Князь Сергей 7. Дух времени

       Где-то там, на площади, уговаривал их Милорадович; митрополит Серафим, «в полном облачении, с крестом в руках, в дышловых санях, на паре лошадей, с иподьяконом, в облачении же, на запятках», «бежал от них, как трус малодушный, при первой насмешке», - с негодованием вспоминал другой очевидец, И.Я. Телешев.        Через полгода митрополит будет судить этих людей в Верховном Суде, а через три года донесет на Пушкина – за «Гавриилиаду».
       Первым появился батальон Преображенского полка и выстроился в колонну. Николай обошел строй. «Лицо императора, как полотно, было бледно», - И.Я. Телешев.
       Народ прибывал. Актер И.П. Борецкий, дальний родственник Бестужевых (после восстания он укрывал Михаила и даже попал под следствие), рассказывал, как по дороге в театр увидел оживление и, позабыв о репетиции, кинулся вслед за всеми на площадь. Император уговаривал толпу разойтись, послышались крики (Николая действительно недолюбливали):
       «Вишь, какой мяконький стал! Не пойдем, умрем вместе с ними!»
Толпа густела. «Народ как есть вплотную запрудил всю площадь и волновался, как бурное море. В волнах этого моря виднелся небольшой островок». Это было каре восставших. «В противоположность урагану, крутящемуся около него, оно стояло недвижимо, спокойно, безмолвно. Только ветер иногда колыхал высокие султаны их киверов, и временные проблески света на небе прыскали искры на окружавшую его толпу, отражаясь на гранях штыков их».
       Вернулся Милорадович, он почти бежал, отлетала шпага, у изрядно помятого мундира несколько оторвался воротничок. Совершенно забывшись, он «лихорадочным движением» схватил царя за локоть и обернул к себе лицом. Николай отшатнулся, одним взглядом он осадил генерала. На скверном французском Милорадович принялся изъясняться: если уж они так обошлись с таким человеком, как я… Иностранными языками он владел неважно, но любил щегольнуть. Бог знает, что было на уме у генерал-губернатора... Надо применить силу, лепетал он.
       «Вы - военный генерал-губернатор столицы и сами должны знать, что вам следует делать! – оборвал его Николай. - Выводите Конный полк!»
Откозырнув как солдат, Милорадович пошел к своей смерти. Какая-то тяжкая задумчивость гнала его, он ходил вдоль казарм, ожидая конногвардейцев, и вдруг вспылил: «Je ne veux pas de votre ...t. . . r;giment!» («Не хочу я вашего г… полка!»). И вскочил на лошадь: я не хочу крови!
       «Я один покончу с этим делом! Непременно!»
       Любимец Суворова и любитель танцовщиц, русский Баярд, как его называли французы, перед кончиной он освободил своих крестьян, количеством 1500 душ, и радовался, что пуля, которую извлекли из его живота – а у него были разворочены внутренности, - не солдатская. Впрочем, этим заключением экспертиза и ограничилась.
       «Следствие не предприняло ни малейшей попытки к обнаружению орудий убийства - пистолетов Каховского и других подозреваемых - для их сопоставления с пулей, извлеченной из тела Милорадовича», - журнал «Судебная медицина», 2018 г.
Некоторых мятежников смерть губернатора смутила, каре заволновалось, солдаты «перебегали из фаса в фас, ища укрыться», медленно, медленно стягивались вокруг площади правительственные войска. Лейб-гренадерский полк с развернутыми знаменами прошел мимо Николая; как вспоминал он позднее, они отказались повиноваться, и он приказал войскам расступиться и пропустить их на площадь. Привел Гвардейский морской экипаж Николай Бестужев и выстроил рядом с каре. На Исаакиевском мосту, за кольцом окружения, встал со своим взводом Розен, отказавшись стрелять в товарищей, чем задержал весь Финляндский полк. И снова они стояли, безмолвно, неподвижно.
