Heavy Duty глава 1

Когда мне несколько раз за последние годы предлагали написать автобиографию, я думал, что фактором, который всегда меня от этого останавливал, было то, что я не понимал, а готов ли я быть по-настоящему честным в отношении того, как складывалась моя невероятная карьера за сорок с лишним лет, проведенных в Judas Priest.

Со стороны люди, фанаты, всегда думают: «Быть в Judas Priest, должно быть, было потрясающе. Они гастролировали по миру, играли музыку. У них были деньги, у них были девушки — это идеальная жизнь».

Какое-то время это действительно была идеальная жизнь.

Но, как и всё в этом мире, далеко не всё идёт идеально день за днём. Если бы это было так, всё стало бы скучным и предсказуемым — а это, знаете ли, два прилагательных, ради которых я и пришёл в группу, чтобы избежать необходимости с ними сталкиваться.

В последние годы я понял, что, даже если человек уходит от чего-то, чтобы сохранить нужное впечатление, не сбрасывать маску, причём делает это по причинам, которые казались правильными в нужный момент, иногда необходимость быть честным и откровенным в отношении определённых событий справедливо не только по отношению к фанатам, но и ко всем тем, кто, так или иначе, связан с группой. Мне кажется, что в этом случае всё начинается с чистого листа, и это лучше, чем когда что-то остаётся недосказанным, неполным и расплывчатым.

А когда я ушёл из Judas Priest, многое, безусловно, осталось недосказанным, неполным и расплывчатым.

Итак, учитывая все вышесказанное, я передумал писать о своей жизни по причинам, которые, как мне кажется, отвечают интересам всех — всех людей, которые обсуждаются и упоминаются, — это люди, общение с которыми я очень ценю, и ценить буду ещё долго. Даже после написания этой книги.

Ничто никогда не сможет обесценить мое время в Judas Priest. Но для меня важно, чтобы все факты, как я их вижу, были изложены так, чтобы фанаты могли смеяться над ними, плакать, стискивать зубы от разочарования… и, конечно же, пойти и купить новые альбомы Judas Priest после прочтения.

Поэтому все, что я написал в этой книге, — это либо то, как я сам это помню, либо мое мнение о событиях, которые я пережил. Очевидно, я не все помню; многие из этих событий произошли очень давно. Но, пройдя через увлекательный процесс перебора своих воспоминаний за более чем пять десятилетий, я понял, что есть аспекты моей жизни, о которых я никогда раньше не задумывался.

Эта запоздалая реакция — не хорошо и не плохо. Это просто жизнь, и та перспектива, которую она дает. Но в целом, предаться воспоминаниям мне определённо понравилось.

Когда я только начал думать о том, чтобы написать о своей жизни в Judas Priest и вне её, пытаясь определить и расставить приоритеты во всем, что я хотел сказать и донести, меня не покидало ощущение, что воспитание человека формирует всё, что происходит с ним потом.

Всё.

В моём случае это особенно верно — до такой степени, что иногда кажется, будто я всю жизнь пытался убежать от того, откуда я родом и кто я есть. Что бы я ни делал — и это относилось даже к самым захватывающим моментам на пике карьеры Judas Priest в конце 80-х — я всё ещё ловлю себя на том, что думаю или принимаю подсознательные решения так, как будто я всё ещё маленький Кен из муниципального жилого комплекса в Блэк-Кантри в Мидлендсе. Тот самый Кеннет в дырявых ботинках, а не КК из Judas Priest.

Иногда это хорошо: мое воспитание многому научило меня, например, тому, как не следует жить. Но это может иметь и негативный момент: в нескольких случаях я, возможно, сдерживал себя или непреднамеренно отталкивал близких мне людей.
Если вам посчастливилось иметь стабильную, любящую семью, это замечательно. Чисто теоретически вы обеспечены на всю жизнь. Но когда вы растете в сложной семейной обстановке, то поверьте, это оставляет неизгладимые шрамы. Эти шрамы, хотя и немного поблекли, все еще там — и по сей день я иногда их чувствую, несмотря на весьма захватывающую жизнь, которую я вел. Теперь я знаю, что они никогда полностью не заживут; и это с учётом того, что у них было время это сделать.

