Путь молодого писателя

 
(Отрывок)

...Фёдор Сергеевич вышел из своего подъезда очень рано. Дворник, собирая рыжую свежеопавшую листву, махнул привычно рукой, и с грязной рукавицы посыпались успевшие прилипнуть листочки. Добрый, культурный, приветливый - Кузьмич, невзирая на сложный труд и немолодой возраст, был удивительным человеком, с ним всегда можно было поговорить на любую тему, но сейчас Фёдор спешил, поэтому тоже махнул свободной рукой, улыбнулся и ускорил шаг.
     Из-за угла тянуло ароматным запахом французских булочек. Моросил дождь. Капли были мелкими, холодными и неприятно летели в глаза, но осень всё равно проявляла снисхождение, и лучики солнца иногда пробивались сквозь плотный свинец за ночь скопившихся туч. Осень, что поделать, есть осень. Вдоль бордюра лежало несколько собак в старательно собранных дворником кучах. Люди выползали то там, то тут из ниоткуда, они с самого утра уже спешили творить дела, и это даже подзадоривало, что ты тоже при деле, что где-то ждут встречи с тобой в назначенное время. Вообще Фёдор Сергеевич старался никогда не опаздывать и считал нужным выйти намного раньше, чтоб потом не выглядеть неуважительным по отношению к кому-либо.
     За спиной раздался звон трамвая. "Пятнашка" казался заспанным и немного сонным циклопом с тусклым фонарём во лбу, окружённым густым туманом. Люди медленно поднялись по ступеням, и под монотонный стук колёс и скрип металла вагон тронулся.
     Осенний город всегда отличался своей загадочностью и неким шармом. Особенно в дождь и особенно если на него смотреть из окна  растворяющегося в утренней дымке трамвайчика, который ещё немного и привезёт тебя на нужную остановку, где тоже будут сновать, как муравьи, какие-то незнакомые человечки, где тоже найдутся с доброй душой дворники, за сивой бородой хранящие улыбки, но это будут уже другие судьбы, другие здания и деревья с опадающими листьями, как иная частичка целого огромного мира, где ты есть постоянный участник и свидетель, хранитель увиденного и услышанного, способный донести всё это до глаз и ушей, а может быть, и до самих душ сотен и тысяч людей.
     Пройдя от остановки два квартала, Фёдор Сергеевич увидел огромное здание, в окнах которого горели маленькие огоньки. Красивые голубые ели напротив центрального входа казались небольшими ёлочками на фоне стоящей высотки. Часть фонарей над лавочками ещё не была потушена, и их свет то и дело пытался пробиться сквозь пелену сизого тумана. Показался третий этаж, и дрожь пробежала под одеждой по рукам и ногам - ощущалось предчувствие той самой долгожданной встречи.
...Приёмная была залита приятным, утренним, осенним светом. Свежевымытый паркет блестел, но лак давно успел потрескаться, и пол невольно отдавал стариной. Посреди угла в огромном глиняном горшке красовался раскидистый лапоухий фикус, который всем поневоле приходилось обходить, но его присутствие привносило дополнительный уют. Напротив стояли огромные часы с маятником, который, шатаясь в разные стороны, так и норовил поймать блики лучей уже слегка остывшего солнца. В противоположном углу стояли три стула из тёмного дуба, на один из которых присел Фёдор Сергеевич.
     Глядя на него, можно было отчётливо заметить, что короткое клетчатое с широкими полями пальто успело повидать не мало парковых скамеек, на которых тот любил проводить своё время, записывая в дряхлый блокнот разные мысли. Кленовый лист, прилипший к подошве потрёпанных чёрных туфлей, явно это выдавал, но убрать его не было уместно, поэтому он продолжал ярко выделяться на тёмном полу. Чёрные брюки были добротно вычищены и наглажены. Коричневый вязаный свитер немного не вписывался по цвету, но не выделялся и подчёркивал внешнюю сдержанность. Фёдор Сергеевич всегда выглядел довольно аккуратным человеком, не смотря на неброскую и скромную одежду. Он много писал, сочинял, очень хотел быть услышанным и пробиться со своими произведениями в различные известные издания, что было сделать в то время очень трудно. Дома он зачитывал новые стихи и романы своей молодой невесте, которая являлась самым первым свидетелем свежерождённых строк. Анастасия Поликарповна иногда могла громко хохотать в ответ на услышанное или, наоборот, - расплакаться, чтоб после сидеть с платком, шмыгать курносым носиком и обвинять любимого мужа в том, что он опять разбудил в ней глубоко спрятанные чувства, и что в груди колотится сердце от нахлынувших переживаний.
