Heavy Duty глава 2

К тому времени, когда я перешёл в среднюю школу, я уже настолько был в шоке от  того, что у нас творилось дома, то только и думал о том, чтобы от этого всего сбежать Я понятия не имел, чем хочу заниматься в жизни; я просто знал, что должно в итоге быть что-то лучше, чем то, что у меня есть сейчас.

В средней школе Черчфилд я не был плохим учеником. Время не было потрачено впустую. Но я всегда держался где-то посередине, делая минимум необходимого, чтобы продвигаться вперёд по этому общественному конвейеру.

Полагаю, что в школе за меня уже решили, что я буду рабочим. И, чтобы окончательно это подчеркнуть, через два года они увеличили нам количество уроков по металлообработке и деревообработке, как бы признавая и уступая тому, что росли мы на фоне мрачного индустриального пейзажа. А при этом они ещё и увеличили количество уроков религиозного образования, одновременно, к моему ужасу, сократив количество уроков музыки и искусства — двух предметов, которые мне нравились больше всего.

Если меня в юности и интересовали какие-либо профессии, то, пожалуй, что-то связанное с искусством было бы самым очевидным выбором. В тринадцать лет я написал, как мне казалось, очень хороший портрет Вильгельма Завоевателя [Вильгельм I Завоеватель — герцог Нормандии с 1035 года, король Англии с 1066 года – прим. пер.] верхом на коне. Учитель был очень впечатлен.

«Хороший рисунок, Кеннет, — сказал он. — Что еще ты можешь нарисовать?».

«Не знаю. Предложите что-нибудь».

Затем учитель рисования попросил каждого из нас сделать плакат по технике безопасности для экологического проекта. Я сделал свой плакат на тему мусора. Над красочным изображением я написал: «Не выбрасывайте мусор из движущейся машины».

Самое забавное было то, что плакат представлял собой карикатурное изображение, на котором какой-то мужчина выбрасывает свою тещу из движущегося автомобиля! Другим людям это тоже показалось смешным; мой плакат был выдвинут на конкурс под эгидой мэрии Вест-Бромвича.

В целом, пусть даже и с несколькими невзрачными моментами, я всё равно пробивался вперёд в средней школе, так и по-настоящему не увлекшись предметами, которые меня интересовали, хотя, возможно, кого-то удивит тот факт, что я любил играть в хоккей на траве и шахматы за школьные команды.

В основном всё сводилось к тому, что я отчаянно хотел там не находиться — до такой степени, что часто в школе меня чисто физически не было. Я регулярно бросал сменную одежду в школьную сумку; это было все, что в этой сумке лежало.

Мои рыболовные снасти хранились в доме моего друга, который находился в нескольких милях от моего. Вместо того, чтобы идти в школу, я обычно ходил к другу, переодевался, брал рыболовные снасти и отправлялся на канал ловить рыбу, чем и занимался весь день. Потом, в три тридцать, я относил снасти к другу, шёл домой, переодевался и говорил маме, что был в школе. Думаю, она так и не узнала, что я там на самом деле не был.

Хотя я довольно часто прогуливал школу, последняя часть моего обучения в средней школе была значимой по ряду причин. Поскольку домашний мрак никуда исчезать даже и не думал, из-за того, что я стал старше, я стал проводить больше времени в доме моей бабушки в Вест-Бромвиче по выходным и праздникам, где, в разумных, конечно же, пределах, мне позволяли уходить гулять настолько, насколько мне хочется, и возвращаться домой я мог тоже по собственному графику.

Сначала я чередовал выходные с моей сестрой Маргарет. Но вскоре — потому что мой отец придирался ко мне, если хотел отомстить маме за что-нибудь — я стал ездить туда почти каждые выходные, чтобы отдохнуть.

Дом бабушки, если подумать, был до ужаса простым. Мне никогда не приходило в голову, что эта суровая, слегка сырая комната с облупившейся краской на потолке, была на самом деле когда-то спальней моей матери, где она выросла. Более того, она была практически в том же состоянии, в каком она ее оставила, когда уехала из отчего дома в семнадцать лет. Тогда как для меня это было просто место для сна. Место, где не было родительских ссор и всех тех идиотских правил, которых я вынужден был придерживаться.

Пребывание у бабушки не только возвращало меня в дым, грязь и пыль, без которых нельзя даже было помыслить промышленный центр Вест-Бромвича, но и являло собой манящий отблеск свободы.  Смотря на это теперь, с высоты прожитых лет, это было похоже на предохранительный клапан. Как и следовало ожидать, я ухватился за эту новообретенную возможность почуять свободу обеими руками.