То, что я родился именно в это время, там – в 1951 году, в самом сердце Блэк-Кантри [промышленный район в Уэст-Мидлендсе, Англия, неподалёку от Бирмингема – прим.пер.], в самом центре Великобритании, когда Англия еще только приходила в себя после Второй мировой войны, — означало, что повседневная жизнь с самого начала была тяжелой. Всё в жизни в индустриальном сердце Англии было борьбой: некоторые продукты питания и предметы первой необходимости все еще были в дефиците, а уровень жилья был, мягко говоря, примитивным. Для большинства людей все сводилось к элементарному выживанию.

А потом была моя семья. Это отдельная история.

В те времена люди, казалось, заводили детей гораздо раньше. Моей маме было всего семнадцать лет, когда на свет появилась моя старшая сестра Маргарет, которая всего на год старше меня. Она была еще ребенком, жила с родителями в старом рядном доме (здания, соединенные друг с другом с обоих концов) в районе Вест-Бромвича с туалетами на улице и без отопления.

Когда появилась Маргарет, моя мать и мой отец, который был на шесть лет её старше, переехали жить к его матери в небольшой и очень старый двухквартирный дом в Хиллтопе, пригороде Западного Бромвича. Там горизонт, если его вообще можно было увидеть, был «заставлен» сталепрокатными заводами и литейными цехами, гнездившимся на плотном сером фоне. Фон этот, в свою очередь, формировался грязными, газообразными побочными продуктами деятельности этих заводов. Как вы можете себе представить, Хиллтоп был шумным, грубым, индустриальным «саундтреком» к нашей жизни. Это было такое место, которое со временем все соки из любого человека выжмет.

Примерно через полтора года после того, как они там поселились, родился я.
Затем, всего через несколько месяцев, брат моего отца, мой дядя Уилфред, постучал в дверь с плохими новостями для моей мамы.

«Ты здесь уже два года живёшь. Пора перебираться к матери».

Он хотел, чтобы мы как можно скорее съехали из этого дома. Честно говоря, он был довольно жёстким человеком. У него и его жены только что родился первый ребенок, моя кузина Кристин, но им негде было жить. В те времена люди заводили детей только так, но жилья не было — так уж было заведено. Что-то или кто-то должен был им уступить. И это сделали мы.

Не желая провоцировать крупную семейную ссору, мы переехали в дом бабушки моей матери. Переехали на некоторое время, которое, если мне не изменяет смутная память, долго не длилось. Это тоже был дом рядной застройки; и жизнь там тоже была довольно суровой, не в последнюю очередь потому, что именно здесь я узнал, что родители моей матери ненавидели моего отца.

Они считали его «плохим парнем» — то есть, тем человеком, которому (а) нельзя доверять и (б) который никогда ничего не добьется. И, оглядываясь назад, они были абсолютно правы, хотя я сам тогда мало что понимал во всём том, что они судачили.
Мне рассказывали, что он тогда всё время ездил в повозке, на лошади. Я точно не знаю, чем он занимался — может быть, что-то доставлял. Кто знает? В этом случае я ему поверю. К сожалению, сам факт того, что нужно работать, чтобы зарабатывать на жизнь, в списке приоритетов моего отца стоял на последнем месте. Хотя, судя по всему, какое-то время он всё же работал.

Как гласит история, мой отец, у которого было два брата, однажды работал вместе со своим младшим братом на одной из заводских градирен в Вест-Бромвиче. В те времена понятия охраны труда и техники безопасности не существовало; все сводилось к лестницам и веревкам — действительно опасная работа в любую погоду и за низкую плату.

Однажды мой отец взял выходной, чтобы поехать на ипподром, и в тот же день его младший брат попал в аварию и разбился насмерть, упав с градирни. Мой отец был опустошен. Думаю, он испытывал какое-то чувство вины выжившего. Но я также думаю, что он каким-то образом чувствовал, что скачки спасли ему жизнь. В каком-то смысле, я думаю, это стало для него своего рода утешением. Но это искаженное мышление дорого нам обошлось.

В отличие от многих родителей-тиранов, мой отец никогда не пил. На самом деле, я действительно не знаю такого момента, чтобы он когда-либо в жизни прикасался к алкоголю или сигаретам. Хорошо, что он не пил. Поверьте мне. Жить с ним и так было достаточно тяжело. Но у него были две серьезные проблемы, которые стали и нашими проблемами.

