Художественный перевод и инерция восприятия

Художественный перевод: проблемные аспекты вербального переноса и инерция восприятия иностранного поэтического текста

Перевод и переводная литература составляют особый «раздел» художественного творчества, однако, сегодня художественный перевод рассматривается чаще всего как предмет деятельностной (т. е. с точки зрения эффективности методов преподавательско-педагогической деятельности, коих большое множество) и учебной практики, имеющей ограниченный прагматический ареал «практики перевода» как  учебной филологической дисциплины. Границы «практики перевода» обозначены не наукой о собственно переводе и не теорией перевода как искусства, а методологией преподавания иностранных языков и переводоведения с лингвистическим предметно-практическим вектором (уклоном). Занимая значительное место в современном академическом и образовательном пространстве теория перевода, как и теория языка и речи, в общем филологическом курсе значительно сокращена, а следовательно и упрощена. Речь уже не идет о переводе как творческом процессе и о практике искусства, не сводимом к простому механистическому действию, однако, выпускник кафедры перевода, имея на руках диплом филологического факультета, считает себя мастером художественного перевода, до тех пор пока не столкнется с серьезной когнитивной проблемой, понять которую он не готов, ибо не успел уяснить за короткий период изучения дисциплины, разницу между переводом и художественным переводом и то, что диплом переводчика – это только первая маленькая ступень, за которой последуют несколько средних и высоких ступеней к большому переводу. Не всякий выпускник филологии осилит этот ход на гору, требующий больших усилий и длительного времени.

Часто перевод рассматривается как просто посредническая деятельность, целью которой является сохранение содержания и формы оригинального произведения. Хотя по сути переводческая деятельность – это обширная система вербального и культурного трансфера (переноса и переложения), занимающая свое место в непреходящем мультикультурном и многогоязычном мире со времен библейского царя Немврода, строителя Вавилонской башни, которого испокон веков обвиняли в смешении народов и языков. Вспомним хотя бы строки из "Божественной комедии" Данте Алегьери (То царь Немврод, чей замысел ужасный / Виной, что в мире не один язык; пер. Михаила Лозинского), поместившего горделивого великана Немврода в девятый круг Ада – круг предателей (песнь XXXI, стихи 77–78).
 
Систему языка как живого организма можно ограничивать нелепыми запретами и методами цензурного отрицания, вырезать из нее куски, части, разделы и фрагменты, но ее нельзя разрушить окончательно. Поскольку, что очевидно, не вырвать корни углубившиеся в столетия, заменив их кособокой бледной порослью со слабыми гниющими корнями, прижавшимися к неудобренной и постоянно высыхающей поверхности, лишенной влаги и питательной среды. Поскольку в этой системе инструментом и средством коммуникации является не «язык как система знаков», как иногда полагают, а нечто трансцендентное, освященное и неистребимое, переживающего циклические стадии развития, от зарождения до угасания и наоборот. Язык рождается вместе с народом и умирает вместе с ним. Удалить, истребить, порушить можно только некоторую часть языка как живой сущности и благословенного дара. Эта система, животворящая и самовосстанавливающаяся за счет разветвления на отдельные области и ареалы, не может быть сведена и заменена скупыми схемами и правилами,  запретами и рестрикциями. Схемы и правила нужны и важны лишь постольку, поскольку нужны и важны дорожные указатели и знаки на нашем пути. Ибо языковой основой является не видимая коммуникация, не ее символы и даже не фундаментальное академического знание, которое можно, как показала практика жизни, легкомысленно проигнорировать, раскромсать на мелкие части, выковыривая и вырезая "скучные" места, в том числе веками выработанные языковые приемы, «винтики» и «рычажки» бессменного вокабуляра – словесные средства, с помощью которых оформляются, выражаются и застывают в тексте на разных его структурных уровнях мысли, чувства, впечатления, воображение, интуиция, замыслы и идеи.
 
Причем речь идет о выразимом и выражаемом, так и о невыразимом и не выраженном простым языком, особенно когда речь об апофатике, мистике, античной и средневековой символике и аллегорике,  требующих специалиста в толмачестве, и не просто специалиста, а специалиста высокородного, готового к переложению символов  языком, адекватным и истории и современности. В этом аспекте любой текст, относящийся к одной языковой реальности (реальности одного языка, например русского, или английского) является переводом или трансфером: переводом с уровня мысли на уровень чувств или уровень эмоций. Следует заметить, что современники зачастую спутывают эти уровни языка – чувства и эмоций, хотя эти термины различаются по своей природе и философской сути и представляют разные уровни и степени выражения мысли или безмыслия.

