Свободу Пуху!

Поросёнок Пиглет, родом из мексиканского Монтеррея, приехал в Штаты «поработать и подняться», а вместо этого поднялся на скамью подсудимых за то, что забыл подать декларацию о доходах от продажи своих знаменитых «Хрюляльных» пончиков. Судья, большой любитель пончиков, но ещё больший любитель налогов, приговорил Пиглета к трём годам строгого режима и отправил отбывать срок в одну из тех самых американских тюрем, что стоят посреди кукурузных полей Огайо.
Камера была узкой, как улыбка Пиглета и холодной, как медвежий взгляд, встретивший поросёнка при входе. На нижней койке нар сидел огромный медведь в синей робе, с вышитой надписью «СевМедПутьСтрой». Медведь похрустывал суставами лап, сжатыми в кулаки, и бормотал: «Всё тлен, кроме мёда и вискаря». Пиглет вздрогнул так, что его розовые уши звякнули о решётку.
— Добро пожаловать в санаторий, товарищ! — прогудел медведь. — Меня зовут Пух. Оле Пух, боксёр в категории от 40 градусов и до 125 килограмм. Повязали за контрабанду: вывозил запчасти для пчелиных ульев. Пчёлы, понимаешь, у нас в России тоже летают, ульи нужны.
Пиглет пискнул что-то несмелое про «Ола, Оле и приятно познакомиться». Оле Пух хмыкнул: — Перестань пищать, это не наш метод. Нас ждут великие дела!
На следующее утро, едва тюремный громкоговоритель проорал «Подъём, свиньи и прочая живность!», Оле Пух выкатил из-под кровати банку с мёдом и бочонок виски в двадцать галлонов, полученный от волчары-надзирателя в обмен на обещание научить того пить не пьянея — что, по словам медведя, умеют все русские с рождения.
— Правило первое, — сказал он, размазывая мёд по бутерброду из черствого хлеба, — слабая свинья плохо роет. А чтобы рыть хорошо, надо стать кабаном!
И начались тренировки. Утром — отжимания: «Раз-два-три-четыре-пять, выйду в Мексику опять!» В обед — бег по кругу: «Бежит по кругу наш отряд, не догонит нас инфаркт!» Вечером — качаем пресс: «Качаем пресс, снимаем стресс!»
Оле Пух сидел на нарах, попивал виски, цитировал Чехова: «В медведе должно быть все прекрасно: и мед, и виски, и душа, и мысли» и пел что-то ритмичное. Пиглет подпевал, задыхаясь: «Американ бой, американ джой, Американ бой фор ол из тайм»
Каждый вечер, когда огни тюремных башен тухли, Оле Пух тихо объяснял: «Копаем мы не просто так, а по науке. Закон Ньютона: равномерное и прямолинейное движение приводит в Мексику». И ласковым пинком отправлял Пиглета под койку, где за бочонком пряталась узкая трещина — будущий тоннель.
Прошли месяцы. Пиглет заматерел и стал твёрже высохшей кукурузной каши. Однажды ночью он просунул голову в тоннель, потом плечи, потом — о чудо! — пролез целиком, как последняя капля мёда из банки. Оле Пух попытался пролезть следом, но застрял. Тяжело вздохнув под скрип тоннеля, он сказал: «Ты, брат, стал кабаном, а я всё ещё медведь. Медведь в тюрьме — это как рояль в малолитражке: не понятно, как попал внутрь, и не ясно, как достать наружу».
Пиглет хотел вернуться, но Оле Пух шепнул: «Беги! Помни: свобода — это когда можно пить виски и есть мёд без разрешения волка». Пиглет исчез в ночи, а Оле Пух, смахнул скупую слезу, заделал отверстие старым свитером, присел на нары и задумался. «Значит, буду худеть. Диета "Тоска тюремная": три ложки мёда, три литра философии и медитировать в спячке»
А через год на тюремном дворе появилась надпись на русском: «Свобода — это когда тоннель шире медведя!»
Пиглет же, между прочим, открыл в Мексике консерваторию и разбогател на консервах от колумбийских поставщиков, с доставкой в Штаты через систему тоннелей, рытью которых он обучил всех своих мексиканских родственников.
Мораль, если она кому-нибудь нужна:
Медведь, оставшийся за решёткой, всё равно свободен. Свобода начинается там, где кончается страх, а страх исчезает когда виден свет в конце тоннеля!