Во-первых, у него было странное сочетание ипохондрии и обсессивно-компульсивного расстройства. В совокупности эти характеристики очень сильно мешали нам жить — главным образом потому, что его паранойя не всегда была направлена на него самого. Вместо него самого страдали мы. Вторая проблема – его безудержная игромания, о которой я расскажу чуть позже.
 
Теперь я понимаю, что его ОКР носило несколько необычный характер, и, порой, выглядело всё как-то абсурдно. Например, когда я был ребенком, мой отец не хотел, чтобы мы с сестрой общались с другими детьми. Он всегда ужасно боялся, что мы чем-нибудь от них подхватим.

«Оставьте это в покое!» — постоянно повторял он. «Хватит! Вы не знаете, кто к этому прикасался».

Очевидно, соблюдение этого странного правила всегда было проблемой, особенно с учётом того факта, что когда мы были совсем маленькими и снова переехали в дом его родителей, в доме было чертовски много детей.

Был ещё такой момент, когда я, моя сестра Маргарет и моя кузина Кристин спали вместе на одной кровати. Я отчетливо помню это ощущение, когда мы лежим в ряд на кровати, которая всегда была покрыта армейскими одеялами с серийными номерами по верхнему краю. Это было неудобно, но у нас не было выбора. Двум семьям приходилось довольствоваться тем небольшим пространством, которое было, но мой отец всегда был одержим мыслью о том, что микробы других детей могут перескочить на нас.

Из тех смутных воспоминаний и обрывков информации, которую мне позже передавали, я понял, что — предполагаю, что создать больше жилой площади – мой отец каким-то образом переоборудовал сарай в дальнем углу сада своей матери. Я говорю, что это был «сарай», но, думаю, он был немного более внушительным. Это было довольно приличное строение, которое, возможно, когда-то было голубятней, а мой дедушка, возможно, в какой-то момент переделал его в мастерскую.

Он даже сделал ступеньки посередине, и, поднявшись наверх, можно было пройти налево или направо в отдельные комнаты. По сути, он создал еще одну часть дома, хотя и в пятнадцати метрах от самого дома, в конце сада. Мои смутные воспоминания говорят мне, что именно здесь мы проводили дни, когда я был совсем маленьким. А потом, ночью, мы все вместе шли в сад к дому моей бабушки, где и ложились все на ту самую кровать.

Несмотря на то, что мы спали в одной кровати, так близко, как только можно было, мой папа всё равно построил забор вокруг сарая в саду, чтобы не пускать туда мою кузину Кристин! Он сказал, что не хочет, чтобы мы чем-нибудь от неё подхватили. Ничего из этого не имело смысла. Но нам всё равно приходилось с этим мириться.
И это ещё не всё.

Рождество, тот самый день, который большинство детей вспоминает с радостью, наполнял меня ужасом. Я отчётливо помню, что нам никогда не доводилось разворачивать рождественские подарки. Что может быть более захватывающим для ребёнка, чем открывать подарки рождественским утром? Но мы никогда этого не делали. Наши подарки всегда приходили нераспакованными и заранее, что, на мой взгляд, полностью сводило на нет весь смысл праздничных эмоций. Мы просто спускались вниз рождественским утром, это могло быть любое утро, и какие бы подарки для нас ни были приготовлены, они просто лежали там на стуле. Не было никакого элемента неожиданности. Всё казалось таким пустым.

И опять же, причина заключалась в том, что из-за своих фобий он боялся, что мы каким-то образом заразимся какими-нибудь микробами, которые могли быть на оберточной бумаге! Все рождественские открытки с мишурой на лицевой стороне немедленно выбрасывались по той же нелепой причине — «Никогда не знаешь, кто к этому прикасался…».

Полагаю, он пытался нас защитить, но это было так жестоко — фактически лишить нас Рождества, хотя мы его и так почти не отмечали. Каждый раз, когда мы выходили из дома, всё было хуже некуда. Ещё до того, как мы переступали порог, он завязывал наши шнурки в какой-то странный, очень тугой узел, а затем полностью обрезал свободные шнурки, «потому что тогда наши шнурки не собирали бы чьи-нибудь харкотины с тротуара».

Каждый раз, когда мы ехали вместе в автобусе, он водил нас лягушачьим маршем по центральному проходу, держа нас в позах, как если бы на нас были смирительные рубашки, чтобы мы не могли дотянуться до поручней или перил. Если автобус резко дергался, мы иногда падали, потому что нам не за что было держаться. Честно говоря, наш отец самым странным образом усложнял нам жизнь. Даже несмотря на то, что я был еще ребенком, я уже прожил адскую жизнь.

