Туманность Иуды. Глава 10

Глава 10. Похороны

    Наконец и в этой холодной России, весна вспомнила про свои обязанности, и яркое солнце, яростно сияло, заливая всё вокруг своим тёплым светом. Ближе к одиннадцати часам, сначала очень робко, а затем, сильнее и сильнее, с крыши комендатуры и со всех окрестных кровлей начало капать. Пространство площади перед зданиями комендатуры и штаба второго полка в Любцах было заполнено народом. В основном это были военные, но были также и местные. Две небольшие группы хиви стояли поодаль, ближе к тому месту, где несколькими днями ранее я видел виселицу.  Её уже убрали, и того одинокого русского повешенного теперь должен был сменить новый покойник, только уже в гробу – гауптман Генрих Оттс. Там же, но чуть в стороне от них, как бы наособицу, стояли какие-то мужики в возрасте, из местных. Приглядевшись, я узнал того юркого дедка с визгливым голосом, что командовал народом при пожаре. Наверное, это был староста из Нижних Волоков. А рядом с ним ещё несколько... Ага, все окрестные поселения прислали своих представителей. Те на глаза не лезли, а, зная своё место, скромненько стояли с краю, рядом с хиви, но не вместе с ними. Даже на расстоянии мне чувствовалось отчуждение одних от других. Гроб пока не вынесли, он находился где-то в неотапливаемом подвале рядом со штабом полка. Погода ещё позволяла сохранять тело без особых затруднений. Как мне уже успел сказать это поляк Вацлав, гауптмана собирались похоронить на местном Ehrenfriedhof – почётном кладбище. Сразу за русским погостом, в первое же лето, силами местного населения было расчищено и облагорожено пространство для захоронения солдат и офицеров вермахта. Первым здесь похоронили знаменитого лётчика Люфтваффе Кнута Сведенбогена. Он был норвежцем, но с ранних лет жил в Германии, я ещё в реалшулле успел услышать о нём. Затем в полицейском училище я читал заметки в газетах о его подвигах в небе над Испанией. Он уже тогда сбивал самолёты русских, которые помогали низложенному правительству. Рейх же поддерживал Франко. Потом была Польша и Париж, где он прославил своё имя, вновь подняв его на небывалую высоту. И, конечно, Россия. Здесь сын норвежской земли показал себя ещё лучше, увеличив свой, и без того немалый счёт сбитых самолётов противника. И надо же было такому случиться, что истребитель Кнута, возвращаясь с задания, получил пулю с земли из обычной русской трёхлинейной винтовки от каких-то недобитых и засевших в лесу вражеских солдат. Маленький кусочек железа перебил маслопровод, и самолёт стал глохнуть уже над нашей территорией. Неизвестно почему, но Кнут не катапультировался. Возможно, он летел слишком низко для этого, а перебитый шланг уже не дал ему набрать высоту. Возможно, он хотел дотянуть до ближайшей пригодной поляны, чтобы посадить машину... Этого уже никто не узнает. Это было в ноябре сорок второго. Я помнил эти разговоры, что прославленный своей удалью герой люфтваффе возвращался с разведывательного полёта. Как бы то ни было, до своего места он не долетел, а упал где-то в здешних лесах. Он был ещё жив, когда его обнаружила группа, высланная на поиски. Кнут так и сидел в кабине, переломанный жёсткой посадкой. Он силился что-то сказать, но так и умер, не донеся, ни слова. Зато на местном Ehrenfriedhof, он оказался первым, и самым  почётным гостем. Я говорю гостем, потому что были планы перевезти его останки в Рейх и перезахоронить с почестями, но тогдашняя осень уныния сменилась зимой Сталинградского отчаяния, и про Кнута Сведенбогена на время забыли. Затем кладбище пополнилось ещё несколькими офицерами из расположенных в Сверичах охранных войск вермахта и Ваффен СС, погибших в результате партизанских налётов. В общем, гауптману Оттсу предстояло покоиться в хорошей компании павших героев. Особенно, в компании великого норвежца. Я помню, как его портреты печатали в газетах, мальчишки мечтали быть лётчиками, и даже Рольф, какое-то время, как мне казалось, колебался, не ошибся ли он, не стоило ли ему выбрать лётную стезю. Но что-то, как я уже говорил, словно бы удерживало его рядом со мной и Генриеттой. Я поморщился – не слишком ли часто я стал думать о нём? Почему-то, Рольф, помимо моей воли, всё чаще и чаще всплывал в моём сознании, будто бы что-то внутри меня пыталось мне подсказать или заставить додумать какую-то неоформленную мысль. Я не брал с него пример, я не восхищался им, мои мысленные взоры всегда были внутри нашего с Генриеттой мира, а Рольф, как я теперь, всё больше и больше убеждаюсь, был уязвлён этим. Почему? Не знаю... неужели для кого-то получить признание от другого человека может быть настолько важным? Возможно. За недолгое время моей полицейской работы я успел убедиться, что люди думают и поступают, на удивление шаблонно. Да, верно. Но есть исключения. Иные обусловлены исключительной тупостью какого-то человека, другие некой запутанной сложностью во внутреннем мире. Вот Рольф, как мне теперь думается, и был такой – запутанный. У него была довольно редкая фамилия – Лауэр. По-немецки это было похоже на слово «подстерегать» или «поджидать». Или даже, «затаиться». Хотя Рольф всем говорил, что это означает «лев» на каком-то древнем языке. Впрочем, не важно. При всей своей внешней успешности, он как будто не мог достичь чего-то главного внутри себя, и успокоиться. Не поэтому ли он пошел в полицию? Не знаю, но что-то при мысли о Рольфе, по мере отступления болезни, начинало всё больше и больше тревожить меня.
