Абаржаца можна

               

                О  С Ч А С Т Ь Е
      Доперестроечные (советские) восьмидесятые. Хутор. На лавке под ивою сидят пожилые дамы, разговор ведут.
   -- Ну, бабы, наконец-то и я испытала настоящее бабское счастье! -- говорит одна.
   -- Чего стряслось-то? -- спрашивают.
   -- Муж пить бросил -- вторые сутки не пьёт! -- слышат в ответ
   -- Иии, подумашь счастье; эдакое счастье мы по несколько раз в месяц испытывам: как проспится, протрезвеет -- так и счастье.
   -- Ваши от случая к случаю, а мой-то глушил беспробудно. А позавчера, представляете, заявил: "Всё, Зин, завязал. Отныне -- ни-ни!" И что бы вы думали? Держится -- второй день ходит как стёклышко. Ну, не счастье ли это!
   -- Счастье, счастье, да ещё какое... Ох! -- завздыхали бабёнки. А баба Алёна горестно:
   -- Выходит, одна я обделённая -- счастьица нашенского бабьего не познала. А всё потому, что мой увалень за всю жизнь свою только и выпил, что во младенчестве на причастии кагору ложечку...
      И все сочувственно загудели, а Катерина сказала:
   -- Гляньте, гляньте: Машка свово выгуливат!
   И все обернулись и все увидели: Машка идёт под руку со своим Стёпкой; в кои-то веки они так вот... Неуж-то и Стёпка завязал? Ох!
   И вновь все вздохнули...
   -- Далеко не пойдут, -- сказала Катерина, -- до сельмага и назад, и Стёпку -- в вольер!
   -- На цепку, што ля?
   -- Да нет -- в избу, под присмотр снохи.
   -- Бережёт...
   -- А как же ж...
   -- Странный он у неё какой-то: восьмого марта с Новым годом поздравил.
   -- А она чего?
   -- Да ничего -- дураком обозвала...
      "Ох-х!" -- прошелестело под ивою.

                ЛЕВЫЙ КРАЙНИЙ
      Дед Семён футбольный болельщик со стажем; да он и сам играл в футбол когда-то. Нападающим. Левым крайним. Всех "звёзд" знает наперечёт -- и своих и забугорных. Вот спроси его, просто так, ни с того ни с сего... да хоть сонного спроси: кто стал чемпионом мира в восемьдесят третьем году века минувшего? Ответит мгновенно, не задумываясь; скажет даже, кто и с какой позиции забил победный гол... Во память! Конечно, великое помнится долго -- до самой смертыньки, а вот по мелочам... Даже где какой валенок  -- правый или левый, запомнить дед не может, ну никак не может! "Да хрен их знает, -- ворчит, -- оба серые, с тупыми носами, с виду одинаковые... Тьфу!" Бабка присоветовала к ним бантики пришить: к правому красный, к левому синий. Пришил. И всё равно путает. Злится. Тут и вспомнилось ему его футбольная юность, просто так вспомнлась... Вот деревенское футбольное поле, выбитый до пыли "газон" и он несётся по левому краю в атаку -- левый крайний! И тут его будто током шибануло... Короче, приехала его бабуля с базара и видит: стоят подле печи дедовы валенки и на одном снизу вверх по голенищу белой краской, хоть коряво , но старательно и крупно выведено: "Левый крайний".

                П А Р А З И Т
   -- Вась, слыхал, Петровна с катушек съехала?
   -- Что такое?
   -- Брагу вылила...
   -- Как?! -- аж подпрыгнул Васька. -- Куды?
   -- Куды-куды... в овраг.
   -- И вправду съехала; и с чего эт она?
   -- Ваньке самогонки в долг под "ей богу" не дала...
   -- Ну и чего?
   -- Ну и того, что в отместку Ванька подговорил соседского мальца передать бабке, что якобы по деревне ходит участковый с понятыми и что ищут они брагу и самогон, и ежели у кого найдут, того ждёт крупный штраф, а то и тюрьма; сам же шепнул участковому: вас, мол, по какой-то, ну совсем нетложной надобности просит зайти Анфиса Петровна...
   -- Зашёл?
   -- Зашёл; как не зайти -- просит же человек... Ну, он -- к ней, а она прям с порога:
   -- Нету у меня, Артемьич, ничего нету, даже запаху ейного нетути -- чистая я! Хочешь, побожусь?
   -- Ты про что это? -- дивится страж.
   -- Дык как же ж про что: ходите, самогон-брагу ищете, штрафуете, в острог садите...
   -- Да ты что, Петровна, и в планах не значится, даже в самых дальних... -- отвечал изумлённый "шериф". -- Кто тебе это наплёл?
   -- Паренёк соседский сказал... Витька...
   -- А он-то откуда, из каких, так сказать, источников?..
      Не успел участковый договорить, как Анфиса Петровна громко вскрикнув "Ой!", метнулась мимо него, в сени, схватила кочергу и с боевым кличем "А-а-а! Убью паразита, убью!" выбежала на улку...
Убила ли самогонщица выпивоху и брехуна Ваньку, о том история скромно умалчивает, но после того случая самогонку мужикам одалживала весьма охотно.