      По центру просторной приёмной стоял стол, за которым сидела приятной наружности девушка. Светлые, уложенные волосы были очень ей к лицу. В сером строгом костюме, белоснежной блузе она выглядела строго и привлекательно. Машенька - так её называли периодические посетители, которые были солидными и состоятельными мужчинами, видимо, пытаясь как-то понравиться и сделаться ближе. Но на Марию Ильинишну - так к ней обращался начальник Вальдемар Полиграфович - это особо не действовало, и она в ответ лишь мило улыбалась. Девушка всё время что-то писала, и её красивые голубые глаза были опущены, что одинокому утреннему посетителю давало возможность всё внимательно рассмотреть: высокие окна с красивыми белыми, прозрачными гардинами, вытянутые почти до потолка двери с массивными серыми ручками - всё внушало монументальность и величие. И не зря, ведь здание занимало большую значимость в своё время, здесь располагалась мэрия, пока не перекочевала в другое место. Сейчас же по кабинетам разбрелись различные муниципальные службы и прочие приближённые к местным органам власти, которые очень ценили расположение в центре города, дабы находиться поближе к так называемым своим.
     Так, в одном из кабинетов разместилось руководство главной городской газеты - рупора правды и непоколебимости, а также по совместительству контролирующий орган цензуры и литкорректности во всевозможных газетных и литературных издательствах. Поэтому данный кабинет был сгустком света и надежд для многих молодых писателей и журналистов, ведь рекомендация от самого Полиграфыча являлась очень часто путёвкой в жизнь, который, кстати, никогда этой престижностью не пользовался, а честно и скрупулёзно относился к своей работе, так сказать, со всей ответственностью. Вернувшись с войны после двух контузий, он проработал в сельской газете родного села. После был замечен в районном управлении и переведён по долгу службы на повышение. Его очень любили за прямолинейность и честность в любых вопросах, но порой это мешало ему при соприкосновении с высшими органами власти.
     Прошёл почти час, но вошедший ранее так и не вышел. В приёмной стояла тишина, лишь скрип карандаша секретарши и звуки маятника часов смели её нарушать. Напряжение накалялось с каждой новой минутой, и Фёдор переваливался с бока на бок, сидя на широком стуле. Он иногда потирал ладони, по очереди их пряча между ногами и мягкой кожаной обивкой стула. Рядом стоял его портфель, где находились все основные скопленные им труды. Наконец тяжёлая и толстая дверь приоткрылась, откуда вышел потный и загруженный думами человек с кучей бумаг под мышкой и спешно зашагал к выходу. Мария Ильинишна быстро встала и направилась к кабинету. Оттуда доносилось томное покашливание грузного человека, и тянуло тёплым застоявшимся воздухом. Через несколько секунд она вышла и тихо сказала, что Вальдемар Полиграфович готов принять через пять минут, приятно улыбнулась и предложила воды, возможно, видя волнение молодого человека. Фёдор Сергеевич отказался, уверенно привстал и медленно пошёл в сторону кабинета. Он понимал, что этот визит очень важен для его будущей карьеры, возможно, и личности, и всячески пытался себя успокоить. Через три минуты дверь за ним захлопнулась, и тишина вновь расползлась по приёмной, которую невольно разбавляли размеренный стук старых напольных часов, неустанно и монотонно твердивший о вечном, и еле слышное поскрипывание карандаша.
     Молодой начинающий писатель медленно становился известным...

>М<