- ... так что, благодаря этому герою-лётчику и в нашей забытой всеми дыре есть своя достопримечательность.
Я чуть вздрогнул, отвлекаясь от своих мыслей, и взглянул на Вацлава. Тот, видимо, продолжал свой рассказ о погибшем здесь Сведенбогене. Я кивнул, полностью согласный с его мыслью, что это единственная достойная достопримечательность в Любцах. Чем ещё похвастаться этому посёлку? Больше ничем. Впрочем, мне это тоже было неважно.
- Скажите, Вацлав, вы с какого года воюете?
- С сорокового, герр оберлейтенант. Я родился и вырос в Подсдаме, хотя вся родня по матери проживает в Данциге. – Он вежливо улыбнулся и добавил. – На войну тридцать девятого меня не взяли, возможно, пожалев мои чувства, но линию Мажино я успел увидеть. (Прим. Автора: линия Мажино – французские оборонительные сооружения).
Я ответил такой же вежливой улыбкой. Да, всё верно, этот фердфебель Вацлав Камински был поляком только по имени. Он прекрасно понял подтекст моего вопроса и сразу ответил так, чтобы осветить те моменты, которые были замаскированы в моей небрежной реплике. Он был поляк только по матери, польский Гданьск он назвал на немецкий манер – Данциг, а своё нахождение в вермахте с сорокового года он выставил шуткой о возможных нежностях военного начальства к его вероятным патриотическим чувствам. Я понимал, что это было именно шуткой, и подобных чувств не было и в помине. Под знамёнами Рейха воевало столько поляков, а в самой Польше проживало столько фолькс-дойчей, что как-то сортировать их при Польской кампании никому в голову не приходило. Сейчас все они воевали на стороне Германии. Что ж, нет ничего удивительного, что и здесь, в охранных войсках мне встретился наполовину поляк.
- Я спросил просто так, Вацлав, из любопытства, не более. – Я с невинным видом пожал плечами.
- Конечно, герр оберлейтенант. – С несколько излишней предупредительностью, ответил мне Вацлав.
Я посмотрел на него, и мы оба дружно рассмеялись, прекрасно поняв друг друга. Да, теперь и я отчётливо увидел то, что этот фердфебель имел в виду – его, так и не сказанную фразу – «конечно, офицеры Абвера интересуются подобными вещами исключительно из природного любопытства, и никак иначе».
- Вы слишком проницательны для фердфебеля, Вацлав... – Я с новым любопытством взглянул на него.
- Благодарю вас, герр оберлейтенант, меня моё место вполне устраивает.
Я приподнял бровь, удивившись опять. Интересная реплика. Этот поляк, действительно, не так прост. Он ответил фразой, в которой выразил и вежливость, и отметил, что не рвётся к чинам и званиям, и сразу отмёл все возможные попытки... чего? – повышения, сотрудничества, то есть вербовки, как осведомителя, или что-то вроде того. Ничего подобного я и не собирался делать, но эти предупредительные и, одновременно, меткие ответы меня удивили. Словно бы он, предусмотрев наш возможный диалог, ответил итоговой фразой. Я перевёл взгляд на площадь, куда продолжали прибывать и прибывать всё новые люди.
- Вон, видите, это оберфюрер Пауль фон Бургсдорф. Я так понимаю, прибыла почётная делегация из Сверичей, от дивизии Адлершнобе. – Вдруг сказал Вацлав, вместе со мной переведя взгляд на противоположную сторону площади.
Я кивнул – действительно, возле здания штаба появилась группа офицеров в пехотной форме СС. Рядом с означенным оберфюрером, я увидел одного штурмбанфюрера и нескольких человек в званиях поменьше. Вроде бы двое оберштурмфюреров и чуть поодаль высокий, кажется, - отсюда за людьми было плохо видно -  унтерштурмфюрер. Я внутренне хмыкнул – высокий чем-то смахивал на Рольфа – он встал чуть поодаль, вполоборота ко мне и о чём-то оживлённо разговаривал с невысоким молодым парнем в егерской форме СС и пехотном кепи, кажется, шарфюрером. Наверное, это предводитель местных хиви. Я смутно припоминал, что мельком видел его тем вечером, в день своего приезда в Любцы.
