Гл. 16. История Фриды

В голове был полный хаос, из-за высокой температуры она с трудом различала тонкую границу между сном и реальностью. Эхом доносился разговор отца и кого-то еще... Наверное, это был врач... Слова разобрать она не могла, но очень хотела, чтобы ей, наконец, помогли, и этот удушающий жар ушел из ее тела.
Черная тень лежала на груди, крепко обнимая, и что-то бормотала себе под нос, София хотела сбросить ее, но руки не двигались, все тело не двигалось, даже просто думать было невероятно больно. Темнота, застилала ей глаза, темнота становилась все плотнее и плотнее, даже силуэты комнаты стали неразличимы, медленно, но она начинала понимать свое положение.
“Я умираю”.
Как только мысль достигла ее, то сразу же, будто звук колокола от удара, дрожью разошлась по всему ее телу и была принята, как совершенная истина.
“Я умру”.
Уже вторая волна, дрожащего чувства принятия и смирения разошлась по телу, дальше она уже не боялась, смирение пришло к ней быстро, почти сразу. Она уже давно предчувствовала свой конец и сейчас нужно было лишь принять неизбежное. Черная тень все бормотала что-то, звук ее слов напоминал колыбельную, он убаюкивал ее. Девочка знала, что скорее всего, если заснет сейчас, то не проснется уже больше никогда. Боль уйдет, отступит и все страдания сразу прекратятся, но, несмотря на неотвратимость смерти, она тянула, неосознанно желая продлить мучительные мгновения жизни.
София что будет после ее смерти: тело вымоют горничные, они же оденут ее в белые одежды... Она представила себе это платье, которое сейчас уже шьют на заказ в дорогущем ателье, кружевное с бесчисленными оборками, как сейчас модно, в ушах будут сережки из жемчуга, на шее колье из горного хрусталя, тоже недавно вошедшего в моду ... На ногах... Скорее всего туфли из “Мадлен”, они будут белыми, усыпанные горным хрусталем, ведь ее семья может позволить себе такое расточительство… Прическа... Вряд ли горничные будут слишком возиться с волосами, ведь лица-мертвецов закрывают плотной вуалью, возможно, волосы будут аккуратно распущены или заплетут в косы по бокам... Да, как-то так все и будет.
А потом ее ждет... Склеп? Не сразу, перед этим немного прощаний, молитв, жалоб, сплетен, а вот после... Она видела это сооружение только издалека, темный, сырой и очень одинокий. Даже ветерок не всегда доходил до него из-за того, что склеп был полностью огорожен деревьями и розовыми кустами.
София мысленно вздохнула, будущее, где ее положат в один из многочисленных саркофагов и задвинут каменную крышку, очевидно удручало. Ей придется лежать там, рядом с матерью, которую она совершенно не помнит, рядом с многочисленными родственниками, которые не нравились ей даже по портретам... А что с ее картиной? Ее готовили для принца, это был брачный портрет, а куда его денут теперь? Повесят в галерею? Или отец просто запрет его в каком-то шкафу?
Если бы она знала, то заранее просто бы разорвала его, разрезала, сожгла бы... Неужели ее запомнят такой? Ведь там совсем не она. Не она та напыщенная девочка с восковым лицом! И не ее это огромном роскошном платье с тугим корсетом. Там совсем не она.
“Я тебя не оставлю”.
Она услышала знакомый и печальный голос у себя в голове, она знала, что он принадлежал тени.
“Тебя нет, тебя нет, ты просто…моя мечта о настоящей семье, о друге...”
У нее защипали глаза, но слезы так и не появились, жар сразу высушил их. Софии было очень плохо, ей хотелось, чтобы мучения, наконец, прекратились, но тело продолжало бороться, оно хотело жить. Девочка начала мычать, метаться по кровати, надеясь стряхнуть тяжелую тень, но та лишь сильнее обняла ее и сдавила грудную клетку, София почувствовала, что задыхается и начала кашлять.
“Я тебя не оставлю, я всегда буду рядом”.
