Гл. 21. История Фриды

“Он ушел ведомый лишь желанием и долгом, поверив всем сердцем в обещание, больше похожее на сон, чем на явь. Апостол гласил, что нет ничего выше и важнее, чем долг перед своей совесть, ибо это долг перед Богиней”.
Почему-то именно эти строки вспомнились Дариусу, когда он сидел в полутемной комнате, наедине с погибающем ребенком.
“Ее долг - это расставание с жизнью? Мой долг - это проконтролировать? Поэтому Марат был так осторожен со мной. Я действительно не готов. Я верен Богине, но не готов уверовать в храм”.
Обязанности храмовников не ограничивались одними молитвами и утешительными разговорами с родственниками умирающего. Именно храмовники отвечали за подтверждение завещаний, исполнения последней воли умирающего, совершения всех обрядов. Участвовали в организации и самих похорон, убеждались, что у семьи достаточно средств для проведения достойного погребения, если родственники нуждались в помощи, то храмовник помогал им из пожертвований. Они всячески помогали семье принять и подготовиться к переходу родственника в мир Богини.
Сейчас перед Дариусом лежал лишь ребенок, которому не в чем было каяться или что-то завещать, другие обязанности взял на себя его учитель. Он часами находился в комнате девочки, надеясь, что она хоть на миг сможет прийти в себя, хотя и последнего желания у нее, возможно, не было… Лишь изредка ему удавалось перекинуться парочкой слов с недружелюбной прислугой. Он мог бы попытаться сблизиться с ней, это была часть его задания, но…
Его твердая вера не допускала неуважительного отношения к переходу, он искренне старался облегчить страдания девочки, которая была всего на пять лет младше его самого. Он терпеливо ждал, надеясь, что зелье подействует, особое зелье, применяемое только в таких безнадежных случаях и изготавливавшееся только в самом храме. На короткий промежуток времени оно освобождало умирающего от боли, давало отдых, возвращало сознание, а затем снова отпускало в цепкие руки болезни уже навсегда, но никак нельзя было предсказать подействует ли оно наверняка.
Паладин нетерпеливо вздохнул, он чувствовал себя не на своем месте. И чувство это появилось гораздо раньше, чем он приехал сюда.
Дариус знал, что, когда девочка проснется у него будет только пару минут, чтобы поговорить с ней. В Зимнем монастыре их обучали вести подобные разговоры, когда он помогал черным жрецам, то внимательно следил и запоминал как они ведут беседу. Он понимал, как важно подчеркивать разницу умирающему между смертью и переходом. Смерть - это неизвестность, страх, а переход - лишь возвращение к Богине, к любящей и всегда ждущей тебя Богине, в этом не было ничего, кроме радости и благодати. На похоронах нельзя было громко скорбеть, как и веселиться, лишь тихое прощание с пожеланием счастливого пути, вот так нужно провожать, отпускать последователя Богини.
“И все же, где правда? Знал ли Апостол, что вера и политика так смешаются? Или он сам содействал этому?»
И тут же другой голос подхватывал.
“Поздно об этом думать. Я уже выбрал свой путь, отступать уже нельзя”.
Он бесшумно ходил по комнате, надеясь, что Абеляр все же решит навестить его, но при этом зная, что тот очень занят подготовкой сложного плана церемонии прощания и не стоит ждать его.
Паладин вздохнул, он снова начал рассматривать убранство комнаты, но кроме нелепого старинного зеркала, ничего не привлекало его внимания, вообще, здесь была довольно посредственная, случайная обстановка. Было видно, что герцог не обустраивал комнату под вкусы дочери, как это часто бывало у богатых аристократов.
“Абеляр говорил, что он очень строг с детьми... Его сын даже не приедет из Академии, чтобы попрощаться с сестрой”.
Дариусу было неуютно, холод, царившей в этой семье, пробирал его до костей. Он вспомнил простые и тесные комнаты монастырей, а потом казармы храма, пусть там и было только самое необходимое, но он никогда не чувствовал себя там таким одиноким и угнетенным.
“Неужели для них это норма?”