                С О Ж И Т Е Л И
       Прошлым летом я гостил в семье моего друга и кума Николая К., проживающего в деревеньке Большая Алешня Хомутовского уезда, области Курской. Вот и в тот день мы с ним сидели на веранде, понемногу цедили самопальный кумов коньячишко и калякали о том о сём -- "про жисть" говорили.
   -- Трудно нынче на рупь пенсионный продержаться, -- сетовал кум. -- Когда-то, в лучшие времена, мы с жиру почти половину огорода забросили -- за ненадобностью, а теперь вот... Кое-как отвоевали у бурьяна пару-тройку соток; картошечки посадили, капустки, лучку да мелочишки всякой -- и собственной мамоне в угоду и на рынок...
      Во дворе нетерпеливо, с подвизгом взлаял кобелёк.
   -- Приехала, -- коротко бросил Николай, торопливо сунул бутылку под стол (оказывается, кум уже целую неделю был в "завязке"), зашоркал к двери.
      Кумова жена, дородная, ещё не старая дама потянула носом, укоризненно покачала головой и после суховатых приветствий вопросила:
   -- Воробьёв накормил? Сам-то, вижу, откушал, трезвеник...
      Я опешил: "Они кормят воробьёв?! Каких ещё воробьёв? Может мои кумовья редкую породу кур так величают? Или мне послышалось... Ага, вот только слуховых галюцинаций мне и не хватало!" Кум замялся, занервничал, промямлил что-то нечленораздельное...
   -- Я спрашиваю: ты воробьёв накормил? -- с угрозой повторила хозяйка.
   -- Да накормил-накормил, будь они неладны... Столько добра на ветер... Кабана дешевше выкормить!
      Сомнений не было: речь шла именно о воробьях. Чёрт знает что! Ну, ладно, какую ни то декоративную пичугу содержать: попугая ли, канарейку, черепашку, в конце-концов, ещё куда ни шло, но воробьёв... Не удержался и, улучив момент, куму на ушко: "А воробушков вы кормите зачем?"
   -- Да не кормим мы их -- сами жрут! -- ответил кум, чем озадачил меня ещё больше.
   -- И что они жрут? -- допытывался я.
   -- То же, что и Шарик, наш неусыпный страж: картоху да постный суп. Шарик от постного нос воротит: нюхнёт, вздохнёт и -- в будку: мясное ему подавай, а где нам набраться мясного?.. Ну, не сволочь ли! А вот воробьям, -- их тут полчища! -- видать, не до изысков, пируют в пёсьей харчевне; пока всё до крошки не "оприходуют" -- не улетят... Видел бы ты, как они возмутились, когда однажды мне вздумалось отобрать у них Шарикову миску с расчётом вернуть её ближе к ночи, когда армии серых ихний командир скомандует "отбой"... Как они орали на меня! А потом взялись обстреливать... Ну, ты понял, чем... Ага, один снаряд "разорвался" на моём левом плече, другой угодил точно в макушку... Так и слышалось в их гвалте: "Мы тоже, мы тоже имеем право питаться здесь, потому как и мы живём в этом доме, и вся разница лишь в том, что вы живёте внутри его, а мы -- под стрехой... И вообще, чтобы жить, нужно непременно что-нибудь кушать; а жить нам хочется..." Словом, миску с супом пришлось вернуть. С той поры не забираю; так и кормим -- жалко их! -- закончил кум и уже мне на ухо: "А нынче я ещё их не кормил; завозился с косилкой, а тут ты подкатил... Ладно, щас чего-нибудь соорудим."