Вдруг кто-то грубо повернул ее голову, открыл рот и влил какую-то жидкость, София пыталась сопротивляться, но сил у нее не было. Горькая жидкость обожгла горло, вскоре, кашель прекратился и давление на грудь ослабло, у нее начали слипаться глаза, София начинала засыпать, но, то ли необычный, незнакомый звук практически бесшумных шагов или особенный запах прохлады и свежести удержали ее на границе сна.
Мутное, белое пятно подошло к ней и положило руку на лоб, приятное и прохладное прикосновение будто ослабило хватку тени, девушка немного расслабилась и слегка подвинула голову, чтобы продлить контакт с этим чувством прохлады. Сил больше не было, и София не заметила, как уснула.

Абеляр вышел на задний двор, где его уже ждала карета и юный паладин в одеянии ученика, серые одежды с серым воротом, у самого Абеляра одежды были совершенно белые, даже накидка, защищающая от ветра, только тонкое золотое кольцо на большом пальце левой руки скромно поблескивало и подчеркивало ранг его носителя.
- Ждал долго, Дариус?
- Совершенно нет, учитель.
- Хорошо...
Абеляр тщательно осмотрел юношу: простое и доброе лицо, легкая, скромная улыбка, невинный и доверчивый взгляд... От наглого и грубоватого парня, с которым он говорил вчера не осталось и следа. Абеляр еще раз убедился, что не просто так выделил юношу: его руки были неуверенно сомкнуты на животе, будто он не знал, куда их деть, появилась сутулость, даже походка стала медленнее и осторожнее.
“Такой юноша быстро сыщет доверие слуг, особенно женщин, и выведает слухи, а охрана не усмотрит в нем угрозы... И для этого ему потребовалось меньше одного дня. Очень хорошо”.
Будто случайно Абеляр вынул из кармана платок и уронил его, а потом машинально стал наклоняться за ним.
- Учитель, не стоит.
Торопливым, неуверенным шагом Дариус подбежал к жрецу и поднял платок, чуть улыбнулся и достал из кармана свой собственный.
- Пожалуйста, воспользуйтесь моим, учитель. Обещаю я верну ваш платок позже, когда смогу постирать его.
Жрец сдержал довольную улыбку, потом, проигнорировав протянутый ему платок, он схватил паладина сначала за кисть, а потом другой рукой прикоснулся к мышцам на предплечье.
- Почему не стал использовать заклинание трансформации? Оно ведь по силам тебе. Твоя мускулатура может вызвать подозрения.
Невинная улыбка не дрогнула, Дариус лишь слегка наклонил голову.
- Заклинание нужно постоянно поддерживать и делать перерывы, чтобы деформация не стала необратимой. Мы не уверены сколько пробудем в поместье и какие действия придется предпринять. Если это простая проверка, то принятых мер будет достаточно, если потребуются дополнительные действия, то полный запас маны будет полезнее, чем простая перестраховка.
“Вполне, логично…”
 Абеляр отпустил Дариуса, принял платок и, не глядя, положил ее в карман, а затем быстро пошел к карете. Ученик тут же опередил его и неловко открыл перед ним дверцу. Жрец снова внимательно посмотрел на него.
- Чуть переигрываешь... Служи, но не раболепствуй, если косо посмотрят, то просто наивно улыбнись. Улыбка сильная сторона моего ученика Розалинда.
- Спасибо за наставления... Но, учитель, разве это не женское имя?
Абеляр проигнорировал вопрос и сел в карету, а затем дал команду карете ехать, магический двигатель послушно начал работу и транспорт двинулся в нужном направлении, к выезду из храма. Розалинд с трудом успел вскочить в карету и не испачкать одежды, чистота которых была обязательна для храмовников, когда он сел напротив учителя, то сразу же внимательно осмотрел свой подол и, убедившись в его чистоте, облегченно откинулся на спинку сидения. Ему сейчас очень хотелось съязвить или пошутить, но тогда его тут же вернули бы обратно в храм, ведь он без разрешения отойдет от роли. А еще хуже, если Абеляр разочаруется в нем, и перестанет обращать внимание.
Среди высших храмовников было нормально примечать талантливых учеников и брать их под свое крыло, делая их личными учениками и надежными помощниками. Для ученика это было престижно, значительно ускоряло процесс обучения, продвижения по карьерной лестнице, а также наделяло некоторыми привилегиями, но… все эти блага можно было легко потерять из-за одной-единственной ошибки, было достаточно только проявить невнимательность, несдержанность, или просто потерять доверие из-за простой неудачи, чтобы покровитель тут же разочаровался в тебе.
