Heavy Duty глава 3

В конце 1966 и начале 1967 года, несмотря на то, что я был большим поклонником Хендрикса, я осознавал, что его музыка всё ещё была откровенно на любителя; её ценили лишь немногие — а для молодого человека это всегда хороший повод увлечься творчеством артиста. В каком-то смысле казалось, что всё было именно так, как мне и хотелось. А потом я прочитал в журнале Melody Maker, что у Хендрикса будет концерт неподалеку, в Ковентрийском театре.

Много лет спустя, когда мы впервые играли в Ковентри-театре с Judas Priest, я стоял справа от сцены и не мог не думать о том, как впервые увидел там выступление Джими Хендрикса в 1967 году, в ноябрьский вечер, который никто из на нём присутствовавших никогда не забудет.

Тогда все было по-другому.

Я взял выходной в отеле, сел на поезд с парой приятелей. Ехали зайцами. И когда мы вышли на станции Ковентри, то огляделись, пытаясь придумать, как обойти контролера, который блокировал нам выход.

«Вот», — я жестом указал на то, что выглядело как путь на свободу.

Я подумал, что если мы побежим вверх по этому очень большому, крутому склону как можно дальше, то, в конце концов, сможем выбраться со станции, не заплатив и не попав в лапы к контролёрам.

Я всё продумал верно. И мы в итоге так и сделали, добравшись до нужной улицы за десять минут, оставив огни станции далеко позади, внизу.

Да вся та наша поездка была незабываемым событием: мы увидели Хендрикса, Pink Floyd, The Move и ещё три-четыре группы. Насколько я помню, в программе было полдюжины групп, а билеты стоили всего семь-шесть пенсов. Да я и не платил. Когда мы приехали в театр, кто-то из нас просто прокрался внутрь и открыл дверь выхода — так мы обычно и делали!

Ощущение, которое я испытал, когда начался концерт, было похоже на то, что я представляю себе после приема ЛСД. Отдельные отсеки моего сознания, о существовании которых я даже не подозревал, мгновенно открылись; они сразу же наполнились самыми яркими, текучими красками.

Когда Джими вышел на сцену, моё сердце забилось быстрее.

Он начал с «Foxy Lady», стоя спиной к публике, в фиолетовых штанах на которых ниже колен были нарисованы розовые завитки, похожие на язычки пламени, лицом к конструкциям сцены, на него был направлен только прожектор Super Trouper. Затем, нагнетая напряжение, он взял эту знакомую, звучную ноту, повернулся и сразу же начал играть.

Это было нереально — мой разум взорвался, как праздничный фейерверк.

Черт возьми!

Весь вечер был безумным, потому что публика буквально сходила с ума. Вокруг меня царил огромный, ничем не сдерживаемый трепет и восторг, когда Джими сочетал эти сумасшедшие движения, которые он обычно совершал телом, с бесспорно потусторонними звуками, извлекаемыми из своей гитары. Обычные люди, такие как я, пришли на этот вечер и просто были вынуждены потерять рассудок. Люди штурмовали сцену, и я был одним из них. Они прыгали с балконов, приземляясь на людей внизу. Столкнувшись с таким звуковым возбуждением, это казалось совершенно естественным. Всё в Хендриксе было возбуждающим. И эффект этого звукового возбуждения навсегда остался со мной.

Две недели спустя я снова увидел Хендрикса в Бристольском Колстон-холле. Тот вечер показал мне другую сторону эффекта Хендрикса, то, как он инстинктивно знал, как включать или выключать этот эффект по своему желанию, как будто он контролировал коллективные эмоции своей аудитории.

Я запомнил это.

Вместо того чтобы начать выступление с «Foxy Lady», на которую публика всегда приходила в полный восторг, я помню, как был крайне разочарован тем, что он начал играть не со своей песни, а с «Sgt. Pepper's Lonely Hearts Club Band». Реакция была совершенно другой. Это было просто неправильно, и публика это понимала. Оглядываясь назад, возможно, это был его способ сократить программу ради безопасности, но для меня это было разочарованием.

Отчасти эффект Хендрикса для меня заключался в том, что я наконец-то набрался денег и смелости, чтобы купить свою первую акустическую гитару. С тех пор, как я впервые понял, что меня привлекает звучание John Mayall's Bluesbreakers, я понимал, что рано или поздно гитару я себе куплю.  Мне нужен был лишь момент, например, увидеть в очередной раз Джими и чтобы в кармане были деньги.

Долгие и относительно хорошо оплачиваемые смены в отеле гарантировали, что эти два события произойдут довольно скоро. И вот, однажды, глядя в витрину музыкального магазина, с зарплатой за эту неделю, жгущей мне карман, я просто подумал: «Я это сделаю».

