Heavy Duty глава 4

Когда я переступил порог дома моих родителей, первое, что сказала моя мать после приветствия, было: «Вот твой младший брат…» Поскольку я так долго отсутствовал, да ещё и имея при себе лишь одно, символическое письмо с контактной информацией, я понятия не имел, что мой младший брат готовится появиться на свет, равно как и то, что он уже на него появился.

Я даже и не знал, что сказать.

Меня не было, а жизнь продолжалась, да и я сам здорово изменился с тех пор, как уехал. И всё же, передо мной предстал мой родной брат, которому было всего несколько недель от роду. Спустя всего несколько минут моего нахождения в доме всё изменилось, но в то же время всё показалось мне точно таким же.

Я чувствовал, что перерос того неопытного пятнадцатилетнего мальчишку, каким был, когда уезжал. В конце концов, помимо того, что я прошёл через некоторые сложные годы, через которые проходят все молодые люди на пути к взрослой жизни без родительской поддержки, я уже успел поработать, походил на курсы, успел попутешествовать. С учётом этого я точно был уже другим, более самостоятельным человеком.

Однако один взгляд на знакомое выражение — смесь страха и отвращения — которое появилось на лице моей матери, когда отец резко отдал приказ из соседней гостиной, дал мне понять, что для неё тут мало что изменилось.

В любом случае, если бы я хотел прожить как можно дольше дома, я знал, что моя новообретенная зрелость и трудолюбие будут важными факторами. Я просто думал: если меня никогда не будет дома, мне никогда не придется иметь дело с отцом.

Главное отличие моего второго пребывания дома заключалось в том, что на этот раз, в возрасте почти восемнадцати лет, у меня была свобода приходить и уходить, когда мне вздумалось. Когда мне нужно было идти на работу, я вставал рано утром и уходил из дома до того, как кто-либо просыпался.

Вечером я возвращался домой, переодевался, сидел в своей комнате, играя на гитаре, а затем гулял с друзьями до поздней ночи — достаточно поздней, чтобы к тому времени, как я возвращался, все уже спали. К счастью, я редко видел своего отца.

Примерно в это время, в конце 1968 или начале 1969 года, я помню, когда я гулял по району и видел, как вокруг меня всё больше и больше групп молодёжи, у многих под мышкой винил, а значительная часть из них носит плащи.

Если хиппистская сцена на тот момент вот-вот уже была готова испустить дух, то в районе Yew Tree, как мне казалось, были последние могикане этой движухи. Я погрузился в эту атмосферу, одновременно ища работу, которая позволила бы мне оплачивать аренду жилья и, в идеале, продвинуться дальше в том, что касалось карьеры музыканта.

Прочитав объявление в газете, я решил подать заявку на вакансию — сначала в магазин мужской одежды Harry Fenton's в Уолсолле. Тогда я не знал, что там работает парень по имени Роб Хэлфорд, но в тот день, когда я пришел по поводу работы, у него был выходной. Я его не видел, но мы тогда в итоге уже чуть было не встретились.

«У нас сейчас нет вакансий, но мы ищем человека в филиал в торговый центр Bullring», — сказали мне, имея в виду известный ТЦ в центре Бирмингема.

Меня сразу же приняли на работу продавцом-консультантом в филиал магазина в Bullring, поручив снимать мерки и продавать одежду. Мне сразу понравилась эта работа; я даже и сам не знаю почему. Но лучше всего было то, что центр Бирмингема был отличным местом для того, чтобы с толком провести обеденный перерыв, поэтому я всегда ходил по музыкальным магазинам, рассматривал гитары и перебирал виниловые пластинки, прежде чем вернуться в магазин и снова вооружиться измерительной лентой.

Я могу теперь смело сказать, что на тот момент это была отличная работа, но через шесть месяцев я ушел, чтобы стать помощником электрика на строительстве больницы в Саттон-Колдфилде, где строили новое крыло. Я не мог игнорировать тот факт, что зарплата была намного лучше: я подскочил с шести фунтов в неделю до одиннадцати или двенадцати.

