда не вернутся.
Но люди продолжают бормотать слова «священных книг», ими же написанных, молиться в храмах, ими же построенных.
Ради чего?
Ради «вечного блаженства» души?
Но знает ли человек хоть толику о том, что являет собой душа?
Отрадно наблюдать за вашими «таинствами».
Человек слепо доверяется тому, кто сам ничего не разумеет.
Ему нужно верить, чтобы обрести смысл, который есть не более, чем жестокий обман.
Юная девица исповедуется старику с крестом в том, что, лишь увидев молодого человека, подумала о ночи с ним.
Но как можно быть виновным в том, что молод?
Старик же воспользуется ей, потому что он «служитель божий».
Бедняжка не сможет отказать, потому что человек сделал веру сильнее желаний.
Если бы она видела человека так, как вижу я, то непременно ужаснулась, ибо душа его есть сосуд, наполненный до краёв гнилью мыслей его, а материя сосуда есть грязные дела его.
В этом нет Бога.
Нет Рая.
Услышьте меня, смертные!
Нет ничего после смерти!
Лишь забвение.
Да и его достойны не все.
Есть лишь душа, суть которой ничто для вас.
Ваша душа – моё пропитание.
И эта пища противна.
Слишком долго я скитаюсь по свету, брошенному на самоистязание и самообман.
Я пытался открыть им глаза, но человек непоколебим даже в своём упрямстве, и я перестал сотрясать воздух.
Когда-то я был властелином тьмы, но тьма не к чему, когда умы померкли.
Не взирая на это, я люблю человека и не брошу его, как художник не бросит полотно, если мазок не удался, ибо в силах мастера всё исправить.
Одинокая женщина, немогущая иметь детей,  молилась бросившему её Богу, чтобы тот явил ей того, кто даст своё семя, но не явился к ней среди ночи Зевес в облике золотого дождя, ибо нет его.
Я пришёл на звук скорби, чтобы семя моё дало здоровый плод.
Мать благодарила меня и просила остаться с ней, покормила  меня, не зная, кто я на самом деле.
Но я не остался.
Мужчина, потерявший своих родных, взывал к бросившему его Богу с осуждением и желал лишить себя жизни, стоя на краю обрыва, ибо думал, что после смерти повстречается с ними.
Я пришёл на звук дрожания тела его, ибо он боялся умирать.
Я привёл его к женщине с ребёнком, и она покормила его и просила остаться, и тот остался.
Семья благодарила меня и спрашивала моего имени, чтобы так назвать ребёнка, но я не сказал, кто я на самом деле.
Поистине, нельзя вечно помогать слабому, ведь слабость есть неизлечимая болезнь, котороя вскоре погубит не только его, но и ближнего.
Мужчина не смог забыть свою прошлую жизнь и повесился, а женщина нашла истину в вине, забыв о важной истине материнства.
Ребёнок был голоден, но было отравлено вином материнское молоко.
Ребёнок хотел внимания, но была слаба мать его, отравленная вином.
Я пришёл на детский крик и забрал дитя от верной погибели, а мать и не заметила пропажи.
Этим ребёнком был ты, рыцарь.
Каждый когда-то был ребёнком, а, значит, был чистым.
Ты называл меня своим отцом, не зная, кто я на самом деле.
Очень быстро рос ты, и также быстро росла мечта твоя.
Ты мечтал стать великим воином.
И я учил тебя быть воином.
Ты не боялся тех, кто старше тебя и не проливал слёз от боли.
Я дал тебе меч свой, названный тобой Тюрвингом, хоть имя ему более древнее – Легуэт.
Когда ты возмужал, я отпустил тебя, ибо научил всему и не мог дать большего.
Но я не покидал тебя, находясь рядом в разных обличьях.
Ты был никому неизвестным и брался за любую работу, какая бы ни была плата: деньги, еда или доброе слово.
Многих людей ты встречал на своём пути, и дорога вознаградила тебя.
«Он мой спаситель» – говорила дочь графа, которую ты спас от клинка наёмника.
Ты не взял денег, считая их незаслуженными.
Но ты молил о позволении стать оруженосцем графа.
Он ценил тебя за добросовестную службу и в день твоего восемнадцатилетия посвятил в рыцари.
С тебя сняли тряпьё и дали доспехи.
Отныне, твои ноги отдыхали, ведь дали тебе крепкого коня.
Ты был счастлив тогда, а я, находясь рядом, радовался вместе с тобой.
Остальные же улыбкой своей скрывали либо ненависть, либо зависть.
А потом началась война.
Эта война была из тех, которые также быстро и легко начинаются, как и заканчиваются.
Сильные мира сего нуждаются в войне, как в питьевой воде, еде или воздухе, потому что война есть пропитание для тщеславия.
Твоя первая битва случилась близ Зеккенхайма.
Ты был тогда светел и спокоен, но лишь для других, я же слышал тревожное биение твоего сердца и дрожь по телу.
Чего же ты боялся?
Ты боялся ошибки, за которой была только смерть.
Молодость боится смерти, ибо молодость есть начало свершений.
Но всё-таки ты допустил ошибку, очень грубую.
Помнишь?
Конечно не помнишь.
Гнев затуманил твой разум.
Слишком много в этот день было смертей.
Ты ворвался в храм, в котором прятались люди.
Твой взгляд был взглядом голодного хищного зверя, что видит добычу.
Твои доспехи были в грязи, смешанной с чужой кровью, как и меч, что я когда-то тебе подарил.
Я был в этом храме и всё помню.
Каждую ночь ты видишь облик того старца, которому перерезал горло.
Снова и снова.
Твоя рука была спокойна и тепла.
Я был этим старцем.
Ты победил.
Это была первая и не последняя победа.
Но то дитя, в глазах которого я видел когда-то абсолютную чистоту – умерло в тот день триумфа, в чудовищных муках.
В этом нет Бога.
Души тем более.