Через пару лет, поскольку у них теперь было двое детей (и моя сестра Линда была на подходе), мои родители смогли попасть в муниципальный список на получение жилья. Как только вы попадаете в такой список, остается только ждать, пока освободится свободное жилье.

В конце концов, когда мне было около пяти лет,  нас выбрали для переезда в новый муниципальный дом на границе между Вест-Бромвичем и Уолсоллом, в так называемом жилом комплексе «Тисовое Дерево».

Этот новый жилой комплекс, построенный на рекультивированных сельскохозяйственных землях, представлял собой смесь двухквартирных домов и шести-, восьми- и двадцатиодноэтажных многоквартирных зданий. Хотя все это были «новые» дома, качество их строительства было очень низким. Они были выполнены в простом стиле начала 50-х годов, с алюминиевыми однослойными окнами толщиной 4 миллиметра, которые практически не обеспечивали теплоизоляцию. Отопления не было вообще, кроме открытого камина, поэтому большую часть времени было ужасно холодно. На полу не было ковров, только голый линолеум. Наверху был хотя бы туалет — чего я раньше никогда не видел. До этого момента в моей жизни туалеты всегда находились на улице. По крайней мере, я определённо поднимался по социальной лестнице вверх, и на том спасибо.

Моя юная жизнь вращалась вокруг «Тисового Дерева» и в основном проходила в его пределах. Редко возникала необходимость уезжать; всё было на месте. Для жилого комплекса это было, пожалуй, не так уж и плохо. Это было на окраине города, на новой территории — вдали от грязи, дыма и копоти более промышленных районов. Помню, там был канал и множество игровых площадок. Так что это было не так уж плохо по сравнению с некоторыми старыми, довоенными районами города.

Помимо нескольких магазинов и молодежного клуба, в пределах района находились две начальные и две средние школы. Когда я впервые пошел в начальную школу — так она называлась «Yew Tree School» — учителя, казалось, считали меня каким-то вундеркиндом. Я так и не понял, с чего это вдруг я удостоился такой чести!
«Кеннет, выйди сюда, к доске», — говорила учительница, попутно подзывая туда же двух самых умных девочек в классе. «Покажи классу, как хорошо ты переписываешь этот текст из Библии».

«Хорошо, мисс».

И мы сидели там, переписывая, казалось, бесконечные страницы текста из Библии, пока наши одноклассники на нас смотрели. До сих пор не знаю, в чем был смысл этого. Полагаю, это был какой-то тест на профессиональную пригодность.
Я тогда думал, что всё происходящее дома — это нормально, просто потому что мне не с чем было сравнить свою жизнь. Но со временем я осознал, что моя семья была очень сильно не такой, как остальные.

Оглядываясь назад, я понимаю, что в моей домашней жизни не хватало ключевых элементов: любви и позитивного родительского влияния. И хотя школа была своего рода убежищем от ужасной домашней обстановки, я не мог не приносить туда с собой большинство своих проблем.

Сейчас, оглядываясь назад, я думаю, что всегда держался на плаву в том возрасте, когда я был к этому не готов. Но именно мелочи постепенно разрушали меня, заставляя чувствовать себя ниже по сравнению с окружающими.

Например, как и в большинстве школ, существовала стандартная форма: брюки, пиджак, рубашка и галстук, а также портфель.

Но у меня никогда не было того, что мне положено.

В то время как у других детей мог быть кожаный портфель, мой никогда не был кожаным; у меня был дешевый пластиковый аналог. Когда дети вырастали из своих брюк и им покупали новые, мне новые не покупали никогда — мои штаны всегда были слишком короткими и часто были с дырками, как в моих ботинках. Это серьёзно калечит психику с юного возраста.

Потом был еще и позор бесплатных школьных обедов. В классе нужно было поднять руку в том случае, если ты хотел эти самые бесплатные обеды получать. Таким образом, ты фактически говорил во всеуслышание: «Я беден».

И из примерно сорока детей я всегда оказывался одним из двух или трех, кто поднимал руку. Мне было стыдно, что мне нужны были бесплатные обеды, и мне приходилось терпеть другие унижения на протяжении всей школы. Я знаю, это звучит как история из «Оливера Твиста», но я действительно был беспризорником, изо дня в день борющимся за выживание.