- Это Эрнст Хармель, гроза партизан. – Проговорил Вацлав, как я понял, имея в виду штурмбанфюрера, который остановился рядом с Бургсдорфом, и с недовольным лицом осматривал площадь. Вот он поднял руку и, обведя кругом пространство, скривился и, обернувшись к своему начальнику, покачал головой. Но Пауль фон Бургсдорф лишь махнул рукой и что-то коротко ответил. Интересно, в чём причина разногласия? Или это мне так показалось?
- Смотрите, это Wehrmachtgr;beroffiziere– офицеры похоронной команды. – Вацлав указал на нескольких человек, что вышли из здания штаба с траурными повязками на руках. Они оперативно расчистили место, как я понял, для установки гроба. Следом, несколько солдат вынесли массивные табуреты и поставили их в ряд, куда указали офицеры из полковой похоронной команды. Значит, на них поставят гроб. Ага, а широкие ступеньки перед штабом послужат этакой трибуной. Значит, начальство расположится там, а мы, простые смертные, сможем встать вокруг.
Сзади подъехал ещё один грузовик и из его кабины вышел какой-то офицер. Ещё несколько солдат с МП-40, выпрыгнули из кузова. Водитель аккуратно стал сдавать задом, выруливая куда-то за здание комендатуры, куда получасом ранее заехал и грузовик из Нижних Волоков, которым вместе с несколькими военными, прибыл и я.
- Думаю, мне надо идти туда – поближе к месту действия. Сейчас будут выходить и наши старшие офицеры. Возможно, лейтенант Ротэрмель хватится меня. Мне не хотелось бы, вызвать его недовольство. – Вацлав кивнул, и, чуть склонив голову, покинул меня, обходя площадь кругом, мимо комендатуры, вдоль зданий и далее, к расположению штаба. Я понял, что он имел в виду того лейтенанта со страшным шрамом на виске, своего непосредственного начальника.
- Господин Майлингер! – рядом со мной остановился фельдшер Шольтман.
Я радостно повернулся к нему.
- Конрад, я не знал, что вы здесь! – ответил я, пожимая ему руку.
- Я выехал раньше, вместе с лейтенантом Бенеке. – С готовностью улыбнулся тот. – Кстати, его повысили, он, теперь, как и вы – оберлейтенант. Начальство решило, и я думаю, что вполне заслуженно, повысить его. Не забудьте его поздравить. Он вполне себе честолюбивый, так что ваша похвала будет ему приятна.
- А где тут присутствие вашего эгоизма? – пошутил я, вспоминая наши прошлые разговоры.
- Так, всё на месте! – воскликнул невысокий фельдшер. – Когда начальство будет довольно, подчинённым тоже будет чуточку легче.
- Вот, теперь я узнаю своего доброго знакомого Конрада Шольтмана!
- ... между прочим, потомка древних шотландских графов. -  С шутливой важностью добавил он.
- Конрад, вы слишком радостны для сегодняшнего печального мероприятия. – Шёпотом пожурил его я.
- Что поделать? Гауптмана мы уже отплакали, а сейчас потихоньку радуемся повышению Бенеке. – поднял брови унтерофицер. – Но вы не переживайте, сейчас я пойду туда и надену на лицо самую скорбную маску из тех, что моё лицо имеет в своём распоряжении. Опять-таки, из высших эгоистических побуждений.
Я не выдержал и прыснул.
- Кстати, я рад, что вам настолько лучше. Кажется, вы даже слегка поправились. – С видимым удовольствием, отметил он. – Цвет лица, во всяком случае, здоровый, щёки чуть подёрнуты румянцем, а прошлая желтизна ушла. Поздравляю! Я, правда, рад.
- Я вам не верю, закоренелый эгоист, вы это говорите исключительно из корыстных побуждений. – Засмеялся я. – Вы просто пытаетесь расположить к себе старшего по званию.
- Ах, как приятно, когда тебя правильно понимают! Чувствуешь себя почти счастливым. – Шольтман ещё раз пожал мою руку, мельком покосился мне за спину, и ушёл куда-то.
Я увидел как из дверей штаба какие-то люди в штатском, кажется местные русские работники, спешно выносили стулья, ставя их в ряд там, где им указывал уже знакомый мне унтер, что стоял на охране у входа в штаб в день моего приезда. Солнце шпарило изо всех сил, словно бы вознаграждая людей за многомесячное уклонение от своего долга – греть и светить. Оно ярко играло на начищенных медных трубах, что стали выносить музыканты из похоронной команды. Я на мгновение даже залюбовался этими красно-золотыми бликами, настолько они радовали глаз. Мимо торопливым шагом прошли давешние солдаты с автоматами. Все, как один, резко вскинули руку к козырьку касок, приветствуя меня, и бросились в обход площади, как ранее это сделал Вацлав.
- Вы только посмотрите! Это просто подарок партизанам! – рядом со мной остановился офицер из того грузовика.
Я слегка покосился на него. Да, сомнений не оставалось, он обращался именно ко мне. Я повернулся в его сторону, выжидательно глядя на него. Он вскинул руку к козырьку, и я сразу же ответил тем же.
- Людвиг Стейниц, к вашим услугам.
