Бирюк

                Б И Р Ю К

      Кто, когда и за какие "заслуги" обозвал Михея бирюком, того не знает никто, да, поди, он и сам он не ведает того. Ведь "бирюк" по Далю означает -- зверь, серый волк, одинокий угрюмый человек. Но разве Михей таков? Совсем не таков. Ну ни чуточки, ну ни капельки! Да что я вам -- сейчас увидите сами.
      В жизни у Михея было всяко: он и покуривал, и попивал, жёстко попивал... А, выходит, зря, напрасно изгалялся над собою. Вот, до семидесяти годов дожил; и что, это возраст разве? По телеку видел -- девяностолетних показывали; ой-ёй-ёй! чего выделывали!... А тут бац! и старым стал, старым и безобразным. О-хо-хо! В зеркало хоть не гляди. Однако, нет-нет да и глянется, а оттуда на него...  Ну, что не брился, почитай, неделю, то он в момент исправит -- хоть в сей час, хоть в сию минуту, а что мешки под глазами, да сами глаза слезятся да красны; да что залысины на макушке -- того ему не устранить, ни за что не устранить... А ещё у него шат на ходу, а ещё в левом боку стреляет, неумолчный шум в голове. И чего только не слышится Михею в шуме том: то гул самолёта, то стрёкот кузнечика под вой ветра, а то некие, без устали поющие хоры... А надысь ввечеру -- супруге: "Марфа, а ну глянь в окошко... Нет, ты глянь, глянь!" "Чего я должна пялиться туды? -- ворчит Марфа. -- Какого рожна не видела я тама!" " Дык как же... Вроде трактор тарахтит..." "Вроде в огороде... Никакого трактора нетути." "Знать, померещилось. Тьфу ты, мать твою!" -- сердится Михей.
      Многое ему мерещится теперь. А ещё он забывчив; что где положит, тотчас забудет, потом ищет -- не найдёт. Он уже и таблетки от беспамятства принимал, и травами лечился -- ничего не помогает; по-прежнему гудит в черепушке и теряется память. Жалели Марфу деревенские бабёнки. Квёлый он у тебя, говорили, как ты с ним... Марфа отвечала поговоркой: "Хоть плох мужичок, да затулье моё: завалюсь за него -- не боюсь никого!" Нет, она не верховодила им, но и он не командовал ею. Ссорились ли? Было, хоть и не часто. Обычно первой заводилась Марфа и всегда по пустякам, однако не надолго А ежели случалось, что ссору зачинал Михей, то её гневливость исчезала быстрее, чем он успевал просить прощения.
      Девять лет тому назад Михей захворал, крепко занемог, крепился, тужился, но сдался и угодил под нож хирурга. Операцию перенёс серьёзную, едва не помер; выкарабкался, однако... Два месяца в больничке отвалялся. По выписке доктора приказали не утомляться, тяжелее пяти килограммов не поднимать, не пить-не курить... О-хо-хо. Ну, с питиём да куревом Михей расстался сразу же и без печали, а вот насчёт запрета пяти и выше килограммов, засомневался сильно: а кто будет гарбузы-картоху- буряки с огорода таскать? Жёнка? Она у меня что, железная? Опузырится ж одна... И плюнул Михей на рекомендации. И покатилась жизнь по-старому: Михей и косил, и воду носил, и дрова колол, и в огороде... Болел после операции, но терпел. А когда терпение иссякало, то Марфа немедля его обезболивала: в ягодицу диклофенак впрыскивала. И так, почитай, два года. Потом полегчало.
      И вот позади ещё семь лет.
      В тот год лето выдалось жарким; ни в июне, ни в июле ни одной капли влаги с неба не упало. А в августе зачастили дожди с грозами. В лугах и на буграх гнило накошенное сено, безудержно гнали в рост сорняки в огородах, раскисли грунтовки...
      Был обычный день, привычно пасмурный, без солнца, долгий... Был понедельник. Михей уже "управился": переставил на более злачное место их молочницу, козу Нюрку, поменял порожний газовый баллон на заправленный, поправил расхлябанную калитку... Теперь лежал на диване, пялился в телевизор. Уснул даже. Но вот, ближе к вечеру встал, суетливо заходил по "зале" и вдруг заявил:
   -- Слышь, баб, я в лес схожу.
   -- Куды-куды?! -- удивлённо воскликнула Марфа. -- Чего эт тебе приспичило, да ишо на ночь глядя? Да и гроза находит...
   -- Стороной гроза пройдёт, -- прогудел Михей, -- а я маслят наберу; говорят, их нынче тьма-тьмущая; люди мешками носят, а мы... И не отговаривай.
      Налил в бутылку воды, взял кус булки; всё это вместо с ножиком опустил в плетуху и пошёл, и услыхал вослед: "Совсем из ума выжил!"