Прямо сейчас у него экзамен, он начался, как только его взгляд встретился со взглядом Верховного жреца, если сейчас он разрешает называть его “учитель”, то не факт, что эти отношения продолжаться после, если он провалит свою часть задания.
“Я не могу позволить себе облажаться... Розалинд, Розалинд, мое имя Розалинд”.
Чтобы отвлечься Дариус-Розалинд посмотрел в окно и, пускай, он давно не покидал стен храма, он понимал, что через город им точно ехать не требуется, это никак не сокращает путь. Да, и вообще, белые жрецы старались избегать городов с их соблазнами и тревогами.
Дариус был в недоумении, но Розалинд лишь спокойно посмотрел на учителя, ожидая от него ответа, который он так и не получил. Тогда ему просто пришлось смириться и наблюдать за развитием событий. Прошло время, они подъехали к какой-то пекарне, а Абеляр не разомкнул и рта. Розалинд так же молчал и смотрел в окно, любуясь улицами Золотой розы, столицу Королевства Роз.
Было совсем рано, мощеные улицы пустовали, но в маленьких домиках уже начинала просыпаться жизнь. Жизнь, полная простых радостей и тревог, от которой отказываются белые, высшие храмовники, а те, кто не может, идет в чёрное жречество или вовсе сходят с этого пути или даже не начинают его. Вопрос, с которым сталкиваются все жрецы в своем финале, когда начинают давать оценку прожитой жизни – стоило ли оно того?
- Розалинд.
Дариус чуть было не вздрогнул, но все же сумел сдержать удивление. Перед ним теперь сидел лим с короткими черными волосами в черном одеянии и серебряным кольцом на большом. Розалинд слегка улыбнулся и его одежды тут же стали совершенно черными, кожа стала смуглее, а волосы чуть отросли и потемнели. Он еле слышно вздохнул, осанка его стала увереннее, подбородок поднялся чуть выше, а взгляд стал холоднее, а слабый синий огонек в зрачке совсем погас.
- Спасибо, что подождали, учитель.
Он встал и открыл дверь экипажа, вышел сначала сам и потом помог выйти Абеляру. Им навстречу спешила пышная и румяная женщина-лим.
- Ааа, господин Джерой! Приехали навестить дочь? Не балуйте вы ее визитами, не балуете! А кто этот молодой храмовник? Ваш ученик?
- Здравствуй, Кони. Ты очень проницательна, это Дин, он только недавно принял сан, сейчас он осваивается под моим началом.
- Хмм... Будете заходить внутрь или сядете на улице?
- Сюда, если возможно, Кони. Погода очень хорошая, а воздух так свеж.
Милая женщина улыбнулась и указала на летнюю террасу,
- Располагайтесь, господа. Вам как обычно, да? А господину Дину?
- Я буду тоже, что и учитель, спасибо вам, Кони.
Женщина довольно улыбнулась.
- Ой, какой вежливый. Располагайтесь, располагайтесь, сейчас все будет.
Дариус, который теперь был Дином, снял два стула со столиков, достал платок (он всегда носил несколько с собой) и протер стол, а потом предложил место учителю и, когда тот сел, присел сам.
Вскоре к ним пришла молодая девушка, явно дочь Кони, и поставила на стол поднос с ароматным чаем и горячими, только из печи, булочками с сахаром. Что-то в ее взгляде было особенное, когда она смотрела на молодого храмовника, но тот никак не ответил на этот взгляд, немного расстроенная девушка быстро ушла.
- Мог быть потеплее, когда благодарил ее.
- Зачем? Это лишь прикрытие и незачем давать надежду. Простите, но в сердце душа, подарок Богини, и нельзя относиться к ней легкомысленно даже ради задания.
Абеляр взял чашку и с удовольствием сделал первый глоток чая за сегодня.
- Хаа... Ладно, забудь. Ешь. Это очень вкусно.
Дариус смотрел, как Абеляр укус за укусом съедает безусловно очень вкусное и свежее изделие мягкую сладкую булочку, его желудок заурчал, но он все еще сдерживался.