       Николай отдавал указания, не полагаясь более на сановников; из предводителей противоборствующих сторон он один проявил решительность и выдержку. За два часа он стянул к Сенату войска – общей численностью около 12 тысяч. Толпа, стиснутая правительственными войсками, оказалась запертой на площади и окружала мятежников кольцом. Вся площадь «была сплошная масса народа, обращенного лицом к монументу. Только там оставалось несколько свободного пространства вокруг шайки бунтующих солдат... Вся эта масса орала, ревела…» На Сенатской площади, на прилегающих площадях и улицах в тот день собралось около 30-40 тысяч человек.
       В 2 часа пополудни наконец появился Конный полк во главе с А.Ф. Орловым.        Подобраться к каре оказалось сложно, мешала гололедица, не перекованные на шипы кони скользили, ноги их разъезжались. Конногвардейцам пришлось пробивать дорогу палашами – сверху, плашмя; на головы им летели поленья - с крыши Сената во всадников кидали дрова.
       Натиск кавалерии и… «Плавно склонились штыки», «опрокидывались кони со всадниками, наткнувшись на эту стальную щетину». Повторную волну с «диким остервенением» отразила толпа – закидала кавалеристов поленьями и рогожными кульками, благо камней и дров на площади, где строился Исаакиевский собор, было предостаточно. «Стоял всеобщий хохот»... Чернь была совершенно на стороне восставших, позднее записала в дневнике императрица, которой этот день стоил здоровья: отныне ее пожизненно беспокоил нервный тик.
       На мрачных лицах гвардейцев, окруживших каре, видел Борецкий «общее недовольство, везде слышалось громкое сетование на бездействие»:
       «Пусть они двинутся, говорили они, - мы пойдем вместе с ними».
       Генерала Воинова потащили с лошади, в тощий снег шлепались камни, в Евгения Вюртембергского полетели снежки. Он сшиб конем обидчика:
       «Ты что делаешь?»
       «Сами не знаем. Шутим-с, барин», - не поднимаясь с земли, осклабился баловник. Шутки закончатся в 1917 году.
       При третьей атаке перед каре появился Михаил Бестужев и остановил солдат, «готовых дать залп», одной командой: «Оставь!»
       А уже смеркалось. Вокруг правительственных войск теснилось второе кольцо окружения – народ все стекался на площадь и упирался в полицейское заграждение. Одиночные выстрелы перелетали через головы – заговорщики стреляли поверх. Они попытались занять Зимний дворец, но снова промедлили – наткнулись на саперный батальон, только что выстроившийся во дворе. Как меня тогда не прикончили? - позднее удивлялся император... Не напрасно: около двух часов в двадцати шагах от него с взведенным курком стоял А.М. Булатов, заместитель «диктатора» Трубецкого и однокашник Николая – они когда-то вместе учились в Пажеском корпусе. У полковника не поднялась рука:
       «Каждый раз, когда хватался за пистолет, сердце мне отказывало…»
       Николай отдал распоряжение подготовить экипажи для женщин и детей. Ах, сколько раз за историю царской России династия спасалась, в полном составе покидая мятежную столицу!..
       «Я видел, что или должно мне взять на себя пролить кровь некоторых и спасти наверно все, или пощадив себя, пожертвовать решительно государством (курсив Николая I)».
       Подтянули орудия (а те, на площади, все стояли). Николай кивнул Сухозанету: переговори. Орудийный генерал погнал лошадь в галоп.
       Ребяты! – кричал он. – Пушки перед вами, но государь милостив! Образумьтесь!
       «Сухозанет, разве ты привез конституцию?» - раздался голос, молодой и звонкий.
       Орудийный генерал вернулся к царю: конституцию требуют! Николай стиснул зубы, огляделся: всюду, где только хватало глаз, волновалось людское море, легкие петербургские сумерки можно было принять за серую ночь. Глухо скомандовал:
       «Пальба орудиями по порядку!»
