Духовный багаж

Духовный багаж

   - Что можно взять с собой на тот свет? - риторически спросил Иван Васильевич у Петра Максимыча, давнего своего друга, с которым ещё в Союзе вместе учились в политехническом, любили одну девчонку, из-за которой даже подрались один раз, а девчонка выбрала кого-то третьего.
   -А ничего, - обречённо ответил Пётр Максимыч, - что ТУДА возьмёшь кроме дырки от бублика?
   На дворе было пасмурно и лил дождь, осенний, затяжной, надоедливый. Низкое свинцовое небо нависло прямо над домом из стекла и бетона, похожим на большой муравейник. Два друга пришли с поминок после похорон дальнего родственника Ивана Васильевича, с которым и не виделись-то годков десяток, а похоронить надо, непременно, коль и приглашение от его жёнушки поступило телефонное. Честь по чести оба друга принесли большой венок из натуральной хвои и искусственных жёлтых роз, на траурной ленте попросили сотрудницу агентства ритуальных услуг написать: Со скорбью от родных и друзей...
   Настроение было аховское. Самим-то уже стукнуло по семьдесят пять и здоровье не блистало, как водится в старости. Старость-то ведь не только от циферок в паспорте зависит, но и от биологических свойств, так сказать... Многие ровесники и те, что помоложе, сотоварищи по бане, которую Иван Васильевич и Пётр Максимыч исправно посещали вечерком по пятницам с вениками и шапками для парилки, мирно «отдыхали» на местном кладбище под сосёнками...
   - Эх, жизнь! - посетовал ещё раз Пётр Максимыч... - Живёшь-живёшь, к чему-то стремишься, всё хочется, чтобы не хуже других... И чтоб и квартира, и дача, и машина, и красивая жена, и дети-внуки... Пашешь — не отдыхаешь, даже в отпуске не знаешь покоя и всё в дом, всё для семьи. И вроде всё уже у тебя есть... А приходит болезнь, сваливает с ног и баста... И не нужно уже ничего, когда одной ногой уже ТАМ...
 В трёхкомнатной сталинке у Ивана Васильевича мерно тикали настенные часы на батарейках над сервантом, в котором стоял ещё с советских времён как-то обесценившийся хрусталь, китайский чайный сервиз, разные статуэтки, - напоминая о скоротечности времени и бренности жизни земной. Картины неизвестных художников украшали стены в гостиной: милые пейзажи, натюрморты. Большой ковёр красовался над диваном, как памятник почившему СССР. А как суетились, записывались на очередь, занимали очереди с ночи, чтобы достать дефицит.
   Курили много и с азартом, в основном сигареты с фильтром, так как были обеспеченными людьми, любили рюмочку пропустить, особенно после парной. И что? Всё прошло... Жизнь пролетела быстрокрылой птицей. Жёны-красавицы постарели и увяли, как осенние цветы, когда ударяют первые морозы... Дети выросли и упорхнули из родных гнёзд...
   - Для чего живём? - повторил вопрос Пётр Максимыч.
В его голове как будто крутилась заезженная пластинка.
На поминках хорошо покушали, выпили водки, не чокаясь, на помин души. И что? Оно покойнику надо?
   Помолчали, так как сказать-то было нечего... На фоне замершей тишины ещё отчётливей отсчитывал секунды, минуты, часы  круглый механизм в золотистой оправе.
Иван Васильевич жил один вот уже три года, как проводил в последний путь жену Ольгу. А моложе его на три года была и так рано ушла. Сахарный диабет, декомпенсированный, как писали врачи, сердце, давление. Инсульт в 69 и не проснулась в больнице в одно «прекрасное» утро. А ведь вроде за здоровьем следила: анализы, диета, таблетки, уколы... Судьба... Кому сколько отмерено, как старые люди говорят...
   - А вот ведь верует кто-то в Бога, - нарушил молчание хозяин дома. - А, может, и правда, есть что-то ТАМ, куда ничего отсюда не возьмёшь?
   - Может, и есть, - кивнул Пётр Максимыч. 
   - Помню, моя матушка, Царство ей Небесное, как принято говорить, - продолжил Иван Васильевич, - по воскресеньям в церковь ходила. Нарядится и в любую погоду зимой и летом на службу с утра. Иконы у нас в доме висели. И мама молилась на коленях напротив образов, крестилась всё по три раза и только говаривала: «Иисусе Христе, Сыне Божий, прости мя грешную». А уж в праздники церковные так и подавно... Накануне наготовит еды разной, а с утречка в церковь, ездила куда-то в село, где приход действующий был и батюшка служил. До Перестройки-то не было церквей почти что нигде. Всё говорили нам, несмышлёнышам, дескать, Бога нет, религия — опиум народа.
   - И что? - съязвил Пётр Максимыч, - думаешь мамаша твоя в Рай попала?
   - Не знаю... Может быть, и попала. Добрая очень была, всех жалела. Напечёт, бывало, пирожков с капустой, с картошкой и раздаёт всем ребятишкам во дворе: «Поминайте, мол, всех усопших моих». И денег сроду не было, а если кто приходил занять, никогда не отказывала, последнее отдавала. И даже таким занимала, которые  не отдавали... И знала, что не отдадут, а всё равно занимала, считай, дарила.
   - Да, - редкая женщина была твоя мама, - согласился Пётр Максимыч. - А кто знает, что ТАМ, откуда ещё никто не возвращался?
   Опять посидели молча. И нарушаемая лишь ходом часов тишина, как будто пыталась что-то сказать двум немолодым уже мужчинам, задумавшимся после похорон почти чужого человека над смыслом жизни. На город наползали сумерки, так как день клонился к вечеру. В предзимье рано темнеет, если к тому же долго идёт дождь.
   - А ещё матушка покойная говорила, только сейчас вспомнил, - серьёзно сказал Иван Васильевич, - В вечный дом можно взять духовный багаж. Что имела в виду, до конца я тогда не понял. А сейчас, кажется, начинаю понимать. Совесть свою можно взять, добродетель, что в жизни творил, и нательный крестик на шее...
   Дождь застучал в стекло современного пластикового окна с высокой звукоизоляцией так громко, что его услышали два старых друга, пришедшие с похорон...