Хотя у меня не было опыта, подходящего для этой работы, я быстро учился и преуспел. Пока все ребята ходили играть в футбол во время обеденного перерыва, именно в этом месте у меня заложился фундамент всего того, что мне потом пригодилось при обращении с гитарой.

Я разложил все на элементарные основы. Это казалось необходимым.

Руководствуясь лишь вырванной из журнала картинкой, я каждый обеденный перерыв посвящал анализу грифа, определению и запоминанию всех отдельных нот. Поскольку увлекательным занятием это не назовёшь, этим навыком занимаются очень немногие, когда учатся играть на гитаре. На самом деле это гораздо проще, чем кажется, и, на мой взгляд, абсолютно необходимо для прогресса. Для меня это точно было так. Вскоре я обнаружил, что, хотя на гитаре шесть струн, если соединить все шесть, теоретически, в одну струну, то все ноты обретают смысл. В алфавитном порядке это просто от A до G, а затем снова A — с диезами и бемолями между ними. Понятия не имею, почему я тогда решился на такую кропотливую работу. Я просто подумал, что полезно знать, где находятся все ноты A, где находятся все ноты B и так далее.

Полагаю, я относился к этому так же, как и к своей работе поваром: если я хотел стать действительно хорошим поваром, мне нужно было потратить время на изучение приготовления качественного соуса. Другого пути не было. Затем я решил, что мне нужно будет просто освоить как можно больше навыков, чтобы закрепить эти основы. Принцип казался мне точно таким же, и я думал только об этом: «Ну, будет полезно знать, где находятся все буквы А и Б, так что почему бы не научиться этому сейчас?».

И так я делал каждый день в течение тех нескольких месяцев, пока там работал. Не могу переоценить важность этого периода моей жизни. Каждый вечер за ужином я изучал воплощение грифа на бумаге. Затем, вечером, я возвращался домой и пытался воспроизвести то, чему учился, уже на самом грифе своей самодельной гитары. Это было трудно, но я постепенно совершенствовался — до тех пор, пока не закончил там трудиться.

Случилось вот что. Поскольку все остальные парни ходили играть в футбол во время обеденного перерыва и всегда опаздывали, босс однажды сказал: «Если вы еще раз опоздаете, я уволю каждого».

Несмотря на предостережение, они опоздали, и босс, верный своему слову, уволил всех в один присест. Остались только я и один индус, который обычно ходил обедать домой, вместо того, чтобы играть в футбол, ну и я.

Тем временем Хендрикс снова манил меня за собой…

В начале 1969 года у него должны были состояться два аншлаговых концерта в Альберт-холле, и я каким-то образом нашел способ попасть на оба.

Помню, в первый вечер мы с моим другом Ником пробрались внутрь, чтобы посмотреть саундчек, и никто у нас даже ничего не спросил. Предельно конкретные детали тех событий навсегда запечатлелись в моей памяти; я никогда не становился таким впечатлительным и всё схватывающим на лету, как «в компании» Хендрикса. У гастрольной команды был большой ящик, полный педалей Vox wah и Fuzz Face, потому что в то время Хендрикс играл только через них: через wah и Fuzz Face. Я стоял и смотрел, волосы на затылке встали дыбом, пока он, Джими Хендрикс, прямо передо мной, тщательно перебирал содержимое этого ящика, пробуя все педали, пока не находил ту, которая ему нравилась. Он играл несколько риффов, останавливался, менял педаль и начинал играть что-то другое, не меняя выражения лица.

Я был заворожен.

«Ты можешь поверить, что мы здесь?» прошептал я Нику.

Я был достаточно близко, чтобы даже почувствовать запах, который исходил от Джими. И он пах так, как я всегда себе и представлял: сигареты, немного обычного человеческого пота, который каким-то образом в приемлемой дозе компенсировался маслом пачули. Пока он стоял там, я почти мог дотянуться и коснуться его расстегнутой рубашки с узором «пейсли», мог это сделать прямо с того места, где мы смотрели концерт. Но я не осмелился сделать это из страха, что наше опьяняющее там пребывание внезапно прервёт охранник или роуди.