Я купил недорогую безымянную акустическую гитару, толком не зная, что вообще беру. Я знал только, что у неё шесть струн, знал, что она издаёт звук и её можно носить в пластиковом чехле, который шёл в комплекте. Уже тогда мне нравилась мысль, что меня могут увидеть с инструментом. Оглядываясь назад, я понимаю, что эта гитара была не очень хороша, да и я сам в 1968 году тоже был в плане мастерства так себе. Так что мы с этой гитарой составляли довольно неплохую пару.

Поначалу я не воспринимал то, что делал, слишком серьезно. Я делал, наверное, то, что делают большинство новичков, — бренчал на гитаре совершенно без цели и направления, пытаясь понять, что такое аккорд, и изредка играя на одной струне в надежде найти что-то, что могло бы смахивать на соляк.

Увы, в отличие от электрогитар, которые, пусть даже и потратив чуть больше денег, но при этом не обладая большим опытом или ловкостью, можно подключить, выкрутить на максимум и создать иллюзию довольно хорошего звучания, акустическая гитара в руках новичка — это на самом деле крайне хреновый способ начать карьеру рок-звезды. Гриф широкий, а высота струн высокая, что затрудняет неопытным ещё рукам прикладывать усилия, необходимые для извлечения аккордов. Ещё и нейлоновые струны трудно держать в руках. Тем не менее, благодаря своей решимости и желанию совершенствоваться, я упорно продолжал играть всё свободное время.

Во время редких моих поездок на выходные к бабушке в Вест-Бромвич я заметил, что пара моих друзей, которые тоже обзавелись гитарами, начали соревноваться в том, кто какой аккорд сможет сыграть, или кто вообще сможет сыграть баррэ-аккорды, что было очень сложно сделать на гитарах, которые у нас тогда были.

Это дружеское соревнование было для меня важно по двум причинам. Во-первых, я был очень азартным, поэтому, естественно, хотел обставить своих друзей. Во-вторых, поскольку трое или четверо из нас пытались достичь одного и того же, закон средних чисел означал, что мы невольно создавали своего рода «пул экспертных знаний», если это можно так назвать, покопавшись в котором каждый из нас мог извлечь что-то полезное для своего репертуара.

Постепенно, с приближением лета 1968 года, я начал видеть новые ростки того, что можно было бы назвать улучшением.

И тут, словно зная, что я делаю, Джими снова «позвал» меня.

В один из выходных, когда я был у бабушки, мой друг Ник, который к тому моменту тоже устроился официантом в паб «The Lyttelton Arms», сообщил мне важную новость, листая потрепанный номер журнала «Melody Maker».

«Кен… Джими играет в Уобернском аббатстве 6 июля», — сказал он. «Мы идем».

«Мы должны быть там», — ответил я.

Я знал, что перспектива снова увидеть Хендрикса слишком хороша, чтобы от нее отказаться, особенно учитывая скромный прогресс, которого я добился в игре на гитаре после концерта в Ковентри-театре. Каким-то образом мне казалось, что мне нужно увидеть больше, снова почувствовать этот прилив эмоций, и продолжить совершенствоваться и дальше.

Внутри я думал о том, что на всё это сказал бы мой начальник. Нет, дело было не в том, что я манкировал своими обязанностями или как-то ленился – наоборот, на работе я был на хорошем счету благодаря своему усердному труду и способности брать на себя новые обязанности. В качестве поощрения владелец отеля даже счел необходимым инвестировать в мое профессиональное будущее, отправив меня на дневное обучение в расположенный неподалеку Хейлсоуэнский колледж пищевых и бытовых наук, чтобы я получил дипломы, которые, теоретически, способствовали бы моей кулинарной карьере, причём даже независимо от того, где я буду работать.

Однако, как бы мне ни нравилась эта работа и как бы я ни ценил то, что кто-то разглядел мой потенциал, я не мог отрицать тот факт, что впервые почувствовал некую неосязаемую силу, которая тянула меня в другую сторону. Стороной этой, этим местом, хотя я был всего лишь семнадцатилетним новичком с крайне ограниченными навыками игры на гитаре, была музыкальная карьера.

К июлю 1968 года у меня накопилась неделя или десять дней отпуска, поэтому я пошел к своему начальнику и сказал ему, что хочу использовать их, чтобы посмотреть выступление Хендрикса на музыкальном фестивале в Уоберне, как мы с Ником и планировали.

Вот и все, собственно, — мы с Ником просто туда поехали.

Пока мы были в Уоберне, Ник, обладавший весьма эклектичным музыкальным вкусом, сказал: «Капитан Бифхарт выступает на фестивале в Бельгии на следующей неделе. Поехали».