       Залп – холостой. Толпа охнула, схлынула, мятежное каре обнажилось. По воспоминаниям Н.С. Голицына, первый боевой залп пришелся по зданию Сената, поскольку орудийный солдат замешкался: как стрелять по своим? - и поручик И.М. Бакунин самолично произвел выстрел. Несколько человек рухнули с крыши здания, два человека, писал Каульбарс, взобрались на пьедестал Справедливости и теперь лежали у ног статуи… Следующим выстрелом дали уже по мятежникам, кто-то упал, остальные стояли. Раздалась ответная стрельба - из ружей восставших. Снова залп картечью, снова…
       «Последовало еще несколько выстрелов, теперь уже удачнее направленных. Тут они не устояли. Вся эта масса бросилась к Английской набережной, проломив фронт стоявших поперек конно-пионеров», - Каульбарс.
       «Можно было этим уже и ограничиться, но Сухозанет сделал ещё несколько выстрелов вдоль узкого Галерного переулка и поперёк Невы к Академии художеств, куда бежали более из толпы любопытных!» - декабрист Штейнгель.
       Трупы лежали на подступах к Неве, беглецы падали под картечью, пушечные ядра ломали лед, люди тонули, среди погибших были и солдаты, верные правительству. Каульбарс вспоминал, что его полк чудом не угодил под картечь – двинься они несколькими секундами ранее…
       Ночью горели бивачные огни, ездили «густые» патрули, а сверху, над площадью и Петербургом, руку простирал огромный бронзовый Петр…
       И прямо в темной вышине
       Над огражденною скалою
       Кумир с простертою рукою
       Сидел на бронзовом коне,
       - контраст, поразивший Евгения… нет, не пушкинского, из «Медного всадника», - принца Евгения Вюртембергского, русского генерала, племянника императрицы Марии Федоровны. Муж ее в свое время намеревался выдать за принца свою дочь и сделать того наследником в обход своих сыновей… Нет сведений, общался ли Пушкин с принцем Вюртембергским, но мятеж Невы, схожий с действом разбойничьей шайки, «кумир на бронзовом коне» и мысли бедного Евгения:
       О, мощный властелин судьбы!
       Не так ли ты над самой бездной
       На высоте, уздой железной
       Россию поднял на дыбы?
       - сильно напоминают описание принца: «величественная статуя великого виновника русского могущества», - как и собственно имя Евгений, странно совпадающее с именем Вюртембергского. Не наводнение описывал Пушкин, а русский бунт; после 14 декабря поэт, в сущности, препарировал одну тему - тему мятежа. «Годунов», «Полтава», «Дубровский», «Капитанская дочка» и «Пугачев», «Медный всадник»… Недаром Николай, почуяв неладное, запретил поэму к публикации, напечатали «Всадника» только после смерти поэта, в собрании сочинений, с переделками сердобольного Жуковского Василия Андреевича.
       П.А. Каратыгин в «Записках» рассказывал, как на другой день пошли они с братом на Сенатскую площадь. Выбитые оконные стекла в Сенате, снег, смешанный с кровью, остатки ночных костров, «одна из колонн была обрызгана мозгом и кровью; говорили, что тут кто-то из любопытства хотел посмотреть на площадь и поплатился за это головой». Всюду разъезжали отряды конногвардейцев…
       «По прекращении артиллерийского огня император Николай Павлович повелел обер-полицмейстеру генералу Шульгину, чтобы трупы были убраны к утру. К сожалению, исполнители распорядились самым бесчеловечным образом. В ночь на Неве от Исаакиевского моста до Академии Художеств и далее к стороне от Васильевского острова сделано было множество прорубей, в которые опустили не только трупы, но, как утверждали, и многих раненых, лишённых возможности спастись от ожидавшей их участи», - писал генерал-лейтенант Н.К. Шильдер, биограф Николая I, руководствуясь записками чиновника III Отделения М.М. Попова, который впоследствии заведовал делами декабристов.