Позже, незадолго до начала шоу, всё ещё находясь под впечатлением от саундчека, я помню, как стоял у выхода, надеясь получить автограф. Через двадцать минут подъехал Хендрикс на машине. У него был с собой чехол для гитары. И в этом чехле была белая Gibson SG с тремя звукоснимателями; модель, которая только что появилась. Я о ней только читал. Это была очень дорогая гитара; он, по-видимому, только что её приобрёл, и взял её с собой, неся на концерт. Он подписал для меня плакат просто: «Джими».

Кстати, много лет спустя я сделал то же самое, когда мы играли в Альберт-холле на концерте памяти Томми Вэнса, организованном благотворительным фондом Роджера Долтри в поддержку борьбы с раком среди подростков в 2006 году. Я подъехал на машине с гитарой, потому что репетировал перед этим в отеле. Подсознательно или нет, я тогда копировал Джими. Нас ждало несколько фанатов, точно так же, как мы ждали Джими в 1969 году. Мне казалось правильным скромно следовать по его стопам, занимая то же место, что и он сам.

Что еще более важно, увидев Хендрикса на разных концертах за пару лет, я снова понял, что он мог включать или выключать музыку тогда, когда ему это вздумается. И все это укрепило мысль о том, что, может быть, — просто может быть, — я, такой маленький и неприметный, когда-нибудь смогу сделать то же самое.

Конечно, моя запрограммированная часть подумала: «Мечтай дальше, Кен».

Но другая, более крупная часть меня подумала: «Давай, приятель, все равно попробуй это сделать, рискни».

В тот момент идея о том, чтобы стать рок-музыкантом казалась мне чем-то таким же нереальным, как и выиграть в лотерею в наши дни. Тем не менее, я просто продолжал тренироваться.

И у меня получалось всё лучше и лучше.

Немногие знают, что я проходил прослушивание в группу Judas Priest, где уже был вокалист Эл Эткинс. Через год после окончания средней школы Черчфилд мы с Ником взяли выходной, чтобы пробраться на школьный выпускной бал, где, как ни странно, как раз и играли те ребята, которые впоследствии и стали Judas Priest. В то время они назывались Jug Blues Band.

Какими бы хорошими они ни были, они не совсем подходили для якобы жизнерадостного, позитивного школьного бала. В то время это была чисто блюзовая группа, и, кажется, в репертуаре у них были одни только каверы. Даже тогда они создавали однозначно серьёзную атмосферу – и нельзя было не заметить, что их вокалист Эл Эткинс был весьма мрачным типом, находящимся посреди кучки парней, которые, признаюсь, выглядели действительно хорошо.

Басистом у них был парень по имени Бруно Стапенхилл: очень крупный мужчина — отличный, кстати, басист — и, насколько я помню, у него тогда была сломана нога, поэтому он играл сидя. Рассказывали, что ногу он сломал, играя в дартс! По-видимому, именно он позже придумал название группы Judas Priest, услышав его в песне Боба Дилана «The Ballad of Frankie Lee And Judas Priest».

Помимо Стапенхилла, на барабанах играл парень по имени Джим Перри с довольно симпатично выглядящей ударной установкой с двойными бас-бочками, а гитаристом в то время был его брат Джон Перри. Опять же, насколько я помню, они не играли никакого оригинального материала, но я при этом все равно не мог не признать, что все, что делала группа в то время, было невероятно круто.

Некоторое время спустя их гитарист, Джон Перри, трагически погиб в возрасте восемнадцати лет. Говорили, что он намеренно въехал на фургоне в телефонную будку на Хэмпстед-Хилл. Я слышал, что это могло быть из-за отношений с девушкой. Как гласит история, полиция нашла у него записную книжку с телефонными номерами, и это привело их в дома Эла Эткинса и остальных ребят. Это очень сильно потрясло всех.

Я не знал этого парня, но это была настоящая трагедия. Позже я немного поговорил с той девушкой, о которой шла речь: но она, по понятным причинам, очень неохотно обсуждала случившееся.