Помимо непринужденной атмосферы в бабушкином доме, Вест-Бромвич, город, каким бы индустриальным он ни был, казался мне гораздо более захватывающим, чем тот жилой комплекс, где жила моя семья. В этих старых террасных домах было гораздо больше необычного, чем в той предсказуемой, коробчатой планировке современных жилых кварталов. Старые каменные дома представляли куда большую эстетическую привлекательность для любознательных подростков: укромные уголки, которые можно было исследовать, выброшенные вещи, которые можно было спасти.

При каждой возможности мы с друзьями бродили по заброшенным подвалам близлежащих террасных домов, устраивая всякие шалости, исследуя всё, что могли, пока темнота или далёкие крики родителей или бабушки с дедушкой поздней ночью не возвращали нас домой. Вот что мы делали, и мне это нравилось. Эти выходные и праздники запомнились как яркие мазки счастья на мрачном и депрессивном жизненном холсте.

Пока я был у бабушки, мы с несколькими друзьями, несмотря на то, что много времени проводили в городе, постепенно начали увлекаться музыкой. Мой лучший друг, очень общительный парень по имени Ник Боубэнкс, начал увлекаться той же музыкой примерно в то же время, что и я.

Ник всегда был немного хулиганом. Выросший в такой же неблагополучной семье, как и я, он, казалось, вымещал свою злость на окружающих, совершая случайные мелкие преступления — и всё это с озорной улыбкой. Я неизбежно становился соучастником его зловредных планов. Какое-то время мы считались двумя хулиганами. Вытворяли мы с Ником всякое. Он будил меня посреди ночи, стуча по окну подпоркой от бельевой веревки и крича: «Эй, Кен, слышь, ты там выходишь? Выходишь?»

Пока я возился с занавесками, он стоял такой, с широкой улыбкой на лице, пытаясь уговорить меня пойти с ним воровать одежду с бельевых веревок. Логика была такая: раз уж мы не можем позволить себе джинсы Levi's, почему бы не взять чьи-нибудь чужие? Идея казалась вполне разумной, и, когда их развешивали сушиться, они, надо признать, были легкой добычей. Нас ни разу не поймали!

У нас с Ником было несколько мелких неприятностей с законом. Какое-то время, правда, нам удавалось их избегать. Затем, спустя несколько месяцев, удача внезапно от нас отвернулась. Мы оказались в суде по делам несовершеннолетних, потому что нас обвинили в незаконном проникновении в местный регбийный клуб. Мы с Ником действительно были в этом регбийном клубе, где продавали алкоголь и всякие другие вещи, столь привлекательные для подростков. Это да, это было чистой правдой. Просто позже полиция задержала там другого нашего школьного друга, Иэна Хилла, и одного из его приятелей.

—  Кто из вас выбил дверь?

— Не мы, офицер. Это были Кенни Даунинг и Ники Боубэнкс.

Нас подставили, и я помню, какой ужасный стыд мне пришлось испытать в суде Уолсолла, находясь там вместе с мамой, потому что я был еще несовершеннолетним. Судья поставил нас всех четверых в неловкое положение, отчитал нас и приказал заплатить штраф по пять фунтов с каждого. Поверьте, по тем временам это были большие деньги, но нам дали отсрочку платежа.

Однако этот инцидент не остановил Ника. Год спустя он попал в исправительную колонию для несовершеннолетних за другое преступление.

Вот, как-то так. То ли это было связано с бунтарским окружением, то ли меня подсознательно или нет тянуло к компашкам, которые были либо «крутыми», либо обладали какой-то непокорностью.

Стоит сказать, что Beatles и Элвис Пресли меня никогда не интересовали; это были любимцы моей сестры. Мне нравился более жесткий имидж, и поэтому, когда кто-то появлялся на телевидении — как, например, Rolling Stones в 1964 году, — это было просто дико захватывающим зрелищем. Для меня они были суперкрутыми. Их грубый и жесткий, откровенно «уродливый» вид меня очень привлекал.

Песня Барри Макгуайра «Eve of Destruction» произвела на меня похожее впечатление. Это было блестяще! Я не помню, воспринимал ли я тогда ее в качестве песни протеста. Все, что я знал, это то, что все, что выглядело хоть немного бунтарски, было здорово — и заставляло меня думать: «Это лучшая вещь из когда-либо происходивших!».