- Учитель... Разве нам можно? Ведь наши обеты строже...
Жрец с удовольствием доел булочку и сделал новый глоток чая, сейчас он чувствовал себя живым и уже не так злился, что ему пришлось встать на рассвете.
- В чем разница между служением и раболепием?
- В... Искренности? Когда мы отъезжали...
- Между сдержанностью и аскетизмом?
- А... Я...
Абеляр не планировал останавливаться.
- А между Богиней и храмом?
Здесь Дариус выдал себя, его мышцы напряглись, а глаза опасно сверкнули, он потерялся, на мгновение в нем проснулся гнев, и только ледяной взгляд Абеляра усмирил его.
- Учитель, я не знаю ответа. Простите
Богиня, вера… Для Дариуса были его единственным сокровищем, единственной причиной жить, лучом во тьме, за который он держался из последних сил. Когда-то лишь Она протянула ему руку помощи и с тех пор он не отпускал Ее. На мгновение он снова стал маленьким беззащитным сиротой только оказавшемся в монастырском приюте и совершенно ничего не знающим об этом мире.
- Ты упускаешь кое-что, тонкую грань, которую необходимо видеть белому храмовнику. Нельзя впадать в абсолютный фанатизм, ты не должен делать правила центром своей жизни. Поверь мне, Дариус, я видел очень многих храмовником, потерявших эту грань, впавших в строжащую аскезу, в полное поклонение. Они ушли в Белый город раньше положенного срока, только там они могли жить, полностью погрузившись в свои идеалы. Жизнь же обычного храмовника намного сложнее и, увы, в ней гораздо больше оттенков, чем белый цвет наших одежд… Легко быть добрым и правильным, когда ничто не требует от тебя другого, когда ни на что не можешь повлиять или изменить.
Абеляр пригубил своего чая и напряженно посмотрел на смущенного Дариуса, внимательно и тщательно, осмысляющего его речь сейчас.
- Вы... смущаете меня.
- Всегда помни, какой ценой Апостол принес мир на эти земли и какой ценой мы, храмовники, его удерживаем. На костях драконах, иноверцев, движение «несогласных»… Это подпоры нашего Храма.
Дариус замолчал, ему было сложно уследить за движением мысли Верховного жреца, но интуитивно, он понимал к чему ведет Абеляр.
- Богине не нужно доказывать свою веру, Ей не нужны все эти правила и обеты, Она их никогда и не требовала. Но… Храму ты должен доказать свою решимость, именно ему нужны правила и обеты. Никогда не забывай разницу и не скатывайся в абсолютную строгость к себе, особенно по таким мелочам. Поверь, ты сойдешь с ума без таких вот редких послаблений к себе.
Верховный жрец вздохнул и сменил тему. На сегодня этого будет достаточно, он понимал, что Дариус весь день будет обдумывать его слова. Он решил подвести краткий итог своего урока.
- Вопреки всему, вопреки даже самой себе - жизнь есть подарок, Ее подарок. Нужно видеть в ней ценность, а не жертвенный подвиг. И, конечно, всегда помнить, что в ней на самом деле множество оттенков и никто не ответит, что будет верным выбором.
Паладин застыл, слова Абеляра вскрыли старую опухоль и тут же залечили ее, ему стало легче. Он, наконец, понял, что пытались донести до него монахи, и почему были против, когда он истязал себя упражнениями и голоданием.
“Служение не всегда послушание. Благо не всегда добро, а боль может быть исцелением.
Теперь я понимаю эти слова из Писания...”
И все же... Он чувствовал сопротивление, он смутно понимал, что Абеляр ему намекает о кое-чем отталкивающим в значении жреца, то, что он сам не очень хочет раскрывать…
“Все не так просто”.
- Мы задержались. У тебя есть пять минут, чтобы прийти в себя и съесть этот роскошный завтрак. Это лучшее, что ты съешь минимум на за этот и будущий год. Уж поверь мне, таких возможностей не будет много.
 - Да, учитель.
Нерешительно, Дариус взял свежую, теплую булочку и осторожно сделал небольшой укус.
“Нет. Это самое вкусное, что я когда-либо ел в своей жизни. За всю свою жизнь”.