- Вальтер Майлингер. – В свою очередь представился я.
- Вы как к нам? Новенький или проездом? – сразу же задал он вопрос.
- Проездом. – Ответил я. Учитывая, что после похорон я собирался уезжать, и мои собранные вещи остались в кабине грузовика под присмотром водителя, то я не особо и соврал. Значит, тот самый Стейниц, собственной персоной, оказался прямо передо мной. Однако. Der Ball sieht den guten Spieler. (Мяч сам видит хорошего игрока. нем. Прим. автора: аналог русской пословицы: «на ловца и зверь бежит»). Я мельком оглядел его, впитывая в память. Невысокий, и, правда, со злым желчным лицом и тяжёлым раздражённым взглядом. Раздвоенный подбородок и развитые надбровные дуги придавали и без того не очень дружелюбному лицу, какое-то отталкивающее выражение. Он чем-то напоминал того гефрайтера Петерса - которого я так и не опросил, - мысленно добавил я. Только если Петерс был темноватый с узловатым лицом, изъеденным оспинами, лейтенант Стейниц был светлее кожей, и кажется – я судил по высокому лбу – с наметившейся лысиной. Лет, на вид, ему было чуть больше тридцати. Взгляд у него был цепкий, но раздражённый, словно бы его уже все достали до самой крайней планки. Ну, собственно, Мольтке именно так его и охарактеризовал.
- Проездом на фронт или с фронта? – опять задал он вопрос. – Видимо, с фронта. – Он остановил взгляд на жестяной реплике моей награды. Да, учитывая некоторую торжественность момента, я тоже был «при параде», насколько это было возможно. Ватник был скатан и утрамбован в саквояж, вместе с остальными принадлежностями. А на мне была надета шинель, услужливо почищенная и вывешенная на плечики добрым Мольтке. Саму медаль я отослал домой, родителям, как это делали многие, а повседневно носил жестяную копию, с прописанным порядковым номером награды.
- В сторону Смоленска. – Я ушёл от прямого ответа.
- У вас австрийский выговор. – Заметил он. – Полагаю, что вы австриец.
- А у вас берлинский. Полагаю, что вы немец. – Ответил я шуткой.
Стейниц криво ухмыльнулся, с непонятным выражением лица, то ли положительно оценив мой встречный выпад, то ли наоборот.
- Австриец, австриец... – задумчиво бубнил он, глядя словно бы сквозь меня. – Что-то последнее время австрийцы часто на слуху.  – Недавно мне тоже говорили про австрийца. – Он будто бы размышлял, отвлёкшись на свои мысли. – Позвольте... – Он вдруг нахмурился. – Вы случайно не тот офицер, что приехал по запросу покойного гауптмана?
- Он самый. – Я решил не проявлять инициативы и дать ему самому вести разговор.
- Так что же вы мне тут голову морочите! – Воскликнул он. – Прикидываетесь пай-мальчиком, а на самом деле вынюхиваете! – Он раздражённо отступил на шаг, возмущённо оглядывая меня.
- Осмелюсь заметить, я пока не задал вам ни единого вопроса. Всё это время «вынюхивали» вы, не находите? – Я, в который раз, при наметившейся конфликтной ситуации, улыбнулся. – Хотя, осмелюсь заметить, я старше вас по званию.
Этому, наверное, я никогда не перестану удивляться, как люди могут моментально разворачиваться на сто восемьдесят градусов, и обвинить собеседника в том, что только что делали сами. Пора бы привыкнуть, но эти никак не умещалось у меня в голове. Удивительно. Вот и в этот раз…
- Любите вы все субординацией в лицо тыкать. – Обескуражено выдохнул мой собеседник.
- Субординацию не я придумал, господин Стейниц.
- И что?! – с некоторым вызовом воскликнул он. – Теперь уже ни с кем нельзя просто общаться по-человечески.
Я смотрел и словно бы начинал его чувствовать. Есть тип людей, которым невыносимо признавать свои ошибки. Совершив бестактность или просчёт, они с тупым упрямством будут давить свою линию, невзирая на последствия. А затем страдать от этого. И горе тем, кто служит под их началом. Стейниц, похоже, был из той же породы. Начав с бестактности, он дошёл до прямой грубости, а когда ему вежливо указали на это, он принял позу несправедливо обиженного – я, мол, просто общался по-человечески. Такие люди имеют талант наживать врагов на ровном месте. Они легко приобретают недругов и редко имеют друзей, если только... Если только им не подыграть.