                ПРО ТАМЖАРКУ
      Венька вчера перебрал, сильно перебрал... Ну, так вышло, получилось так; с кем не бывает... С вечера и до полудня дня следующего в постели провалялся -- так нехорошо ему было. Встал с превеликим трудом, охая и постанывая, доковылял до веранды.В первую очередь вдоволь и от пуза нахлестался водицы -- студёной колодезной! В нутре вроде полегчало, а в голове-е... Бубны бьют там, гул, свист, треск неумолчный... А тут ещё жёнка: "Как не стыдно; отец семейства и так ведёшь себя! Э-еэх! Ты зачем, по какой неотложной нужде к бабе Мане в окно залез, ты чего забыл там? Молчишь, язык отнялся? А вчера был языкат, черезчур разговорчив... Тебе напомнить, чего ты молол?" Начало-о-ось, -- вздохнул Венька, -- эт теперь надолго... Зажал уши, метнулся во двор... Куда деть себя, где спрятаться от зуденья бабьего? И нашёлся: взял косу, оселок, молоток и в луга пошёл -- сенца подбить; травы нынче добрые, буйные: "там, за работой и отойду-оклемаюсь..."
      Уже прилично отошёл от двора, как в спину ему крик жёнкин; расплывчатый какой-то, булькающий, точно его кто-то водой разбавил: "...нька не х.ди туды... там жарко..." Блин, про что она? -- не врубится Венька. --  Какой ещё тамжарка, что за зверь? Мелет чего ни попадя...Отмахнулся словно от мухи назойливой, дальше идёт, даже насвистывать пробует... Но чем ближе покос, тем навязчивей мыслишка, ну совсем уж несерьёзная мысль: "А вдруг и впрямь эта дурацкая тамжарка может мне навредить, а то и вовсе жизни лишить? А, впрочем, чего, мне, крепкому мужику тамжарки какой-то бояться? А вот это видела!" И фигу скрутил чудищу неведомому, да такую, что аж пальцы хрустнули...
      Ну вот он и на месте. Был час дня. Венька пошоркал бруском и без того острющую литовку, сделал несколько энергичных маховых движений руками и по-ошёл гулять! Вжжик... вжжик... вжжик!.. Любил, ох как любил Венечка эту пору, когда семь потов с тебя, а ты радуешься, ликуешь, будто ты и не на земле уже, а много выше -- там, в самой верхотуре, средь ангелов будто... Но то по трезвому, да по утрам, раненько, да по росе обильной...А нынче... нынче он поневоле..
      Недолго работал косарь, взмок весь, выдохся... А солнышко печёт, сильно печёт и ни ветерка в лугах...Ну, что ты скажешь! А с похмелия-то тяжко: головушка болит, сердчишко, что у пойманного в силки сизаря стучит-колотится, пот с Вениамина рекой... Он уже клянёт себя: "Зачем пошёл? Дернул же меня нечистый... Проваландался б с удочкой на ставке, пока она буйствовала, а когда оплылась-остепенилась бы, тогда б и воротился... Так нет же -- вину искуплять пошёл... Дур-р-рак! Ещё и воды с собою второпях забыл взять... Тьфу!
      Пекло невыносимо и косить стало совсем невмоготу... И ведь спрятаться от немилосердного солнышка некуда -- ни кустика на лугу! Хотел было пойти в посадку, что наверху, на окрайке поля, да передумал: "Туда пока доковыляешь, вовсе богу душу отдашь, к тому ж там-то может прятаться и таинственный тамжарка... и тоже, небось, от жары..."
      И вдруг перед Венькиными, залитыми жгучим потом очами, поплыли какие-то звёздочки, разнокалиберные, разноцветные... Их, больших и маленьких, было много, очень много, двигались звёздочки медленно и хаотично, и вдруг все разом исчезли, и всё стало исчезать и темнеть, и день становиться ночью... Венька понял: сознание его покидает. Последнее, что зафиксировала его память, было надвигающееся на него со стороны деревни тёмное расплывчатое пятно. Господи, неуж-то тамжарка? А я-то, считай, ещё и не жил на свете; сорок пять -- возраст разве! Эх, не послушал жёнку!.. А пятно бросало из стороны в сторону, оно быстро увеличивалось в размерах и вскоре своею массою заслонило солнце.. затем и само исчезло --- вместе со всем... Уходящему в небытие Веньке показалось, что странное пятно произнесло его имя и что-то ещё, чего он уже не мог ни разобрать, ни слышать...
      Первое, что увидел Венька, придя в сознание, было лицо его супруги Пелагеи; попытался осведомиться где он и что она с ним делает, но Пелагея, произнеся "Тсс!". остановила его, поправила на его лбу свой, смоченный водою ситцевый головной платок и поднесла к Венькиному рту полулитровую, зелёного стекла бутылку: "Попей... попей водицы!" И он попил. Пил жадно, взахлёб... Оторвавшись, спросил: "А чего мы здеся?" Она и рассказала, а он и вспомнил, а вспомнив, спросил опять; "А ты чего мне вослед кричала, какой тамжаркой стращала, а?" "Чего-чего? -- изумлённо вопросила жёнка, -- Вовсе не стращала; я кричала, чтобы ты не ходил в луга, потому, как там жарко, жарко нынче там... А ты... А ты всё одно пошёл"... Жена улыбалась. И Венька понял: Пелагея его простила и ещё заметил, как она встревожена. "Вот оно как, -- почесал за ухом, -- а мне пригрезилось, что ты решила попугать меня какой-то тамжаркой... Хм, тамжарка! Послышится же... А что, ведь чупакаброй пужают же, и ведь боятся же люди, не ходят от деревни далече... А в самом деле: почему бы не завестись некой нечисти в бурьянах нашенских... Вот так будешь идти, а из кустов выскочит страшилище, цап! и тебя нетути, и поминай, как звали..." На что Пелагея сказала со скорбным вздохом: "Пить меньше надо, Веня, тогда и чертовщинка перестанет тебя донимать!"   
      И Вениамин побещал завязать. Прямо там -- на лугу сенокосном!