Именно тогда, между рубежом, когда мне исполнилось пять лет и поступлением в среднюю школу в одиннадцать лет, мне был нанесен настоящий непоправимый ущерб. В тот период моей жизни, когда мне больше всего нужна была забота и поддержка, я получил вместо них коктейль из дурного влияния, склонности к прогулам и отношение, граничащее с насилием. Мои родители никогда по-настоящему не ладили — это было очевидно. Между ними постоянно существовало напряжение, потому что всегда происходили какие-то ссоры, обычно из-за денег или чего-то подобного.

Как и следовало ожидать, моя мать и мой отец несколько раз расходились. Всякий раз, когда это случалось, мы ненадолго переезжали в дом её матери. Оставались мы там ровно до тех пор, пока она не возвращалась к нему или он каким-то образом её не уговаривал вновь к нему вернуться.

Затем, очень скоро, всё начиналось заново, и моя мать просто терпела и молчала, пока он был рядом. Дом превратился в чётко разграниченные зоны, где существовали две враждующие фракции. Отец занимал гостиную; мама, сестра и я в основном находились на кухне. Границы редко нарушались.

Однако вне дома моя мама, казалось, становилась совсем другой личностью. Когда мы ездили в Вест-Бромвич по субботам, я стояла и слушала, как она рассказывала подругам, которых встречала на улице, о том, как её оскорбляют дома: «Вы не поверите, что он сделал дальше…».

Она делала это очень оживлённо. Это была сторона её личности, с которой я не был знаком; я всегда видел её постоянно настороженной. Самое печальное было то, что, подслушивая их разговоры, мне казалось, что большинство этих женщин переживали нечто подобное дома.

Они многозначительно кивали, когда моя мать описывала последние выходки моего отца. Они одновременно сочувствовали и испытывали отвращение. А потом часто смотрели на меня, стоящего перед ними с моими ярко-голубыми глазами и шелковистыми светлыми волосами, и говорили: «Но посмотрите на него! Разве он не прекрасен?» — в то время как я застенчиво прятался за матерью. Полагаю, они хотели показать, как повезло моей матери, что в таких токсичных отношениях родился такой симпатичный мальчик, как я.

Как бы моей матери не повезло со мной, и как бы она ни старалась изо всех сил для своих детей в трудных обстоятельствах, она не всегда была рядом. Мне было около семи лет, когда у нее развилось необычное заболевание, называемое порфирией, своего рода наследственное нарушение обмена веществ, как мне говорили.

Симптомы заболевания были острыми и изнурительными, но при этом какими-то прерывистыми. Болезнь то усиливалась, то отступала, но при этом не ослабевало никогда. Когда мать была прикована к постели, то она ничего не могла делать. Она могла лежать в постели несколько дней. И вместо того, чтобы проявить к ней сочувствие и помочь, мой отец только ухудшал к ней отношение, потому что это означало, не дай бог, что ему придется делать то, что обычно делала по дому она, но в данный момент не могла делать.

Моя сестра Маргарет и я постоянно оказывались в центре событий, шатаясь изо дня в день туда и сюда. Был даже период в несколько месяцев, когда моя мама была настолько сильно ослаблена, что ей пришлось лечь в больницу. Я отчетливо помню, как отец сел с нами и сказал, что существует реальная вероятность того, что она никогда не вернется домой. Для меня, маленького мальчика, это было трудно осознать.

В то время худшие привычки отца, казалось, усугубились. Во-первых, он настаивал, чтобы мы с ним спали в одной кровати, крепко обнимая меня всю ночь. До сих пор мне это кажется очень странным для ребенка — хотя в его действиях никогда не было и намека на что-то предосудительное.

Тем не менее, кровать была ужасной: жирная и грязная, на нас были наброшены старые, пыльные пальто, чтобы согреться. Я боялся ложиться спать каждую ночь. До сих пор я не понимаю его мотивов. Мне хотелось бы думать, что, возможно, это был его способ показать, как сильно он страдает, но кто знает?

Как бы то ни было, контролирующее поведение продолжалось.

В зимние месяцы, перед сном, он заставлял меня и мою сестру гулять с ним по территории ЖК и возить нашу старую коляску. Мы ходили на разные строительные площадки, где рабочие оставляли кокс и уголь, которыми они топили печи в течение рабочего дня. Он стоял и наблюдал, как мы грузили эту грязную дрянь в коляску, а затем заставлял нас везти её домой к печке. Это был почти рабский труд.