- Тут вы, конечно, правы. – Поспешно кивнул я, примирительно улыбаясь. Я решил согласиться с ним, скорее из любопытства, нежели для дела. Мои вещи уже лежали в грузовике и только ждали того, чтобы поскорее уехать. Моё поправившееся здоровье, а главное, новые мысли, что с письмом Генриетты было что-то не то, как будто заново перекроили меня, позволив взглянуть на привычные обстоятельства под новым углом зрения. Самым удивительным было то, что во мне поселилась какая-то необъяснимая уверенность, что мой желудок уже не будет болеть. Как будто тот воображаемый гарпун, который торчал там всё это время, не давая ему зажить, был вытащен навсегда. Поэтому, подыгрывая лейтенанту, я скорее хотел убедиться в правильности своих наблюдений, нежели продолжая собирать материал для отчёта. Все мои мысли о проверке документов на бабку и студентку в местной комендатуре, планируемые опросы гефрайтера Петерса и лейтенанта Стейница, отошли в область неоправданных и совершенно излишних действий. Я уже наметил в уме, как будет составлен мой отчёт, так что со Стейницем, я решил поговорить просто потому, что он сам оказался у меня на пути.
- Вы правы, правы... – Продолжил я.  – От всех этих условностей порядком устаёшь. – И, не давая ему времени на возможность что-то ответить, я задал следующий вопрос.
- Вы что-то говорили про подарки для партизан? Я вас правильно услышал?
Лицо Стейница причудливо сыграло от хмурого недоверия и желание сказать что-то резкое, до осмысленной реакции на мой последний вопрос. Он какое-то время боролся внутри себя с подозрительностью на моё внезапное дружелюбие.
- А вы сами не видите? – Он мотнул головой в сторону площади и собравшихся военных. – Посмотрите, народ продолжает приезжать, а оцепление выставляют только сейчас. А если уже пронесли мину, а то и не одну? Это же и есть самый настоящий подарок партизанам. Почему вон тех местных никто не обыскал? Это старосты посёлков, и кто их знает, что они притащили с собой. Посмотрите, сколько здесь высших чинов! Какая радость взорвать их разом, а?
Я смотрел на площадь и поневоле признавал правоту этого желчного лейтенанта. Действительно, только сейчас цепь солдат спешно окружала площадь, а на прилегающие улицы выходили усиленные наряды автоматчиков.
- Вы совершенно правы, Людвиг. Это что-то неправильное. – Я сказал это вполне искренне.
- Вот-вот. Все расслабились, от того, что ничего не происходит. Это в Сверичах и далее партизаны не дают скучать, а здесь всё тихо. – От того, что я с ним согласился, Стейниц, словно бы стал шире в плечах и даже задышал глубже.
Человеку очень нужно, чтобы его понимали. Или хотя бы дали ему такую иллюзию. Дальше он будет идти в заданном направлении. Нас этому тоже учили. Учитывая склочный характер лейтенанта Стейница, с ним крайне редко кто-то соглашался по доброй воле. А ему, скорее всего, этого очень хочется. Значит, отсюда и надо плясать. Впрочем, в данном случае он прав, и реши, вдруг, русские подорвать всё местное руководство, то лучшего случая им вряд ли бы представилось.
- Почему же, по-вашему, здесь тихо?
- Вот в этом и дело. Как будто наша железная дорога хуже, чем та, что идёт через Сверичи. – Он с кривой ухмылкой оглядывал площадь, которую, наконец-то, оцепили по всем правилам. – Не подумайте, что я ревную...
Я, не выдержав, расхохотался.
- Вы метко бьёте, лейтенант! Здесь, точно, видится несправедливость.
Лицо Стейница просияло, насколько могло просиять лицо привыкшее быть мрачным. Да, это был человек, который внутренне жаждал быть оценённым, но из-за своего нрава никак не мог получить того, чего так страстно хотел. Однако, он и здесь, сказал вещь вполне здравую. Кажется, ключ к нему был именно в этом. Даже немного жаль, что я сейчас уеду. Попутно я, вдруг, понял, что тот штурмбанфюрер-гроза партизан имел в виду, недовольно обводя рукой площадь. Видимо он тоже говорил своему начальству про отсутствие должного оцепления.
- А, правда, почему это партизаны так упорно игнорируют эту ветку дороги?  Или, почему-то не могут?
- Могут – не могут, не знаю, было бы желание. В Сверичах и южнее они вполне себе пробуют. А эти... из «Адлершнобе» почти не скучают.
- Я слышал, что осенью были попытки...
Стейниц насмешливо фыркнул.
- Вы знаете, насколько отличается мышление человека воевавшего на передовой и служившего в тылу? «Были попытки»... Это что-то странное и глупое. Трое молодых мужчин обросших как обезьяны в загаженной советской форме, это что-то ненормальное.
- И что тут такого? Они ведь живут в лесу.
- Вы как себе представляете жизнь в лесу? Спать на траве и мыться в реке? Или вообще не мыться? Не бриться? Не есть? Все русские, которых я видел на фронте, были выбриты и старались содержать себя опрятно, несмотря на войну и окопы. И не вели себя как идиоты. Наша пропаганда сыграла с нами злую шутку. Мы с ними ещё намучаемся, помяните моё слово.
- Гауптман Оттс, кстати, воевал. – Вставил я реплику. – Он-то странного ничего не увидел... или увидел?
- Гауптман Оттс... – прошипел Стейниц, желая опять что-то возразить, но вдруг он осёкся и указал пальцем перед собой. – А, вот, кстати, и он. – Он опять нахмурился, глядя вперёд, где уже выстроился почётный караул солдат с примкнутыми штыками и траурными лентами. Алые повязки со свастикой сияли, как капли крови на серо-зелёном  фоне всего торжественного собрания.