               
      
   
      

                Н О С Т А Л Ь Г И Я
      Лакированная, схожая с неведомой птицей деревянная безделица стояла на книжной полке и размышляла: "Что я, кто я? Да, в общем, никто; так, обыкновенный кленовый сучок, и место моё в лесу... Да-да, именно там! Я ведь и родился там, и рос, и мне хорошо было в моём лесу, пока в страшную бурю не упал старый дуб и не обломил меня. Так и лежал я подле моего родителя, рядышком с рухнувшим соседом, и мне было так уютно... Но однажды брёл по лесу грибник, увидел меня, поднял, отряхнул и опустил в свой рюкзак -- к груздям, а потом... А потом, уже в своём жилище, он взял маленький острющий ножик, стамесочку, сел под яркую лампу и... Да что там! Сами видите во что он превратил меня; гордится, наверное... А я скучаю -- по лесу скучаю, очень скучаю!.."

                УРОК ПРАВОПИСАНИЯ
   -- Скажи, Иванов, почему в твоём изложении написано: "и Вова получил по кумполу"? Это неправильно, Иванов; следовало написать: "по куполу"...
   -- Нет, по кумполу, именно по кумполу...
   -- Какая же ты бестолочь, Иванов; да ни в одном языке мира нету такого слова! Купол и только купол, понял?
   -- Нет, Марьванна, купол, эт совсем другое: церковный купол, к примеру, купол над чернобыльским саркофагом, ну и ещё там...
   -- Небесный купол, -- подсказывает учительница.
   -- Ага, ещё и небесный, -- соглашается Иванов, -- а вот у Вовки -- кумпол; даже и не спорьте!

                ПРО ИВУ... КАКУЧУЮ
   -- Бабуль, наша ива вовсе не плакучая...
   -- Какая же она, внучек?
   -- Какучая!
   -- Это отчего же так? -- испуганно пятится от внука бабка.
   -- Под ней какашки чьи-то...
   -- Ох, ты! А я уже бог весть что подумала. Нет, внучек, то вовсе не ива, то наш Трезорка какучий; он навалял -- его работа...
   Смеётся внук, вместе с ним смеётся и бабка.

                СЕЛА-ПАЛА! СЕЛА-ПАЛА!..
      Генка в гостях у Вовки. Вовка выстругивает во дворе ореховую палку, чего-то напевает; по двору ходят куры... Вдруг Вовка говорит:
   -- Спорим -- я поймаю вон ту курицу, рябенькую, с хохолком? И гоняться не буду.
   -- Да ну! Поймаешь ты..
   -- Сама в руки мне придёт.
   -- Прикалываешься?
   -- Значит спорить не хочешь. Ладно: гляди!
      Куры клевали просо. Вовка тихонько, без резких телодвижений подошёл к рябенькой, склонился, медленно выпростал обе руки, приседая и непрерывно шевеля пальцами стал приговаривать: "Села-пала! Села-пала! Села-пала!..." И ряба послушно присела и даже крылышки  опустила... Он погладил её.
   -- Ну ты даёшь! -- изумился Генка. -- У кого научился?
   -- А-а, -- отмахнулся Вовка. -- Чепуха! У бабушки подглядел; она так делала, когда ей надо было пощупать её...
   -- А зачем щупать-то?! -- удивился Генка
   -- Затем, чтобы узнать: есть у неё яичко или нету...
   -- А зачем ей знать? -- не унимался Генка.
   -- Зачем... зачем... Раззачемался! Откуда мне знать...
   -- А-ааа! -- "понял" Генка и больше не спрашивал.
 