Затем, в летние месяцы, он укладывал нас спать до смешного рано, в 6 вечера, когда ещё был дневной свет. Я просто смотрел в окно своей спальни, наблюдая за играющими детьми, и мечтал оказаться где-нибудь в другом месте. Когда мне разрешали выходить на солнце, я всегда страдал от сильной сенной лихорадки и других аллергий, особенно на клей, который был на пластырях Elastoplast, которые также известны как «липкие пластыри».

Вместо того чтобы проявить сочувствие, мой отец почему-то засовывал мне в нос нюхательный табак, заставлял меня лежать на спине на земле и смотреть на солнце! Он ужасно расстраивал нас своими странными привычками и фобиями.
А ещё была его вторая проблема: пристрастие к азартным играм.

Могу с уверенностью сказать, что не было большей причины для тех самых постоянных разногласий между ним и моей мамой, чем деньги. Поскольку после нашего переезда в «Тисовое Дерево» он больше не работал, жил он на муниципальные пособия. Но чтобы пополнить эту небольшую сумму, как только у него появлялась возможность, он вовлекал меня в свои планы.

Когда мне было семь или восемь лет, он таскал меня с собой на собачьи бега и даже на ипподромы по всей стране, где пытался, играя в азартные игры, поднять побольше денег на основе очередной выплаты, положенной ему по социальному обеспечению.

Мне казалось, что в определённые дни недели все собираются на собачьих бегах. Собачьи бега тогда, наверное, были бы сродни покупке лотерейного билета сейчас. Люди просто делали это, надеясь каким-то образом выиграть достаточно денег, чтобы изменить свою жизнь. Они ездили в Уилленхолл, Перри-Бар или Вулверхэмптон, всегда в тщетной надежде выиграть немного денег, чтобы свести концы с концами.

Как бы ни было популярно это развлечение, в будние дни на собачьих бегах в Мидлендсе не было никакой привлекательности. Даже я, восьми- или девятилетний ребенок, это прекрасно понимал. Почти нищие люди, большинство из которых сигареты изо рта не вынимали, осаждали букмекерские конторы на ипподроме с выражением абсолютного отчаяния в глазах. По выходным было немного лучше, потому что там были и другие дети. Нам не разрешали играть с ними, но, по крайней мере, было веселее. Для родителей это не имело значения. Они пытались поставить на победителя, победа которого на самом деле никак не изменила бы их жизнь. И много лет наш отец был одним из этих людей.

Все это было совершенно бессмысленно. Все те небольшие деньги, которые нам когда-либо доставались, мы проигрывали в азартные игры так же быстро, как и получали. Он так и не научился ничему — даже в тех редких случаях, когда ему везло. Он ставил на собаку, зарабатывал немного фунтов и клал деньги себе в карман. Но потом он ничего не мог с собой поделать; он не мог просто уйти, сесть со мной в автобус и поехать домой.

Вместо этого он становился одержим жадностью, снова играл в азартные игры и в итоге лишался вообще всего. Даже после того, как он тратил деньги на проезд домой, он всё равно пытался одолжить пару фунтов у незнакомца или спрашивал, не разделят ли они с ним пополам ставки на последнюю гонку. Это было безумие! Даже мне, в моём юном возрасте, казалось, что такой образ жизни абсолютно тупиковый, а ощутимые ежедневные последствия его азартных игр с каждым днём усиливали моё к нему неприятие.

Помимо собачьих бегов, методы моего отца по зарабатыванию денег обычно доходили до крайностей. Я помню, как мы проходили мили, буквально мили, вдоль канала от нашего дома — туда и обратно к дому его родителей — только чтобы получить карманные деньги, которые они нам давали, всего шесть пенсов или шиллинг.
Однако, как только мы выходили за дверь их дома, он тут же забирал деньги, обещая вернуть их в течение недели — чего он никогда не делал. Но пока у него было несколько шиллингов, чтобы сходить в букмекерскую контору в понедельник утром, у него была какая-то цель. А если денег не было, то всё было совсем плохо.