В итоге они решили не продолжать выступать как Jug Blues Band, а вместо этого проводили прослушивание для «новой» группы, которую хотели назвать Judas Priest. Я откликнулся на объявление — совершенно преждевременно, если посмотреть на тот мой шаг теперь. И когда я пришел на прослушивание в дом Эла Эткинса, вопиющая разница во взглядах на дальнейшее развитие группы стала очевидной.

По сути, им нужен был кто-то, кто играл бы в группе традиционные двенадцатитактовые блюзовые аккорды. В то время это было совсем не в моём стиле; та база, что была у меня, была далека от двенадцатитактового блюза. Вместо этого я использовал смесь длительных импровизаций или прогрессивного стиля, делал я это просто потому что так было популярно в то время. У меня не было ни способностей, ни диапазона эффектов, необходимых для имитации звучания в стиле Хендрикса, но, тем не менее, это было то направление, в котором я и хотел двигаться дальше.

Неудивительно, что, сидя в гостиной Эла Эткинса и ведя диалог, мы вскоре зашли в тупик. Я просто не подходил для его группы. Мы оба это понимали. В конце концов, мы с ним пожали друг другу руки, пожелали всего наилучшего и разошлись. Отказ, каким бы тяжёлым он ни был, определённо пошёл на пользу. Вместо него они наняли парня по имени Эрни Чатавэй.

Один момент, связанный с тем неудачным прослушиванием, навсегда запечатлелся в моей памяти. Однажды вечером, возвращаясь с встречи с друзьями, я услышал приближающуюся машину. По мере приближения я едва различал её очертания — это был фургон Ford Thames 400E. Затем, когда он остановился рядом со мной, я смог чётче разглядеть две вещи. Во-первых, на боковой стороне фургона зелёной краской было грубо накалякано «Judas Priest». Но всё равно это было весьма круто. Если бы это было сделано профессионально, выглядело бы совсем не так.

Judas Priest… Чёрт! Какое название…

Затем, заглянув внутрь, я увидел, что фургон полон крутых волосатых парней!
Глядя через лобовое стекло, я понял, что за рулём был Джон Уорд, парень с длиннющими волосами, известный на тот момент участник местной музыкальной сцены. Джон был из Вест-Бромвича и жил за зданием ратуши.

Насколько мне известно, он никогда не был участником Judas Priest, поэтому я понятия не имею, почему он ехал за рулем в тот вечер. Но позже он стал дорожным менеджером Deep Purple и Led Zeppelin, а затем некоторое время руководил Whitesnake. Рядом с ним на другом переднем сиденье сидел фактический лидер группы, Эл Эткинс.

Когда фургон скрылся вдали, я подумал: «Как бы я хотел оказаться в этом фургоне!».

Да даже просто наблюдать за этим фургоном, представить тот их образ жизни, всё это было невероятно мотивирующим для меня фактором.

Итак, увидев группу-предшественницу Judas Priest вживую, пройдя у них прослушивание, а потом повстречав и тот фургон, я понял, что как бы мне ни хотелось стать частью этого мира, неоспоримая реальность заключалась в том, что музыка, которую я пытался играть в то время, была совершенно далека от того, что делали они.

Это сейчас я понимаю, что в то время я и без того находился на серьёзном распутье. Пока мой двоюродный брат Брайан Бадхэмс не подбросил монетку в своей спальне и не сказал: «Орёл — ты играешь на гитаре. Решка — ты переключаешься на бас» — чтобы решить, кто из нас продолжит играть на гитаре, а кто перейдёт на бас, — я даже не был уверен, что вообще останусь гитаристом.

Хотя он был моего возраста, Брайан всегда был мне другом в самом хорошем и при этом конкурентном смысле. В юности мы с ним вместе ходили на рыбалку, когда мне удавалось выбраться из дома на велосипеде или когда я гостил у бабушки.