                ПРО ДЯДЬКУ СЕРЁЖУ И ДРУГИХ
      Около избы дядьки Серёжи хорошо: там и качели, и большая горка песка, и мягонькая травка спорыш... да и вобще. Дядька Серёжа добрый; он всегда нас чем-нибудь угощает. Вот и сегодня, идёт он по улице, подходит и спрашивает весело:
   -- Как дела, орлы?
   -- Халасо! -- за всех отвечает Колька -- он самый старший из "орлов", ему целых три года1
   -- Ай, врёте! Ай, не верю! -- качает головой дядька Серёжа.
   -- Плавда. Не влём!
   -- Ну, коль правда -- айда за мною!
   -- Куды, дядя Силёза?
   -- Сейчас увидите... Сколько вас?
   -- Сэсть селовеков, -- вновь отвечает Колька, -- и ессё Юлька.
   -- Ого! -- восклицает дядька. -- Погодите, человеки, тут, возле калитки -- я сейчас... Уходит и возвращается с полной миской крупных, чёрных, точно лакированных вишен...
   -- Налетай! -- командует.
   Налетели человеки а с ними и Юлька... Пять минут -- и миска пуста! Быстро управились: щёчки красные, пальцы розовы.. Ждут лальнейших приказаний. А дядька Серёжа вынес таз с водой и приказывает:
   -- А теперь мордахи мыть!.
   И пошли плескаться! Хорошо у дядьки Серёжи: и весело и вкусно!

                ПРО ГЛАЗА
      Продуктовый рынок, рыбный ряд. Кричит здоровенный бородач:
   -- Рыба, свежая рыба. Покупайте свежую рыбу!
   Старушка покупательница придирчиво осматривая товар, спрашивает:
   -- Милок, а как понять мне, что она свежая?
   -- По глазам, бабуль, по глазам, -- отвечает здоровяк. -- Ежели глаза ясные -- свежая, мутные -- тухлая...
   Старушка поправляет очёчки, задирает бородёнку, прищуривается...
   -- Чтой-то, касатик, они у тебя не очень...

                НЭ ЗРОЗУМИЮ!
      Офис в городе Львове. В фойе ряд кабин с машинистками. Вбегает посетитель:
   -- Девушка, девушка! Отвлекитесь на пару секунд...
   -- Я вас нэ зрозумию, -- не поднимая глаз, отвечает дева.
   -- Мне поручили передать вам, что...
   -- Я ж вам кажу: нэ зрозумию вас.
   -- Вот дура! Ну и хрен с тобой -- не зразумей; вот как рванёт, сразу поймёшь...
   -- Да ладно... Где?
   -- Под твоей задницей...
   -- А-а! Девки, караул! Спасайся хто можеть!
   -- Та я ж пошуткував.

                В ЧЁМ ДЕЛО?
   -- Вась, не знаю, как реагируешь ты, а меня, когда я новости гляжу, веришь ли, оторопь берёт -- в мире дня без происшествий не проходит: там убили, здесь украли, обманули; а то и того хуже: вулкан проснулся, ураган, наводнение, корабль утоп, самолёт упал... Прям кошмар! Кстати, в Монголии за всю её историю, прикинь! ни один корабль не утонул... слышишь: НИ ОДИН!
   -- Дык в Монголии и морей-то нетути; откудова ж тама кораблям взяться?
   -- А корабли пустыни? Забыл, што-ль, Вась?
   -- Да вот запамятовал... слыхал чегой-то, кажись, в школе ишо... И чего: за всю историю так ни одного и не утопло?
   -- Не-а.
   -- Круто! Можа они у них непотопляемые?
   -- Нет, Вась, не по этому -- по другой причине...
   -- По какой же?
   -- А бес их ведает...
      И Вася задумался.

                ПАРАФРАЗ
      Но лишь столица Филлипин её манила,
      И в эту ночь она опять её звала...

                О Б Ъ Я В Л Е Н И Е
      Абсолютно новый проигрыватель меняю на неважно какой выигрыватель..

                О Т К Р Ы Т И Я
      В половине восьмого он сделал открытие века, в восемь -- другого.

                П Р О   П И В О
   -- Пиво кончилось, -- сказал Ваня.
   -- Закончилось, -- поправил Петя.
   -- Скончалось, -- вздохнул Вася.

                Владимир ХОТИН