       Воспоминания Попова самые душераздирающие, но если даже принять вмерзшие в лед тела - их находили еще много дней спустя - за городскую легенду, полиция и ее помощники работали весьма небрежно, за что Шульгин поплатился местом: через две недели Николай его снял. И до самого Нового Года каждую ночь в Зимний дворец везли пушки, шли безмолвно роты преображенцев, а утром, перед тем, как городу просыпаться, пушки и войска «с той же тишиной удалялись».
       По итогам стояния на Сенатской декабристы застрелили трех человек и ранили еще несколько, остальные уничтожены в результате действий И.О. Сухозанета. Цифры называли разные. По записке чиновника статистического отделения Департамента Исполнительной полиции Министерства внутренних дел С.Н. Корсакова, только убитых насчитывалось 1271 человек. Однако по более поздним подсчетам семь картечных выстрелов, произведенных четырьмя орудиями (как о том вспоминали очевидцы и сам Николай) могли унести около 80 жизней. Примерно эту же цифру – 70-80 человек – называет конногвардеец В.Р. Каульбарс. Если учесть, что стрельба велась по толпе, то максимальное число жертв (убитые и раненые) по тем же подсчетам могло доходить до 700 человек. То есть сотня или несколько сот окровавленных тел, живых и мертвых, лежали на площади и в переулках; если прибавить утонувших в полыньях, когда молодой лед ломался под сапогами солдат и под пушечными ядрами, картина получается близкой к той, что рисовали испуганные очевидцы.

       Потребовалось время, чтобы увязать доносы с восстанием. Однако Николай с первой минуты не сомневался, что это звенья одной цепи:
       «Зная существование заговора, узнал в сем (в восстании) первое его доказательство».
       На первых допросах арестованные мятежники уверяли, будто сбитые с толку обстановкой междуцарствия, выступали в поддержку цесаревича Константина; никто не признался в существовании тайного общества, пока к Николаю не привели Рылеева, названного подпоручиком Сутгофом в ряду тех, кому он дал обещание вывести батальон на присягу цесаревичу.
       Неудача подкосила радикального поэта. Днем Рылеев потерялся немногим меньше претендента на престол, а уже ночью перед ним каялся. Всех арестованных приводили в покои нового государя: он хотел посмотреть на мятежников, заглянуть им в глаза… Если для его брата травмой явилось убийство отца, то Николая Первого до глубины души уязвила попытка неудачного покушения на него лично. Это был не столько допрос, сколько незапротоколированная приватная беседа, как спустя короткое время с Пушкиным, которого из псковской деревни доставили прямиком пред государевы светлые очи; будучи серьезным инструментом морального давления, разговор порой велся, как вспоминали декабристы, в весьма эмоциональном ключе.        Через три дня Николай учредил Тайный Комитет, и закрутилась бюрократическая машина.
       От Рылеева первого Николай услышал, что общество действительно существует. Потрясенный гибелью невиновных, не от рук декабристов, но по их вине, Кондратий Федорович пережил глубочайший кризис. Он обвинял себя, обвинял руководителей Общества и наипервейшим назвал Трубецкого, а затем показал, что около Киева есть второе общество, которым началит опасный честолюбец Пестель. Он молил «взять меры, дабы там не вспыхнуло возмущения», дабы снова не пролилась кровь. Называя организаторов, Рылеев, вероятно, полагал, что те достаточно мужественны, чтобы понести ответственность за свои действия вне зависимости от собственной правоты или заблуждений, и, надо сказать, показал личный пример. Себя он называл «главнейшим виновником возмущения»:
       «Я мог бы предотвратить оное, - показал он, - но напротив, был гибельным примером для других».