      Сколько ни ходил Михей по лесу, маслят он не нашёл; рассудил: "Может не здесь, может в другом месте..." Направился в другое место. Но и там, в другом, грибов не оказалось. А может они совсем-совсем в другом произросли? Да только где оно, это "совсем-совсем"? Стал искать. Искал, искал и заблудился. Не до маслят стало Михею. А тут уже и смерклось, и гроза готова была вот-вот обрушиться... Зашумела листва, посвежело. Начался дождь. Вдруг, в сгустившихся сумерках, в нескольких шагах от себя, подле дубовой валежины Михей увидел пса пегой масти. Не померещилось ли? Эй! -- крикнул он и призывно присвистнул. Поскуливая и виновато подогнув хвост к нему подошла довольно крупная неведомо какой породы собака, подошла и воткнула морду меж Михеевых колен. Михей, очарованный нежданным дружелюбием, опустил мокрую ладонь на тёплую и лобастую пёсью голову и молвил со вздохом: "Нехороший у тебя хозяин, псина; Я-то ладно, я сам себя из дому выгнал, а вот ты...Зачем тебя в такую непогодь вытурили? Курку хозяйскую слопал или ещё чего натворил? Или ты тоже старым сделался и тоже как и я заплутал? Эх, парень, никто не найдёт нас в этом захолустье: ни тебя, ни меня."
      Непогодь разъярялась. Ливень хлестал уже вовсю. Шум низвергающейся воды и рёв ветра в вершинах дерев слились воедино. Человек, а с ним собака спрятались под вздыбленным осиновым выворотнем, с надеждой переждать нечаянный армагеддон.
      А небо словно ополоумело; третий час кряду оттуда низвергались потоки воды. Но вот ливень прекратился и началась буря. Михею вображалось, что это не просто  гроза, но само небо бранится с землёю и не видно конца перебранке ихней. Он слушал, как словно из глоток невиданных чудищ громовыми раскатами низвергается небо и как густым рёвом потревоженных дубов да ясеней ему отвечает земля и они, те самые чудища, где-то рядом, с ним рядом и от этого становится ещё страшнее... Хотя чего тебе страшиться: -- спрашивал сам у себя Михей, -- смерти? Глупо. Жизнь ты, считай, прожил... Да, да -- прожил. Вспомни, сколько твоих ровесников живут-здравствуют? А скольких нету? Вспомнил? То-то же. Жалко их? Нестерпимо жалко! А себя? И себя жалко...
      Но всему приходит конец, всё когда-нибудь заканчивается, закончилась и ночная гроза. Гром гремел всё реже и всё глуше -- гроза удалялась... Развиднялось
   -- Ну, что, брат, не околел? -- Михей потрепал пса по холке. -- А знаешь, после такого дождя следует ждать хороший отёл -- так попугай Кеша сказал, ну тот, из мультика который...  Чего молчишь? Как там тебя: Шарик, Тузик?.. Слышь, давай шевелиться, выбираться отседова давай. Что глядишь, выводи!
      Навострив уши пёс чутко внимал человеку, повизгивал, сучил ногами; он явно не понимал чего от него требуют.
   -- Ну! Ты же пёс, у тебя же нюх! Ты же должен... Эх ты! -- стыдил Шарика-Тузика Михей. -- Ну ладно, коли и ты не знаешь куды итить, тады... тады пойдём наугад; вот только как бы нам с тобою в Финляндии не оказаться...
   Только Михей сделал пару шагов, а кобель: "Ав-ав!" и в обратную от Суоми сторону скакнул...
   -- Туды, что-ль -- там дом наш? Ну-ну, так и быть, поверю. А в забугорье, знать, не желаешь -- ай, шельмец! Ну да, своя будка и уютней чужой и теплей.
      Плутали они недолго; даже и не плутали -- зигзагами шли и то из-за лесных завалов. Вскоре вышли.
      Прикултыхал-таки к своей избе Михей. Марфа, конечно, отругала, отругала крепко, с "выраженьем", сказала, что собиралась в МЧС сообщить, да соседи отговорили: "Куды он денется, придёть... Думаешь, у эмчеэсовцев поважнее делов нетути, окромя как Михея  твово разыскивать?" Согласилась: "И то верно: "Будут они ерундой заниматься... Посурьёзней у парней дела есть!." И звонить не стала. А он и пришёл. Ра-а-аненько явился, ещё и петухи не горланили... С кобелём пришёл. Накормил его. Супом с гренками накормил, вдоволь напичкал, от пуза. Пеньковою верёвкою привязал... К курятнику. (Пёс оказался с ошейником): "Пущай дом сторожит". Марфа не супротивилась: "Пущай, чего уж теперича..."
      Ночью Шарик выл. Долго выл, потом затих. А утром Михей глядь! а кобеля и нету -- перегрыз верёвку и ушёл... "Ну да, конечно, воля, она милей любых супов, даже с гренками, -- вослед ему с грустью молвил Михей -- а лучше, парень, ко двору иди, к хозяну -- простит."