Возможно, эта тяга к протесту идеально вписывалась в историю моей жизни в то время. До этого, хотя я и рисовална своей школьной сумке названия групп, которые мне казались крутыми — вроде The Troggs, Them или The Pretty Things (выходило нихрена не красиво), — мой музыкальный вкус никогда не базировался на чём-то конкретном. Думаю, меня привлекала сама идея этих групп, так сказать, концепт, причём гораздо больше, чем исполняемая ими музыка. Но с приближением 1966 года эти акценты начали смещаться, поскольку моя жажда музыки развивалась в соответствии с теми культурными переменами, которые происходили вокруг меня.

Помимо продуваемого ветрами молодежного клуба в Yew Tree, где я жил и где всё сводилось к прослушиванию музыки, вокруг развивалась своего рода местная «музыкальная сцена», предпосылки для роста которой положила популярность нескольких музыкальных стилей.

Казалось, что всё вот так вот взяло и началось; группы вдруг попёрли как грибы после дождя, отовсюду. Для молодого парня, недавно увлекшегося музыкой, всего вокруг было очень много. С одной стороны, «мотаунский» саунд был на пике популярности. С другой — блюз-рок тоже набирал обороты. На бумаге эти два понятия просто несовместимы. Или, может, это так кажется…

В те времена в Мидлендсе и его окрестностях музыкальная сцена вращалась вокруг нескольких заведений, которые называли «площадками», в пригородах, таких как Хэндсворт и Олд-Хилл. Предполагаю, что в довоенную и военную эпоху это были обычные танцевальные залы, ну и в любой выходной вечер на одной из этих старых, обветшалых площадок нередко выступали какая-нибудь соул-группа и блюзовая группа одновременно. Это гарантированно был отличный вечер.

Никто не обращал внимания на эклектичный характер этих вечеров, меньше всего мы с друзьями. На самом деле, это играло нам на руку, нашим подростковым гормональным всплескам. Для нас всё сводилось к двум вещам: во-первых, к музыке, и, во-вторых, к тому, чтобы познакомиться как можно с большим количеством девушек. Девушки, может быть, и не увлекались творчеством John Mayall's Bluesbreakers или Cream, как мы, но им определённо нравилось танцевать под соул-музыку. Для нас это было слишком опьяняющее сочетание, чтобы устоять: девушки и отличная музыка в одном месте, и всё это каждые выходные.

Вдыхая всё это, я смотрел на мир широко раскрытыми глазами.  Девушки, музыка, свобода и приближающаяся молодость — всё это одновременно будоражило меня. Впервые я осознал все возможности жизни, а не только её ограничения. Мне не нужно было больше сидеть в школе. Школа всё равно ничего не могла мне дать. Мне не нужно было жить дома. Дом был, по большей части, сущим адом, так зачем оставаться там?

Хотя мне ещё не исполнилось шестнадцати, я понимал, что хочу выбраться, вырваться из всех этих пут — освободиться от них и отправиться в реальный мир, в котором я бы смог сам о себе позаботиться, что бы это ни значило и чего бы это мне не стоило. В конце концов, никакая реальность не могла быть хуже той полужизни, которую я вёл. Я подумал про себя: «Сейчас или никогда, Кен…».

Я закончил школу в 1966 году, в пятнадцать с небольшим лет, сразу, как только это стало возможным по закону. А поскольку последние полтора года в школе я брал уроки кулинарии у девочек и на удивление хорошо освоил искусство выпечки и приготовления соуса «бешамель», то сразу устроился стажером на место помощника повара в местный отель под названием Lyttelton Arms в Стурбридже.

Этот отель находился и до сих пор находится по соседству с типичной сельской церковью и стоящего чуть дальше по переулку от Хэгли-холла, красивого особняка, принадлежавшего семье Литтелтон/Кобхэм и построенного еще в шестнадцатом веке.
Хотя обстановка была довольно консервативной и традиционной, в 1966 году ресторан при отеле был популярным местным заведением, и местные жители приезжали туда даже издалека, чтобы поесть и выпить. Там были живые выступления, свадьбы проводились каждые выходные; в общем, это было отличное место для общения местных жителей.

Как вы можете догадаться, на бумаге это была работа мечты для большинства пятнадцатилетних. Для меня любая работа была бы идеальной. Регулярный график, проживание в отеле и, казалось бы, четкий карьерный путь — работа в отеле впервые в жизни позволили мне почувствовать себя самодостаточным. Забавно, но я искренне думал, что живу на широкую ногу, хотя на самом деле я рухнул в омут жизни с головой, и мне приходилось осваивать многие аспекты работы по ходу дела.