В итоге мы всегда хотели, чтобы у него были хоть какие-то деньги, просто чтобы его не было дома. Чем меньше он был с нами рядом, тем было лучше для всех нас.
Вторник был днём, когда мы получали семейное пособие — несколько шиллингов, необходимых, чтобы хоть как-то выжить всей семьёй. И, конечно же, постоянно возникали споры и ссоры, потому что вместо того, чтобы использовать деньги на нужды семьи, он хотел потратить их на азартные игры. Хуже того, моя мать прекрасно знала, что если она не позволит ему это, у него начнутся симптомы абстиненции, которые отразятся на всех нас.

Как и следовало ожидать, они ссорились из-за этого каждую неделю, и соседи , разумеется, слышали весь этот шум сквозь тонкие гипсокартонные листы. Я помню много случаев, когда нам приходилось вызывать полицию, чтобы разобраться со всем этим. Дошло до того, что у нас в доме никогда не было никаких украшений, которые моя мать могла бы поднять и бросить в него. Дом всегда был пуст; у нас даже не было часов!

В итоге результатом приспособления к зависимости моего отца стало то, что шкафы тоже часто были пусты. На семейном столе Даунингов не всегда была еда. К счастью для меня и моей сестры, у нас была возможность получать эти унизительные бесплатные школьные обеды. Без них я вообще сомневаюсь, что мы бы были живы.

В те редкие моменты, когда моей матери удавалось выкроить деньги из семейного пособия, она едва могла купить самую необходимую еду и оплатить счета, но денег никогда не хватало на одежду для нас. Поэтому мой отец постоянно приходил в отдел по семейным пособиям и жаловался на бедность. Он постоянно пытался выпросить ещё. Честно говоря, этого человека следовало бы арестовать за нецелевое использование тех денег, которые он присваивал себе.

Не раз он приходил в отделение за дополнительными деньгами, чтобы, якобы, купить нам обувь. Они там всегда верили его жалобам, отправляли ему деньги, а затем договаривались прийти домой, чтобы лично увидеть купленную обувь и посмотреть чеки.

Мой отец на самом деле обувь не покупал.

Вместо этого он придумал план, как подделать покупку и обмануть бюро по выплате пособий. Когда мы шли в город на Хай-стрит в Вест-Бромвиче — «Золотую милю», как её тогда называли из-за находящихся там магазинов, — он заставлял нас ждать у обувного магазина Tru-Form, который находился прямо напротив автобусной остановки Yew Tree Estate. Затем, всякий раз, когда кто-то выходил из магазина и бросал чек на тротуар, он заставлял нас его поднимать. Можете себе представить, какой стыд я испытывал? Было отвратительно копошиться на тротуаре среди окурков и жевательной резинки в поисках этих чеков.

А потом, когда приходили инспекторы, он заставлял нас как можно лучше чистить наши старые туфли и настаивал, что они совершенно новые. Если инспекторы спрашивали, он просто показывал им чеки, которые мы подбирали с тротуара, и говорил: «Видите, я же купил это…».

Это смотрелось действительно жалко и жутко. Он должен был любить нас и заботиться о нас. Вместо этого мы были всего лишь пешками в его игре.

А чтобы довести ситуацию до крайности, он разыгрывал бедняка перед нашими бабушкой и дедушкой и говорил: «У детей нет обуви», в надежде, что они купят нам все, что смогут, а у них и у самих денег было немного, ведь они и так еле сводили концы с концами. Чувства стыда у этого человека просто отсутствовало.

Несмотря на то, что мы постоянно были в школе с другими детьми, когда мы возвращались домой, нас никогда не выпускали из дома играть со сверстниками в нашем районе — опять же, чтобы мы не контактировали с микробами. Большую часть времени мы были пленниками.

Именно общение с другими детьми в школе постепенно заставило меня понять, что наша семья ненормальная. И когда я это понял, я не думаю, что это меня сильно расстроило; скорее, это было принятие того факта, что мы действительно живем в настоящем аду — и что я мало что могу с этим поделать.

Так у меня зародилась привычка на всю жизнь.

Родился я с этой чертой характера — умением терпеть и улыбаться, или нет, — но именно так я впоследствии справлялся с трудными жизненными ситуациями. Как бы я ни старался, я никогда не был злой, не становился тем, кто намеренно стремится к конфронтации или каким-то психологическим играм. Для меня путь наименьшего сопротивления был самым привлекательным — и если это означало саботаж или создание неудобств самому себе, то вопросов нет, пусть так и будет.