Брайан тоже был способным музыкантом, хотя и не очень-то любил уроки фортепиано, которые родители заставляли его брать в подростковом возрасте. Я помню, как я не раз ждал его на велосипеде возле его дома, слушая, как он снова и снова играет гаммы на фортепиано. В расстроенных чувствах я думал: «Он когда-нибудь закончит?!».

Со временем у Брайана появилось несколько старых акустических гитар, чему способствовала наша с ним общая любовь к Хендриксу. А чуть позже, Брайан присоединился к группе White Rabbit с известным и многими любимым бирмингемским музыкантом Джоном Томасом.

Джон (который относительно недавно скончался) был одним из тех музыкантов, обладавших неуловимыми способностями, и такими людьми я действительно восхищался, когда искал свой путь. Он обладал тем, что я называю «ингредиентами», и он знал, на какое «блюдо» их пускать. Он соединял ноты таким образом, какой мне в то время казался ну просто чем-то космическим. Я завидовал тому, как Джон умел импровизировать, и в итоге музыкальные предпочтения Брайана и мои разошлись по мере того, как White Rabbit становилась всё популярнее в наших краях.

Однако, теперь, когда Брайан подкинул ту монету, я твёрдо решил, что если я действительно собираюсь продолжать играть на гитаре, как предсказала судьба или удача, то мне нужно будет присоединиться к какой-нибудь группе (а) чтобы получить опыт выступлений и (б) чтобы немного заработать, чтобы продолжать платить матери за аренду жилья.

Поп-группа, в которую я в итоге попал, называлась Stagecoach. Я был одним из двух гитаристов в группе. В самый первый день, когда я присоединился, они дали мне ноты к различным дурацким песням Энгельберта Хампердинка и другим поп-песням вроде «Tie a Yellow Ribbon», и сказали: «Вот. Выучи это».

Мы играли в рабочих клубах в районе Вест-Бромвича и Уолсолла, и, как бы ни было захватывающе играть вживую, я без колебаний признаю, что уровень моей игры на гитаре в то время был действительно ужасным. Но в любом случае, люди приходили нас послушать, а я оттачивал свои скудные навыки на живых выступлениях, да ещё и получал за это деньги.

Вскоре, движимый неутолимой потребностью хотя бы обладать инструментами рокерско-гитарного ремесла, где-то в конце 1969 года я зашел в магазин Ringway Music на Мур-стрит в Бирмингеме с единственной мыслью: мне нужна настоящая электрогитара.

Несмотря на полное отсутствие на кармане денег, я был полон решимости раздобыть себе хоть какую-нибудь электрогитару. Я действительно был очень решительно настроен, и так или иначе, я собирался вернуться домой с чем-то таким, что заменит мою самодельную сборку из случайных, не связанных между собой гитарных деталей: реплику Stratocaster с совершенно не подходившими для неё звукоснимателями, без накладки на гриф и с торчащей наружу проводкой.

По правде говоря, на тот момент любая гитара для меня была бы шагом вперёд. Но покупка красной Gibson SG Junior с сингловым звукоснимателем P-90, которая стояла в витрине и которая пришлась мне по вкусу, была равносильна обмену Morris Minor сразу на Rolls-Royce. И даже с учётом того, что я очень хотел Flying V, это всё равно была неплохая альтернатива. Мне нужно было её заполучить. Тут и выбора у меня не было.

После того как я, наверное, раз двенадцать взял и положил её обратно, продавец, явно почувствовав мое отчаяние, увел меня из торгового зала обратно в прокуренный закуток, где встал передо мной, оглядывая меня с ног до головы, а перед ним на столе лежала стопка бумажных счетов. Он выложил свои визитки.

«Можешь взять, но мне понадобится небольшой залог», — сказал он. «А потом нужно будет каждый месяц платёж вносить».

Пока он говорил, я увидел, как он нацарапал на одном из счетов слова «Кен Даунинг». Я подумал: «Хороший знак!».

«Я возьму», — сказал я ему. «Фунта хватит для начала?».

«Вот здесь распишись…».

Невероятно, но фунта оказалось достаточно.