Работа в отеле была непрерывной и довольно тяжёлой, и когда смена заканчивалась, я обычно шел в свой номер, плюхался на кровать, включал транзисторный радиоприемник и слушал передачи Джона Пила. Интересно, что мне тогда казалось, что Пил ставит всякую херню. Он был поклонником Капитана Бифхарта и фанатом T-Rex. Но ещё он также ставил самую разную эклектичную музыку; в этом и заключалась привлекательность трансляций Джона Пила. Мне все это очень нравилось.

Для меня радиошоу Пила было сродни прохождению сквозь звездные врата. По другую сторону этого волшебного портала я нашёл Джими Хендрикса — хотя я не очень хорошо помню, чтобы Пил часто его ставил. Однако меня туда привели другие артисты, которым он отдавал предпочтение, а также музыка Хендрикса, которая и без того часто звучала в кругу моих тогдашних друзей. И по мере того, как популярность Хендрикса росла, мое восхищение Джими росло вместе с ней.

Какой бы мрачной и меланхоличной ни была его музыка, она была для меня очень красочной. Казалось, он рисовал картины и пейзажи своей музыкой. Слушая его, можно было закрыть глаза и отправиться в путешествие. Все это казалось таким уникальным, захватывающим и новым, и я понял, что мне нужны все эти чувства в жизни.

На каком-то уровне я чувствовал, что оставляю свою мать на произвол судьбы с отцом. Но на другом уровне я знал, что если я когда-нибудь захочу чего-то добиться в жизни, мне нужно будет полностью порвать с тем душным мирком, в котором я вырос и в котором до недавних пор мариновался.

Неудивительно, что за несколько недель и месяцев до моего отъезда у меня постепенно развилась глубокая ненависть к отцу. На самом деле, я провел немало ночей, просто лежа в своей спальне, уставившись в потолок и размышляя о том, как бы мне можно было бы его замочить и избежать отсидки. Отношения стали очень напряженными, причём до такой степени, что казалось, будто мы элементарно не можем жить в одном доме. Годы насилия (и оставленные ими эмоциональные шрамы) накапливались и постепенно разрушали мою самооценку. Гнев меня не отпускал, особенно из-за пренебрежения отца к нашему благополучию. Но теперь я был молодым и энергичным подростком; гормоны бушевали во всём моем теле.

Кульминацией всего этого стал момент, который, как мне кажется, случается в жизни каждого молодого человека — тот самый, когда ты однажды просыпаешься и решаешь, что, возможно, физически можешь соперничать со своим отцом. Ты смотришь в зеркало в спальне, без рубашки, с едва заметными волосками на груди, и думаешь: «Наверное, я мог бы ему врезать…».

Однажды, когда дело дошло до серьезной ссоры, я чуть было не реализовал этот сценарий, который прокручивал у себя в голове. Пока мама сидела на кухне после очередной ссоры, я схватился с ним в гостиной. Меня вряд ли можно было назвать мускулистым, но я тогда был уже достаточно высоким парнем. Когда напряжение между нами возросло до максимума, я находился достаточно близко, чтобы почувствовать его дыхание и впервые ощутить что-то похожее на страх. Это был переломный момент для нас обоих: впервые я был по-настоящему готов наброситься на него.

Конечно, сейчас я понимаю, насколько неестественна мысль о желании причинить боль родителю. Но в то же время родитель, такой как мой отец, должен понимать (но часто не понимает), как его поведение влияет на отношения между ним и ребенком. Любая степень доверия, уважения и любви сводится к нулю, оставляя, по сути, двух бесчувственных альфа-самцов, между которыми нет ничего родственного и которые сражаются за территорию и тех людей, кто им дорог.

Даже будучи подростком, я понимал, что, хотя это и очень печальная ситуация, она всё же была предсказуемым результатом его обращения со мной. Самое печальное, что я не знаю, понимал ли мой отец когда-нибудь то, что я к нему испытываю. В то время всё, что я мог сделать, это ясно дать понять: «Я больше не буду терпеть ту херню, что ты тут творишь».

После того, как я ушёл работать в отель, я целый год не возвращался домой. Кажется, я написал маме всего одно письмо. Впервые я сосредоточился на своей жизни, и музыке в ней отводилось всё больше и больше места.