«Бельгия? У нас почти нет денег! Как, черт возьми, мы это сделаем?»

«Мы поедем автостопом — а там доберёмся, ведь у меня хватит денег на паром».

«Хорошо, я в деле».

Как только я это сказал, я почувствовал сразу две вещи.

Во-первых, вот он я, отбросив всякие сомнения, иду на паром в Европу без денег и без билета на фестиваль — по сути, всё, что у меня тогда было, это та одежда, которая на мне была.

Это было сродни эйфории.

Во-вторых, это было ощущение, что после этого ничто уже никогда не будет прежним. В итоге так оно всё и получилось, но поскольку эта идея, казалось, была кульминацией всех бунтарских мыслей и чувств, которые я испытывал за семнадцать лет жизни, я просто не мог упустить возможность воспользоваться ею — независимо от того, какие там будут последствия.

И с этого решения и началось моё мини-путешествие, на протяжении которого меня не покидало кочевое чувство того, что времени, тревог и правил просто не существует. Всё было так, словно ступив на борт того парома через Ла-Манш в Дувре, я вот так вот взял и вышел за пределы своей прежней личности.

В континентальной Европе мы с Ником жили за счет даров природы. Во время наших путешествий мы ни разу не пообедали за столом, ели то, что попадалось под руку, ловили попутки, преодолевая километры за километром, имея при себе лишь двухместную палатку.

В результате фестиваль в Бельгии, где Бифхарт был лишь одним из нескольких десятков артистов, выступавших в те выходные, стал всего лишь второстепенным событием. Как бы ни было это приятно, нас гораздо больше вдохновляли свобода и возможности.

Было холодно. Было черт возьми, как холодно — особенно в Австрии, нашем следующем порту назначения. Кажется, однажды вечером, когда мы пробирались по австрийской сельской местности, напротив нас внезапно появилась эта сельская церковь.

Даже в том возрасте я был реалистом и убежденным атеистом. Поэтому религиозная принадлежность этого здания была для меня на последнем месте, а на первом – возможность внутри него переночевать. Сами не свои от холода, да ещё и без возможности поставить палатку, мы проникли внутрь через незапертую входную дверь.

«У меня есть идея», — сказал я, и мой взгляд привлек шестифутовый ковер, тянувшийся вдоль центрального прохода до самого алтаря.

«Возьми один конец, приятель», — поманил я Ника, отрывая один конец от холодного каменного пола церкви.

Ник взял другой конец, и мы подняли ковер и оттащили его в прихожую, которая, вероятно, использовалась как гардеробная или для каких-нибудь приемов после службы.

«А теперь возьмём ещё один…».

Мы с Ником затащили в комнату ещё одну ковровую секцию, поставили их рядом и небрежно завернулись в каждую.

Эта ночь в церкви была не самой комфортной в моей жизни, но она справилась со своей задачей. На следующее утро мы сложили коврики, перевязали их найденной верёвкой и взяли с собой.

Каким-то образом нам удалось автостопом добраться до Германии, и в первую ночь в Кёльне мы поставили нашу двухместную палатку в общественном парке, завернулись в ковры и легли спать. Мы довели этот ритуал до совершенства.

Помню, посреди ночи меня разбудил свет и ужасный шум снаружи палатки. Внезапно расстегнулась молния палатки на нас кто-то направил чёртовы автоматы и фонари. Я не шучу!

«Не стреляйте! Не стреляйте! Мы же просто дети!».

Внезапно мне пришло в голову, что, возможно, это полиция, и что они каким-то образом узнали о том, что мы украли ковры из церкви в Бельгии, и только сейчас нас поймали.

«Мы вернем их, обещаем!».

Немецкие полицейские выглядели озадаченными, не в последнюю очередь из-за двух грязных, похожих на хиппи парней, запечатленных в свете их фонарей, завернутых в бордовый ковер. Они переглянулись, что-то сказали по-немецки, а затем рассмеялись.

Мы, все еще ничего толком не понимая, не рассмеялись.

Но когда они выключили фонари, убрали оружие и закрыли нашу палатку, мы переглянулись, расхохотались и сказали: «Черт! Что это все значит?».

В течение следующих нескольких дней, пока мы плелись обратно в Англию, время перестало иметь значение. Любые мысли об отеле или работе в Европе испарились быстро, потому что нас охватила внезапная жажда странствий. Жить и путешествовать без определённой цели в те дни было очень легко.

Каким-то образом по пути мы связались с нашим рыжеволосым другом по имени Дэвид Фостер, или просто «Флосс», и договорились встретиться с ним где-нибудь на южном побережье после того, как сойдем с парома в Дувре.