Караул солдат выстроенных в каре уже охватывал весь периметр площади. Музыканты из полковой команды расселись по местам, и заиграла траурная музыка. А из распахнутых настежь дверей штаба выносили гроб.
- Надо подойти поближе. – Заметил я.
- Ну, что ж, давайте подойдём. – Всё так же, хмуро, согласился со мною Стейниц.

***

Генрих Оттс одетый в парадный мундир лежал в новом деревянном гробу, оббитом защитной зелёной материей, по пояс накрытый флагом. Его лицо сохраняло, всё то же, скорбно-удивлённое выражение, которое я запомнил в избе – «Что не так с этой жизнью, Вальтер? Что не так?» - только кожа, как мне показалось, приобрела более красный оттенок, который к векам сгущался до синевы.
Вместе с нами и остальные присутствующие военные подошли ближе, встав широким квадратом вокруг гроба. Я, мельком взглянув на противоположную от гроба сторону, где стояло начальство из СС, внезапно остолбенел, не веря своим глазам.
Напротив меня стоял Рольф! Не просто похожий на него высокий унтерштурмфюрер, а именно Рольф Лауэр, собственной персоной, в форме унтерштурмфюрера СС. Другая причёска, уже не а-ля Гейдрих, другая форма, чем та, что была на нём в последний раз, когда мы виделись в том кафе на Огюстен-штрассе, уже пехотного образца, но сомнений не оставалось. Это был именно он. Какой-то странный трепет охватил меня, я что-то чувствовал, чего ещё не мог объяснить. Рольф пока меня не заметил, он, всё так же, чуть улыбаясь, продолжал перешёптываться с этим русским хиви-шарфюрером в егерской форме.
Стейниц раздражённо сопел рядом, а я, смутившись от своего открытия, тихонько заступил за спину стоящего впереди офицера, и чуть нагнул голову, скрывая фуражкой своё лицо. Я, словно бы пользовался преимуществом во времени, переваривая эту новость, и решая, что же делать дальше.  Я почти не слушал траурные речи – все мои чувства, так обострившиеся после болезни, говорили мне, что надо быть максимально осторожным. Прятаться я не собирался, мне было очевидно, что к Рольфу надо было подойти и поговорить с ним лицом к лицу, но необходимо было правильно выбрать момент. Когда? Когда нам никто не помешает. Самым интересным должна быть его первая реакция. Тогда это лучше сделать уже на кладбище. Наверное, по окончании погребения. Впрочем, посмотрим. Надо подойти так, чтобы нам никто не помешал. Я всё никак не мог отделаться от пронзительного чувства, что Рольф, каким-то образом причастен к этому странному письму Генриетты. А сейчас, когда я его увидел, как будто провода сигнализации натянутые по периметру сердца были задеты и кричали – «Тревога! Тревога!». Я тихонько разглядывал его. Унтерштурмфюрер СС равнялся оберлейтенанту вермахта, он и здесь не смог обскакать меня, и, думаю, ему будет неприятно отметить это. Надеюсь, что будет неприятно. Я уже полностью отдавал себе отчёт, что Рольф мне никакой не друг, и дружбой здесь не пахнет и близко. Видимо, и раньше никогда и не пахло, просто... Просто я жил в своём мире и не хотел внимательно смотреть по сторонам. Вероятно так. А сейчас меня из этого мира вытащила война. Потом эта жуткая болезнь. И я, словно бы новыми глазами смотрел на окружающую меня действительность и людей находящихся рядом. Будто бы переродившись в этой боли, я постепенно приучался видеть то, чего раньше видеть не хотел, или просто не считал нужным. Я тихо улыбнулся – не слишком ли я высоко стал думать о себе? Или это близость Рольфа меня так подстегнула? Или отступившая болезнь? Или обыкновенный природный эгоизм, присущий всем людям, как утверждает фельдшер Шольтман? Возможно, всего понемногу. В любом случае, все мои чувства говорили о том, что Рольф мне не друг. Я ещё внутренне не созрел, чтобы назвать его врагом, но сигнализация внутри меня гудела и выла на всех частотах. Усилием воли, я переключился на речь лейтенанта Бенеке, которому дали слово. Ах да, он был уже оберлейтенант.
Бенеке был прекрасен, даже я, среди своих разошедшихся чувств, невольно признавал это. Образец арийца, образец офицера. Он словно бы возвышался своей мужественной красотой над большинством присутствующих здесь немцев. Говорил он скупо, по существу, отметив, что был рад служить под началом гауптмана Оттса, героя Демянска. Под конец, напомнив о долге каждого безукоризненно выполнять свои обязанности, он встал обратно в ряд офицеров полка. Рольф, как я отметил про себя, с интересом смотрел на Бенеке. Именно смотрел, а не слушал. Рольф всегда дорожил этим внешним эффектом. И всегда, кстати, этим пользовался. Как правило, успешно. Интересно, почему он оказался здесь? Неужели оберстгруппенфюрер Курт Далюге, заступивший на место убитого Гейдриха, избавился от любимчиков своего предшественника? Видимо так. Новый руководитель приводит свою команду. А старую... старую можно отправить в бой. Это ещё гауптман успел мне сказать, что Адлершнобе перевели сюда из Европы. Ага, видимо, и нашему Рольфу пришлось пражский асфальт сменить на леса Смоленской области. Как, наверное, ему было грустно, с внутренней ухмылкой, подумал я.
