Пролог

РИНО, НЕВАДА. 16 ИЮНЯ 1990 ГОДА

А затем меня настигла реальность.

И в этот момент я почувствовал, будто нас убаюкали ложным чувством безопасности, чтобы заманить потом в ловушку, расставленную для любой группы, которая не смотрела, куда идет. Этот день ощущался как кульминация негласного заговора против нас, развивавшегося с тех пор, как мы помогли появиться целой сцене в 1980 году, где хэви-метал и связанный с ним образ жизни воспринимались с подозрением, считались даже опасными, причём опасными до такой степени, что некоторые активисты объявили охоту на всю культуру. В тот момент мне пришло в голову, что мы просто стали козлами отпущения.

Нам оказывали воодушевляющую поддержку перед предстоящим испытанием. Я видел искренность в глазах фанатов, стоявших вдоль улиц перед зданием суда. Они хотели, чтобы мы выиграли это дело — в судебных документах утверждалось, что двое их соотечественников, двое фанатов Judas Priest, застрелились, и что причиной тому стала наша музыка.

Но, тем не менее, нам всё ещё казалось, что США, страна, которая приняла нас с распростертыми объятиями ещё в 1977 году, похоже, пыталась положить конец нашей карьере.

Как бы я ни был растерян, вид всех этих страдающих, отчаявшихся лиц, когда я выходил из такси у подножия ступеней здания суда в Рино, все эти люди, скандирующие: «Priest! Priest! Priest!», словно только что погас свет, предваряющий очередное наше выступление, всё это вызывало у меня то же чувство, которое я испытывал каждый раз, выходя на сцену.

Это было невероятное чувство неуязвимости, возникавшее тогда, когда ты принадлежишь к сплоченной группе. Всякий раз, когда я его испытывал, я переставал быть маленьким Кеном Даунингом из «Тисового дерева» [Поместье «Тисовое дерево» (Tamebridge and Yew Tree Estate) — жилой район Уолсолла и Вест-Бромвича в графстве Уэст-Мидлендс, Англия – прим. пер.]. Я больше не был тем самым застенчивым и замкнутым мальчуганом с пластмассовым портфелем и в дырявых ботинках, вместо него я превращался в КК — самоуверенного гитариста лучшей хэви-метал группы, и мои друзья были со мной.

Наполненный адреналином, поднимавшийся по ступенькам и смотрящий на Роба Хэлфорда, идущего рядом со мной, глаза которого были устремлены вперёд, смотрящий на его тонкую челюсть, я вдруг подумал: «Да всё у нас будет хорошо!».

Когда нас препроводили в зал суда, все снова изменилось. В тот момент, когда большая деревянная дверь закрылась за нами, казалось, мы просто вошли в пустоту. Чувство потери и печали было таким же ощутимым, как ком, застрявший в горле. Я никогда не испытывал такой внезапной смены настроения. Я больше не слышал скандирующих голосов. Их сила исчезла, и как группа мы почувствовали себя более уязвимыми.

Звук моего учащенного сердцебиения заглушил все остальное, когда секретарь встал, чтобы впервые обратиться к суду. Независимо от того, насколько я был уверен в том, что мы сделали, и, что более важно, в том, чего мы не сделали, в одно мгновение я снова почувствовал себя маленьким мальчиком по имени Кен, в этом до боли знакомом положении, ожидая чего-то плохого, что надвигается на меня.