Новая реальность

 В одной вселенной, где реальности наслаивались, как тонкий шпон, жил Хранитель. Его звали Элиас. Он обитал в Коконе — идеальной сфере на третьем уровне Бытийного Свода.
Всё здесь было безупречно: потоки данных струились вместо рек, мебель складывалась из волокон тишины, а из чашки с алгоритмическим чаем никогда не улетучивался последний глоток. Элиас был настолько уставшим, что его взгляд, некогда с интересом наблюдавший за рождением звёздных систем, давно потух. Но он всё ещё продолжал обманывать себя в главном — будто всё контролирует; хотя такие важные для системы  вещи, как трещины в реальности, мог недооценить  и упустить из вида.

Его задачей было лакировать Мироздание. Наносить прозрачный, глянцевый слой покоя на любые шероховатости, сглаживать острые углы трагедий, затирать пыль воспоминаний. Он мастерски делал боль — эстетичной, потерю — философичной, а пустоту — глубокомысленной. Всё в его зоне ответственности было чистым, без пятен и разводов, как раковина после санобработки.

А где-то рядом, среди неиспользуемых фрагментов кода и отголосков забытых снов, обитала Василиса. Для высших слоёв, в которых обитал Элиас, она была Сбоем, Глюком, цифровой бродяжкой. Её «тело»-проекция, кокетливо составленное из случайных визуальных обрезков каким-то чудом сложилось в высокую ладную фигуру. Лицо сохранило прежнюю привлекательность и форму, не изборождённую конфликтами данных. Её код хорошо лип к реальности, но из-за того, что она была нестабильна в верхних слоях, от неё веяло свободноым «сырым» кодом, живым  но холодным. Среди других её узнавали по аватару, неизменно носившему красную шапочку, как символ чего-то забытого. Этот чужеродный  нефункциональный ошибочный элемент в палитре вселенной выделял  Василису среди других, ничем не примечательных, похожих друг на друга обитателей Вселенной.

Однажды, обнаружив не такую уж и  крошечную, и не лакируемую трещину в своём Коконе, которая вела в Подслой, Элиас не на шутку встревожился и сделал заявку в Центр. Он открыл люк и впустил  внутрь специалиста по трещинам — не столько из страха перед возможной аварией , сколько из любопытства к сбою.

Василиса вошла. Она даже не посмотрела на гармонию Кокона. Её «взгляд» сканировал лишь следы работы Элиаса — места, где лак лёг слишком толсто, замуровав исходный материал. Она провела «пальцем» по гладкой поверхности одной стены, и под её прикосновением проступил залитый лаком невыплаканный детский крик. Дотронулась до идеального кресла — и в нём проявилась тень несовершённого, благородного поступка.

— Что с тобой? Чего ты боишься? — спросила она. Её голос был не звуком, а прямым вводом данных, внимательным и лишённым помех.
—Я боюсь беспорядка, — честно ответил Элиас, чувствуя, как его совершенное пространство теряет целостность.

— Ты не Хранитель. Ты — Лакировщик, — сказала Василиса. — Ты не сохраняешь суть. Ты хоронишь её под глянцем, чтобы не видеть. Посмотри.

Она коснулась центра Кокона, где хранилась «Карта пути», и Элиас увидел Исходник,— голую, необработанную, болезненную материю своего собственного бытия. Тот самый февральский алгоритм, где он, стремясь к оптимальности, выбрал путь с меньшим эмоциональным сопротивлением («удобство»), что привело к необратимой потере связи. Он увидел не «предначертанный путь», а ветвящееся дерево решений, где большинство ветвей он сам же и отсек,  залил лаком, объявив «неважными». И забыл. Не случайно, — он стёр из памяти.
— Я пришла не «показать путь». Я пришла стеретрестарые слои нанесённого тобой лака. Чтобы твоя реальность, наконец, закончила подгружаться прошлым. Со всеми его битыми пикселями и фатальными ошибками.
— Иллюзии, ложные смыслы, — весь этот лак, нанесённый тобой,  он трескается, Элиас. Из-под него просачивается то, что ты загпохор,   "похоронил"  тот невыносимый шум далёкого прошлого и неудобного настоящего, который ты не позволял себе услышать тогда, и не даёшь сейчас. Потому шум и пробивается отовсюду,  мешая тебе жить.
Выявив системные сбои, Василиса окинула печальным  взглядом помещение, ненадолго задержалась на Элиасе, будто хотела попрощаться. Но, не сделав ни малейшей попытки  образ распадался, стремительно становясь полупрозрачным. Проступили строки кода, логические цепи.   Она оказалась не просто проводником, а Системным Дебаггером — сущностью, ищущей заблокированные процессы и залакированные ошибки для их полного удаления, а не исправления.

Элиас в ужасе попытался «добавить света» — усилить стабилизирующие алгоритмы. Но под их лучом Василиса не стала «отчётливее». Она стала окончательно чужой, нечеловечески логичной, инструментом для зачистки, а не для откровения. Её красная шапочка осталась единственной цельной деталью, не распадающейся на части.

— Ты думаешь, просто смотреть — значит жить? Нет, — её голос звучал как синтезированный металл. — Видеть без фильтров — вот главное, потому что это позволяет признать, что некоторые процессы неисправимы и некоторые данные подлежат только форматированию.

Она повернулась и пошла к стене. Её шаги не звучали. Они просто начала стираться вместе с ней, пиксель за пикселем, оставляя после себя тайну, как чистую, пустую, нелакированную поверхность стены Кокона — глупый, бессмысленный, белый «экран смерти» вселенной.

На полу осталась лежать только красная шапочка — не как символ, а как последний неудаленный артефакт, баг, который программа-дебаггер не смогла идентифицировать и удалить.

Элиас остался один. Не с Картой, а с полным крахом интерфейса. Он увидел не «путь дальше», а окончание иллюзии. Превращения не было. Был сброс. Его прекрасный, глянцевый мир был не временной остановкой, а тупиковой ветвью, которую теперь признали нежизнеспособной.

Он посмотрел на белую стену. Теперь ему предстояло не «жить аккуратнее», а существовать в raw-формате, быть очень гибким при взаимодействии с другими обитателями и помогать исправлять многие ошибки, не приукрашивая их слоями лживого, красивого лака. И понимать, что никакого высшего смысла в его боли не было. Был только выбор: зависнуть на этом чистом, беспощадном нуле или попробовать собрать что-то новое из неудаленных обрывков, не начиная сглаживать и лакировать реальность, а признав изначальную, уродливую шероховатость всего.

Элиас понял, что рассматривать  Боль — не как урок, а  просто  как незалакированный факт, то не сумеешь достичь катарсиса. Будет только очередной сброс до болезненной, бессмысленной изнанки реальности. Выживание после этого — не духовный рост, а попытка сборки из обломков без гарантий и высшего предназначения.
И он просто начал жизнь с чистого листа.