Я стоял и разглядывал Рольфа из-за спин других офицеров. Почему, почему всё во мне твердило о его причастности к этому проклятому письму? Что не так? Я вновь и вновь прокручивал в уме содержание письма. Что-то цепляло, что-то говорило о какой-то неправильности, которой не должно было быть. Почерк? Почерк был Генриетты. Эти весёлые завитушки, которые всегда сопровождали её письма... «круассанчики». «Кристоф, любимый...» так начинались её письма. Завитушки... завитушки... Они присутствовали и на том письме! Вот! В деловой переписке она писала без всяких украшений и завитушек. Я видел, как она работала дома, составляя отчёты, видел её письма родственникам. Пару раз она дописывала пару абзацев к моему письму Рольфу... просто из вежливости. Мы, по-моему, и написали-то ему всего пару раз. И никаких завитушек там не было и в помине. Простой и аккуратный женский почерк. Ряд дежурных фраз и пожеланий. И всё. И вот, допустим, женщина решила порвать со своим женихом, в котором разочаровалась... бывает ли такое? Конечно, бывает. Но станет ли она писать ему письмо о разрыве, с теми же, вензельками и завитушками, которыми пестрили её письма, когда они были полны любви? Явно, нет! Явно, нет! Вот, что было неправильно в том письме. Словно под чернильную бумагу была сделана копия почерка, но заменено содержание. Вот, на что я должен был обратить внимание, но оглушённый ударом, я не успел сообразить, а дальше... Дальше боль затянула меня в свой страшный водоворот, из которого я выплыл только по какой-то счастливой, невообразимой случайности. Или это, всё же Бог снизошёл ко мне, подыхающему на пыльном полу в подсобной комнатке, в здании отделения военной перлюстрации в Смоленске? Я позвал Его и Он пришёл. Я попросил, и Он  ответил. Неужели так? Я почувствовал, как по моему позвоночнику прошли молнии осознания реальности, и как будто ощущение Его незримого присутствия. А всё остальное, и похороны, и Рольф, и сама война, вдруг отошли куда-то на задний план. Это было странное чувство, необъяснимое. Но, вслед за ним, крылья безумной надежды, словно бы выросли у меня за спиной. Если то письмо, каким-то образом, было подмётным, то значит, Генриетта его не писала. Или написала под давлением каких-то внешних сил... А это означает... Те мысли, что ещё несколько дней назад показались бы мне нелепыми, сейчас словно бы поднимали меня куда-то ввысь. Над зданиями комендатуры и штаба в Любцах, над всей этой похоронной торжественностью, и над Рольфом, который, с высоты этой надежды, казался таким ничтожным и мелким. И этот гарпун, как бы вытащенный Богом из моей раны, теперь, обсохнув от моей крови, словно стрелка компаса указывал на человека, который стоял напротив меня. Нас разделяли два ряда людей по обе стороны от гроба, да ещё мёртвый гауптман Генрих Оттс, чьими руками судьба, нет, Бог, вызвал меня сюда. Крылья надежды и ясность внутреннего взора словно бы ослепляли меня открывающейся очевидностью подоплёки всех моих бед. Только один человек знал такие личные моменты, только один человек мог сыграть такую мерзкую шутку, только один человек приходил мне на память, хоть я и гнал его из разума, не видя очевидной связи... Рольф! Рольф!

Моя душа, расправив крылья, тихо спланировала вниз, к моему прямостоящему телу. Я стоял и улыбался, задыхаясь от наступившей ясности. Итак, это Рольф, мастер нестандартных ходов, как он о себе думает, выдумщик и любитель талантливых экспромтов, решил пошутить над простым, прямолинейным и однобоко мыслящим «другом» детства. Пока не совсем понятны детали, но я, зато знаю главное. А главное для меня, это как можно скорее связаться с Генриеттой. Генриетта! Значит, она меня ждёт. Это значит, она меня всё ещё любит и ждёт! Новые силы, словно из каких-то неведомых глубинных источников, полноводным потоком вливались в меня. И стоя здесь, перед мёртвым телом, я наоборот, словно бы возрождался к новой жизни, дыша полной грудью, чувствуя, как распахнутые крылья надежды окончательно вытаскивали меня из этой проклятой ямы болезни.