Наши с ним пути в итоге пересеклись в Баббакомбе, довольно живописном приморском городке недалеко от Торки, который легко узнать по высоким, крутым скалам, возвышающимся над пляжем. Как в кино, мы втроем встретились на вершине этих скал, и тут у Ника появилась блестящая идея.

«Почему бы нам не сбросить наши вещи со скал, чтобы не нести их вниз?».

«Мне кажется, это хорошая идея…».

На бумаге это было неплохо. Логика подсказывала, что рюкзаки каким-то образом, под действием гравитации, доберутся до пляжа, расположенного примерно в ста футах ниже.

Мы по очереди сбросили свои вещи. И по очереди наблюдали, как наши вещи с удовольствием отскакивают вниз, прежде чем потерять инерцию и зацепиться за куст или что-то подобное, например, в разных местах спуска.

«И что теперь?» — спросил я.

«Мы все спустимся пешком, а потом сможем подняться и забрать вещи», — сказал Ник.
«Понимаю... Но мне не нравится, как это звучит».

На пляже было решено, что мы с Флоссом поднимемся за вещами после того, как разберёмся со снаряжением. Это был адский подъем, но мы справились. Но неизбежно и то, что когда ты карабкаешься по скалам, то вскоре сталкиваешься с нависающими участками, которые, хотя и позволяют подняться выше, мешают спуститься обратно.

Понимая, что мы поднимаемся навстречу вероятной катастрофе, я подумал: «Идиоты мы, идиоты…».

Мы подобрались довольно близко к этому участку, но к тому времени уже начали немного паниковать. Было жарко, мы оказались в безвыходном положении, без возможности спуститься, а пролетавшие чайки гадили на нас…

Поэтому мы подали сигнал тревоги Нику, который был в безопасности на пляже и наблюдал за разворачивающейся наверху потенциальной катастрофой.

«Позови на помощь!» — закричали мы.

Ник побежал в деревню за помощью.

Пока я висел там на кончиках пальцев и ног, я подумал: «Круто! По крайней мере, это будет спасение вертолетом…».

Я понял, что ошибался, когда услышал оглушительный глухой удар, после которого возле меня появились огромные веревки, едва не задевшие мою голову и упавшие рядом со мной, а затем по ним спустились пожарные.

Когда нас подняли, когда мы достигли вершины скалы, стало ясно, что вся деревня находится на другом конце веревки!

«Привет всем!» — помню, как сказал я, смущенный и немного разочарованный тем, что это не была спасательная операция с вертолетом.

Нас всех отвезли в полицейский участок, задали кучу вопросов и отправили полицейских к нам домой (в моем случае, в дом, в котором я не был больше года). Но тогда мы ничего об этом не знали.

«Добрый день, миссис Даунинг. Вы знали, что вашего сына только что спасли со скалы в Баббакомбе?».

«Нет…».

«А вы вообще знали, что он в Баббакомбе?».

«Нет…».

«Ну…».

После пары часов в полицейском участке нас посадили в машину, высадили на кольцевой развязке в верхней части города и сказали ехать домой — указание, которое мы демонстративно проигнорировали. Вместо этого мы автостопом добрались до Уэстон-сьюпер-Мэр, причём без какой-либо веской причины, насколько я помню. А оттуда мы погнали автостопом по трассе A1 до Дарема, чтобы навестить бабушку и дедушку Ника, где нам впервые за Бог знает сколько времени, возможно, за две или три недели, удалось поспать в кровати. На следующий день у нас с Ником произошла крупная ссора из-за чего-то, и наши с ним жизненные дорожки разошлись, но уже в Мидлендсе.

Это путешествие всей жизни закончилось на слегка неприятной ноте…

Когда я подошел к отелю, идя по дорожке, я смутно увидел что-то красное за задней дверью. Помню, подумал: «Что это, черт возьми?».

Подойдя ближе, стало ясно, что я увидел свои вещи, которые были собраны и выброшены на улицу в красных полиэтиленовых пакетах.

Меня уволили.

Как бы это ни было неприятно, я едва ли мог винить своего начальника за увольнение. Я должен был отсутствовать десять дней, но эти десять дней превратились в месяц. Он понятия не имел, где я, поэтому ему ничего не оставалось, как найти кого-то другого, независимо от того, насколько хорошим сотрудником я был.

Не имея других вариантов, я просто сел в автобус и скромно добрался до дома моих родителей в «Тисовом Дереве». Учитывая обстоятельства, при которых я уехал, я немного опасался, что меня ждет по прибытии.

Как оказалось, опасаться у меня были все основания.