       Обвиняя руководителей, он просил пощадить молодых товарищей, вовлеченных в заговор:
       «Дух времени такая сила, пред которою они не в состоянии были устоять…»
       Будь милосерден, и не будет у тебя ревностнее верноподданных, и милосердие твое обезоружит тех, кто пожелает пойти по нашим стопам…
       «Государь, - лихорадочно строчил он, - ты начал царствование свое великодушным подвигом: ты отрекся от Престола в пользу старшего Брата Своего. Совокупив же с великодушием милосердие, кого, Государь, не привлечешь к Себе Ты навсегда?— Свою судьбу вручаю Тебе, Государь: я отец семейства…»
       Последующие его показания изобильны, литературно подробны, он кается перед императором, как перед земным отцом, в стихах же - он накалывал их в камере на кленовых листьях - перед отцом небесным. Революционного задора в этих стихах ни следа не осталось…
       Мне тошно здесь, как на чужбине.
       Когда я сброшу жизнь мою?
       Кто даст крыле мне голубине,
       Да полечу и почию…

       Бывают, бывают удивительные сближения… Небольшая деревенька Батово, в которой родился Кондратий Федорович, была им продана перед смертью в уплату долгов. Через три десятка лет усадьба отошла семейству Набоковых. После всех потрясений начала века, настрадавшись от последствий другой революции, на других берегах вспоминал Владимир Владимирович «прелестное бабушкино Батово», где полвека спустя после казни на Кронверкском валу немец-гувернер в лесу, на подгнившем бревне, поймал для набоковских мальчиков редкую для тех мест бабочку ванессу…

       Единственный из пяти повешенных, Рылеев имел жену и ребенка. Ах, как цеплялась Наталья-свет за Кондратия, как просила товарищей: отдайте мне мужа! - как рыдала и подталкивала дочь: Настенька, умоляй отца!.. Любящая женщина – это оголенный нерв, провидица, чующая беду, как животные чуют токи землетрясения – сто семнадцатым, невесть откуда явленным чувством...
       Ушел…
       С его арестом Наталья Михайловна осталась без средств. Надо сказать, Николай тут же распорядился выдать убитой горем женщине две тысячи рублей, дозволил переписку, даже свидание разрешил; обласкала ее и государыня: передала дочери подарок к именинам – еще тысячу рублей. Изо дня в день супруги твердили в переписке о милосердии императорской семьи:
       «Бог милосерд, Государь справедлив».
       «Если б не царское милосердие над нами, я б не смогла всего этого перенесть».
       «Мы первые должны во всю свою жизнь чтить его ангелом-хранителем своим», - исступленно повторяла женщина.
       Как и жены остальных декабристов, Наталья Рылеева готовилась последовать за мужем в Сибирь – приговорили ведь диктатора Трубецкого к каторге. Да и государь в ответ на ее мольбы обещал: мол, никто не будет обижен... Однако, как ни молила она самодержца, мужа ее повесили.
       Бог знает, сожалел ли Николай впоследствии, но в своих воспоминаниях, обрисовав подробно каждого приведенного к нему декабриста, он ни словом не обмолвился о поэте, только пробормотал невнятно: кажется, тогда же привели Рылеева, – что странно, ведь арестовали Кондратия Федоровича одним из первых.        После экзекуции на Кронверкском валу назначил он вдове неплохой пенсион – на двоих с дочерью три тысячи рублей. Помогали ей и частные лица; многие были задеты ее историей. Деньги передавали анонимно, слали по почте… Опекунство по делам Рылеевых из сострадания принял хороший человек Федор Миллер, сын которого отсидел в Петропавловской крепости пять месяцев за невольное участие в мятеже. Освобожден был парень по личному указанию Николая I, хотя болтался на площади он довольно долго. Впрочем, участие его в тайном обществе осталось недоказанным. Племянник же Миллера, Николай Репин получил восемь лет каторги, причем лейб-гвардии Финляндский полк, штабс-капитаном которого был Репин, участия в восстании не принимал.