***

Чужое счастье вызывает зависть. Чужой успех вызывает зависть. Я многократно убеждался в этом, работая в полиции, расследуя бытовые преступления, или узнавая нечто подобное от коллег. Удивляясь внутренне от того, насколько часто подобные мотивы толкают людей на подлости и откровенные преступления, я всё же не прилагал подобного сценария к себе. Никогда. Я почему-то был уверен, что со мной ничего подобного произойти не может. Я аккуратно исполнял свои обязанности, был на хорошем счету, как трудолюбивый исполнительный сотрудник и радовался скорой свадьбе с Генриеттой. Помню, что коллеги говорили, что у нас светятся лица, когда мы рядом друг с другом. Наша радость была очевидна окружающим. Поэтому ли говорят, что счастье любит тишину. Каждый мнит себя лучше другого, и если другой чему-то рад, то это кажется несправедливостью. «Почему вот этот недоносок, который хуже меня, может так наслаждаться жизнью? Это надо поправить». И поправляют, что характерно... Поправляют.
Становилось тепло. Я почувствовал, как солнце нагрело мне спину. Оберфюрер фон Бургсдорф, даже вытащил платок и вытер шею. Он не стал расстёгивать ворота, учитывая торжественный характер мероприятия, но было видно, что ему очень хочется это сделать. Эрнст Хармель стоял рядом с ним с непроницаемым лицом. Рольф всё так же, о чём-то шептался с русским шарфюрером. Судя по улыбкам на их лицах, беседа обоим доставляла удовольствие.
- Надеюсь, они не затянут торжественную часть. – Тихо прошипели  рядом.
Я чуть скосил глаза. Это произнёс кто-то из штабных офицеров, обращаясь к своему соседу.
- Терпите, Франц, я слышал, что офицеров угостят коньяком. Начальство расщедрилось по случаю похорон. – Таким же шёпотом ответил ему стоящий рядом лейтенант.
- Не особо надейтесь, его, в любом случае, не будет много. Если нам всем дадут, от силы, по рюмке, то на всех офицеров полка это будет, как минимум, ящик.
- Чёрт возьми, вы правы. А ещё эти из «Адлершнобе»... смотрите, какие важные птицы, их точно позовут к офицерским столам.
- Вот они и выпьют наш коньяк.
- Может разжиться у твоей русской?
- У неё уже нечем. Самогон из продуктов гонят, Рудольф, если ты не забыл. Она последний раз из картофеля гнилого делала, а теперь и того нет.
- Как же, помню эту дрянь. От неё и отрыжка была картофельная.
- Ну, вот и она закончилась. Надо следующего урожая ждать.
- Как же тяжела жизнь на войне. – Грустно пробормотал Рудольф.
- Я именно об этом и вздыхал.
Стейниц, стоя рядом и слушая тот же шёпот, с презрительной миной повернулся ко мне. Я только сочувственно приподнял брови – тяжело, мол, бедняжкам. Он хмуро ухмыльнулся, отворачиваясь.

***
Последним взял слово оберст Герхард фон Лемке, командир второго полка. К затаённому удовольствию присутствующих, он не стал долго говорить.
- Солдаты Великого Рейха! Мы прощаемся с нашим братом, который закончил свой путь и присоединился к сонму героев. Пусть его имя останется с нами! В наших сердцах! На наших устах! На острие наших штыков! Во славу Рейха! – и он, вытянувшись, поднял ладонь к козырьку.
Все, как по команде, отдали честь, поднеся ладони к фуражкам, и только офицеры СС, под углом вскинули их вверх. – «Heil Hi#ler!» - прозвучало с той стороны. Даже русский егерь-шарфюрер вскинул руку вместе с ними. Я неприятно удивился. За такую вольность его должны были отхлестать по щекам. Как минимум. В присутствии членов НСДАП салютовать таким приветствием? Что этот русский себе позволяет? Однако никто из них не выразил ни капли неудовольствия, а Рольф, повернувшись к егерю, даже сказал ему что-то, явно одобрительное.  Хм, видимо, этот русский у них на хорошем счету. На очень хорошем счету...
Солдаты траурного караула, подняв винтовки блеснувшие штыками, дали залп. Оркестр опять заиграл траурный марш, и я увидел, как часть офицеров из похоронной команды попросила расступиться всех на той стороне, и споро организовала проход в толпе. Из-за штабного забора, тихо тарахтя двигателем на малых оборотах, выехал грузовик с растянутым штандартом над открытым кузовом, и стал осторожно сдавать задом в образовавшийся проезд. Я понял, что гроб будут везти к месту погребения на грузовике, а остальным, скорее всего, придётся идти пешком.
Бенеке, Ротэрмэль и еще трое незнакомых мне офицеров, с траурными повязками на рукавах, осторожно подняли гроб, и головой вперёд задвинули его в открытый кузов грузовика. Фон Лемке махнул рукой водителю и тот дал тихий ход вперёд. Уже на выезде из площади, его обогнали два мотоцикла с колясками и штабной Мерседес. Остальные же, неспешной людской рекой потянулись вслед за гробом.
Держась за спинами двух «невыносимо страдающих от войны» лейтенантов, я, вместе со Стейницем, тихонько пошёл следом, стараясь не упустить из вида Рольфа и русского егеря.