С мифопоэтической точки зрения перевод не знает вариативных границ. Его целью является не просто смысл и форма, но смысл и форма как выражение. С этой целью как во всякой другой  художественной словесной системе используются образы, тропы, символика и аллегории, в стилистике – фигуры, приемы речевой выразительности, в семиотике – языковые знаки, в философии и технической литературе – логические символы и термины, в компьютерной коммуникации – интерактивные знаковые схемы и алгоритмы и т.д. Они то и выполняют функцию лингво-текстологического инструмента, затемняя роль и смысл языка как культурно-исторической, антропологической, ментально-логической системы и когнитивной сущности, иначе говоря, внутреннего идентификатора конкретной человеческой общности (коллектива), народа и нации (не путать с национальностью как выбираемого дополнительного имени) как политически организованного коллектива, объединяющего роды и народы, языки и вероисповедания, как заменителя этноса или  этнической (генетической) группы носителей определенного языка и определенной культуры. «Нация» как понятие и политического имя, данное сначала целому народу, объединенному по этническому, территориальному и языковому принципу, возникло и вошло в языковое и мыслительное употребление в 18 в., утверждалось и окончательно сложилось в 19 в. в период обуржуазивания народов и государств с развитой индустрией после ряда промышленных переворотов, роста городов и выделения горожан в единое сословие в ряде стран, возникших после народно-освободительных войн и движений. Сегодня это, главным образом, это сугубо политический образ (образование), основанный на политической идее мультикультурности и приравненный к гражданству. Подтвержденный политизированной философией и принятием политизированной культуры, он существует не только в умах политиков и философов. Начиная с Канта, повлиявшего на литературу 19 в., политический образ нации выступает в литературе, в философской прозе, в поэзии и драматургии, как характеристика буржуазной эпохи, как порождение новой авторитарности, пришедшей на смену сверхразуму - Божественному Логосу.

Романтическая поэзия и мифопоэтическое мышление Логосу не подчиняются, они живут по собственным законам – законам бесконечности, безграничности, неясности. На языке постмодернизма – интертекстуальности. Законы интертекстуальности  независимы, поскольку не знают ни языковых, ни национальных барьеров, тем более устанавливаемых авторитарно и политически. Это время ускорения перевода, разрушения межязыковых препятствий, важного с коммуникативной точки зрения, поскольку перевод перестают понимать как препятствие, как элитарный ход и сложный процесс. Язык перевода начинают воспринимать как язык прагматического общения, не требующий теоретического осмысления и искусства поэтического переложения в разветвленном многоязычном полилоге.

Язык по-прежнему понимается в потоке взаимодействия культур, но ему отводится роль посредника в процессе вербально-когнитивного трансфера. Процесс этот, понимаемый слишком широко, как диалог культур, по М. М. Бахтину, предполагает, во-первых, необходимость и неизбежность межкультурных контактов, как в диахронии, так и синхронии, во-вторых, определение культурно-языковой идентичности, чем собственно занимаются культурологи, лингвисты, психологи, социологи, интересующиеся проблемами межкультурной коммуникации (см.: Савушкина Л.В. Перевод как проблема межкультурной коммуникации: дис. канд наук, 2013).
 
В узком значении вербально-когнитивный трансфер рассматривается в границах конкретного художественного произведения и конкретной текстуальной структуры, композиции, жанра, стиля, а также проблематики адекватного перевода с одного языка на другой. С точки зрения лингвистики, язык есть основа какого бы то ни было межкультурного диалога. В прагматической лингвистике язык рассматривают как способ или «средство межъязыковой и межкультурной коммуникации», а перевод с языка на язык – как «вид посредничества», с помощью которого человек усваивает новый мир и его культуру». Такой подход к языку не противоречит в целом концепции языка, как живого, постоянно развивающегося организма, и концепции перевода, как многоязычного диалога, культурного общения, но значительно ограничивает понимание роли языка как фундаментального и органически встроенного в структуру разветвленного системного общения (коммуникации), и в структуру текста, в его пласты, уровни и в его вечно меняющуюся, обновляющуюся текучую ткань – в интертекстуальный и интерактивный контекст, в многовековой и многоязычный диалог в мультикультурной историю человечества. Пусть не пугает читателя термин «мультикультурный», который пришел на смену слову «многонациональный» и является более удачным его заменителем, но не синонимом.