Он вспомнил лицо самого герцога де Нила, озадаченное и строгое, но нисколько не печальное или скорбящее. Этот нефелим выглядел так, будто кто-то давно потушил свет в его глазах и с тех пор, там нет ничего, кроме холода, равнодушия и скуки.
Дариусу хотелось впустить в комнату хоть немного света, а то нынешняя обстановка уж очень напоминала ему могилу. Он аккуратно отодвинул часть штор и залюбовался прекрасным розовым садом, который он приметил еще по пути к особняку.
- За ним находиться склеп, где лежат мои мама и младший брат, и все, кто носит и будет носить нашу фамилию.
Голос Софии был слабым и мягким, Дариус повернулся и увидел спокойное, умное лицо девочки, полностью осознающее свое положение. На ее лице можно было разглядеть сильнейшую усталость, изнеможение, но страха, самообмана или надежды в нем не было. Храмовник мысленно выдохнул - разговор не будет таким трудным, как он предполагал, мысленно он уже сообщил Абеляру о пробуждении Софии, на всякий случай, но обнадеживающего ответа он так и не получил.
“Я занят”.
Вот и все.
- Мне позвать твоего отца? – спросил Дариус, подходя к кровати.
- Нет... Нам нечего сказать друг другу. Только просьба... Передадите?
- Конечно, за этим я здесь.
- Портрет.
Дариус приподнял бровь, он никак не ожидал, такого начала просьбы.
- Я бы хотела, чтобы его уничтожили. Он мне не нравиться. Пусть лучше меня вовсе забудут, чем запомнят такой. Зря я вообще тогда решилась… Хаа…
Дариус медленно и осторожно подошел к кровати девочки, которая со своей стороны не отводила взгляда с его фигуры.
- Хмм... Я передам твое желание, но уверена, что хочешь лишить своих близких собственного изображения? Время жестко и стирает из нашей памяти образы тех, кто был нам дорог. Изображение помогает уменьшить боль утраты.
- Там не я... Не нужна такая память. Еще... Хотя нет, это все.
Храмовнику стало любопытно, пусть и бессмысленно, но ему стал интересен этот ребенок, так мужественно принявший свой переход... нет, смерть.
- Уверена, что у тебя нет других желаний? Просьб?
София печально ответила на его взгляд, на самом деле ей хотелось увидеть Леона и отца, она надеялась получить от них хоть толику сочувствия, любви… Хотя бы сейчас получить какое-нибудь доказательство, что для них она была не просто шахматной фигурой на доске, а частью семьи. Это то единственное, что ей так хотелось знать и что она так старалась заслужить от них. Глаза у нее увлажнились, и София повернула голову набок, чтобы две маленькие слезы скатились и бесшумно упали на подушку.
 - Я бы хотела знать... Хотела, чтобы отец и брат сказали, что любят меня, что будут скучать.
Она печально улыбнулась и пронзительно посмотрела на храмовника.
- Но, к сожалению, я увижу их ложь... Если бы мама была жива, то, наверное, все было иначе... Нет, поговорите со мной о чем-то еще. Это же последний разговор?
Она заметила, что храмовник отошел от кровати и внимательно изучает книги на ее столе. Улыбаясь, он повернул к ней голову и кивнул.
- Знаете, какая книга там меня больше всего напугала?
- Политическая история Единого континента? Ее объем воистину пугает.
София улыбнулась, и паладин удивился насколько эта улыбка была печальной и смиренной.
- Нет... История. История культа Трех. Обычай, особенно распространенный на крайних землях старого эльфийского королевства, когда в неурожайный год выбирали жертву из числа юношей и девушек только входящих в пору цветения. Всех детей сначала одевали в белое и вплетали в волосы колосья пшеницы, а после молитвы Трем их заставляли тянуть палочки или бросать кости, тот, кто вытягивал короткую или выбрасывал тройку, менял белые одежды на красные и всходил на костер. Я представляла себя таким ребенком... Гибнущим, непонятно за что...
Взгляд Софии потемнел, глаза будто наполнились темной водой и только слабый голубой огонек еще сражался с наступающей тьмой.
