Опасные улыбки. глава 21

В конечном счете Татьяна потеряла бдительность. Совершенно. Он снова крутил ею, как опытный кукловод, дергая за ниточки, которые она сама же ему и протянула — своей усталостью, своей потребностью в простом человеческом тепле, своей глупой надеждой на перемирие.

Алена при встречах опускала глаза, изображала показную бодрость, но по дрожащему уголку рта и слишком яркому румянцу было видно: она на грани. Готова расплакаться от унижения или ярости — непонятно. Даша же, напротив, все наглее искала подход к Павлу. Она раздражала Татьяну не столько самими уловками, сколько своей глупостью, помноженной на уверенность, почерпнутую из сомнительных интернет-ресурсов.

Именно так Татьяна узнала, где находится дача Павлика. Даша с хитрой улыбкой внушала ему, что попасть в те места — её заветная мечта. Потом взяла на вооружение манеру модной женской детскости: умильно поправляла на его столе декоративную подушечку, которую стала приносить в его отсутствие. Татьяна, поймав её взгляд, брезгливо переносила эту подушку на соседний стул. Даша смотрела на Павла лживо-восторженными глазами, полными немого обожания. Потом на свой день рождения потребовала, чтобы подарок вручал именно он. И так далее, и тому подобное.

Татьяна видела, что Павел осознает всю эту дешёвую комедиб. Видела, как он внутренне бесится от её наглости и глупости, но пребывает в странном ступоре. Он словно выбирал между двумя вариантами: оставить Дашу в этой роли дуры-провокатора, чтобы мучить Татьяну, заставляя её ревновать и анализировать (а она, с её склонностью всё препарировать, действительно страдала), или же одним резким движением сбить с Даши спесь, подтвердив тем самым танино превосходство. И он ловко балансировал, не выбирая окончательно ни один путь, растягивая удовольствие от её мучений.

Кризис наступил неожиданно. Однажды, изображая искреннее, почти поэтическое восхищение, Павел сказал, глядя на свежезаколотое бьюти-процедурами лицо Даши:
«Ваше лицо — это то, ради чего хочется сюда приходить. Оно так красиво...»

Татьяна, на семь лет старшая, не делавшая ничего, кроме ежедневного фейсфитнеса, почувствовала это не как укол ревности, а как удар под дых. Её кольнуло не сравнение — инстинктами она ощущала фальшь в его словах, — а взгляд, которым Даша одарила её в ответ. Тот самый торжествующий, жаждущий, уничтожающий взгляд, который когда-то принадлежал Алене. Кошмар вернулся. Теперь он будет тешить самолюбие этой женщины с одной-единственной целью: заставить Татьяну чувствовать себя ничтожной, жалкой, худшей. Чтобы видеть, как ей плохо, и пить эту боль, усугубляя ситуацию. И при этом оставаться в стороне, невинной жертвой женской истерии. Чтобы она, Татьяна, начала выпрашивать его внимание, лишь бы прекратить пытку. Эту волну отчаяния и бессилия она ощутила почти физически, как холодную дрожь в спине.

После этого она всё реже вступала в общую беседу. Даша, напитавшись уверенности, поднимала сложные темы — от философии до экономики — и трактовала их с апломбом Эллочки-людоедочки, щеголяя обрывками чужих мыслей. Каждое такое выступление было маленьким унижением не для Павла, а для самой Татьяны, вынужденной быть его свидетелем.

Её рука всё чаще тянулась к наушникам. Она понимала игру Павла, видела его истинное равнодушие к Даше, как когда-то к Алене. Но понимание не спасало. Он дёргал за незримые нити, и Татьяна не знала, как противостоять унизительному высокомерию этих «соперниц», с которыми при других обстоятельствах ей и в голову не пришло бы себя сравнивать. Не знала, как остановить кукловода его же методами. Она могла лишь отстраниться, делая вид, что не видит этого жалкого спектакля. Но отстранение было такой же иллюзией, как и её недавняя надежда на перемирие. Она оставалась единственным зрителем в зале, а значит — соучастником. И от этого осознания становилось невыносимо горько и одиноко.