- Ценой одной жизни другие получали благополучие и процветание... Почему Старые боги требовали чужие жизни? Почему их отдавали так смиренно, пока не пришел Апостол?
Дариус чуть вздрогнул.
“А изменилось ли что-то на самом деле?”
Он видел, что действие зелья ослабевало и болезнь возвращалась к девочке. Чувство неправильности происходящего, страха подступило к его горлу, он не понимал почему это происходит только сейчас, почему не раньше, не в монастыре, когда у учителей на все были ответы, когда он никогда не был один на один с… Дариус с трудом подавил это чувство и взял себя в руки, он вспомнил, что должен играть роль, роль...
“Всю жизнь?”
- Богам нужно отдавать то, что действительно имеет цену. Это ни золото, ни вино... Только жизнь и кровь имеют настоящую ценность. В какой-то мере мы приносим Богини такую же жертву, просто она не требует крови.
София молчала, и храмовник решил, что она снова погрузилась в небытие. Он отошел от рабочего стола девочки и думал вернуться к созерцанию розового сада, чьи прекрасные лепестки скрывали за собой смерть.
 “Нужно успокоиться, голова должна быть ясной и холодной”
- Я хочу принести клятву... Если бы было возможно, то я не хотела бы не быть погребенной в склепе. Я хочу умереть, где угодно, но не там или здесь. Пусть Богиня примет мою жертву, а если я получу желаемое, то отдам ей свою жизнь.
Храмовник похолодел, сейчас ему очень хотелось, чтобы рядом был Абеляр и сказал ему, что делать, ведь отказать в клятве по кодексу и совести он не мог, но и принимать ее от дочери герцога было бы ошибкой... Всем нутром он чувствовал, что совершает ошибку...
- Ахх...
“Когда не знаешь, что делать, то делай по правилам”.
Про себя он повторил слова одной из монахинь монастыря Весны, подошел к Софии и взял ее холодную руку в свою.
- София де Нил, желаешь ли ты просить Богиню о чуде?
- Желаю.
- Чем ты сможешь отплатить Богине за ее милость?
- Лишь своей жизнь.
- Клянешься ли ты в этом?
- Клянусь.
Дариус почувствовал, как она слегка сжала его руку, а потом глаза ее закрылись, а голова чуть наклонилась - девочка уснула... Но не умерла. Сердце храмовника стучало громче, чем настенные часы, он сомневался в правильности своего решения.   
“Учитель разочаруется в нас”
“Богиня... Забери ее в лучший мир. Молю!”
На самом деле такую клятву приносили многие на смертном одре, и храмовники, в том числе паладины, не могли отказать в ней умирающему, клятву давали всегда лишь наедине со служителем и очень редко кому она на самом деле помогала. Даже сами храмовники признавали, что это упование лишь продлевает и усугубляет страдания больного и желали ее вовсе отменить еще во времена жизни Апостола, но...
“Это строгое правило”.
Так этот нелюбимый всеми храмовниками долг и продолжил свою жизнь, но Дариус уже понял, что храмовники иногда “отменяют” чудеса Богини. Его руки похолодели и на ладонях появился холодный и липкий пот.
“Мы не святые, но мы защищаем... Мы защищаем Ее. Это главное”.
“Уверен? Как Богине поможет смерть этого ребенка?”
“Мне нужно быстрее во всем признаться учителю”.
Дариус позвал горничных, приставленных присматривать за больной и отправился на поиски своего наставника в этом огромном особняке.
“Или не стоит беспокоить его этим... Девочка вряд ли выживет”.
У него закружилась голова и к горлу подступила тошнота, он остановился и оперся о стену, чтобы отдышаться: противоречия подступили к горлу. На одной чаще весов была его любовь и вера, а на другой карьера, уважение наставника и оправдание его ожиданий, подтверждение собственной исключительности. Сейчас он почувствовал, что слишком молод, неопытен, наивен.
“Если... Если я хочу доказать свою полезность... То она должна умереть. Но зачем это Ей?”