Я убедил его, убедил, благодаря сочетанию юношеского энтузиазма и крайней нищеты, заключить со мной какое-то примитивное кредитное соглашение. До сих пор не понимаю, как мне это удалось.

Мало того, я ещё и уговорил этого парня отдать мне довольно большой пятидесятиваттный усилитель Marshall с кабинетом!

Потом я подумал: а как же эффекты?

Нет, этого я уже не мог себе позволить.

У меня просто не хватало духу просить у него что-нибудь ещё. В 1969 году всё равно не было особого выбора педалей и эффектов. Как ни странно, мне не пришлось долго ждать, пока я не раздобуду что-то гораздо лучшее, чем то, что я мог бы купить.

Группа Ноэля Реддинга, Fat Mattress, должна была выступать в клубе Mothers в Эрдингтоне незадолго до смерти Джими, которая случилась несколько месяцев спустя. Расположенный над мебельным магазином на Хай-стрит в Эрдингтоне, клуб Mothers был совсем небольшим; он, вероятно, вмещал пару сотен человек. Это было одно из тех мест, где группа либо играла прямо на полу перед слушателями, по сути, уравнивая себя с пришедшими на концерт, либо они могли установить платформу, чтобы подняться хотя бы примерно на восемнадцать дюймов над полом.

Этот вечер в Mothers был как раз таким случаем, и мы с Брайаном Бадхэмсом позаботились о том, чтобы быть как можно ближе к «сцене» — хотя, на мой взгляд, Fat Mattress были немного легковесной группой. Однако ассоциации с Хендриксом всё ещё были достаточны, чтобы меня на их концерт заманить.

По мере того, как концерт продолжался, мой взгляд привлекла педаль Fuzz Face, лежащая у самого края сцены. Почувствовав, что передо мной открывается возможность, я подумал: «Наверняка Джими когда-то играл на ней».

Я был убеждён, что это, без сомнения, одна из тех педалей, которые, как я видел, дорожный техник Джими засовывал в коробку на том саундчеке в Альберт-Холле пару месяцев назад.

«Ты не можешь просто взять её, Кен…».

«Можешь. Это шанс всей твоей жизни».

После концерта, когда люди расходились, я прокрался на платформу, схватил Fuzz Face и сунул её в куртку. Затем, вместо того чтобы забрать её домой, я почему-то решил спрятать её внутри старого пианино в другой комнате клуба. Я вернулся за ней через пару недель. Вот что делают воры: если украл что-то, оставляешь в заведении, а потом возвращаешься. Иногда риск того, что кто-то увидит, как ты украл, и схватит на тебя, слишком велик. И технически, это не считается кражей, пока кто-то не увидит, как ты выходишь из заведения с этим предметом — «Он не покидал здание, ваша честь…» Оставьте его на пару недель, и комар носа не подточит!

Я не горжусь тем, что украл эту педаль, но это была не просто рядовая кража. Я несколько раз играл на этой педали, а потом она потерялась. Я так и не узнал, использовал ли её Джими. И мне нравится думать, что он на ней играл.

Дни, проведенные в Stagecoach, были одними из последних, проведенных дома, в «Тисовом Дереве». Я продолжал играть в клубах для работяг, зарабатывая на жизнь, и использовал любое свободное время для совершенствования своей гитарной техники.

Умение читать ноты — непростой путь для гитариста. Это очень трудоемкий процесс, трудоёмкий главным образом потому, что тогда хоть и были музыканты по типу Джона Уильямса, умевшие интерпретировать прочитанное на гитаре, ноты 60-х годов для гитар в принципе не предназначались. Они были предназначены скорее для фортепиано, скрипок и тому подобных инструментов. Не то чтобы это было вообще невозможно; просто это была очень тяжелая работа. (Спустя годы появление гитарных табулатур в корне изменило правила игры.).

Тем не менее, я отлично помню, как сидел в своей спальне с нотами целого альбома Леонарда Коэна и говорил себе, что не имею права лечь спать, пока не доведу всё до совершенства. Хотя я был далек от умения читать ноты с листа, после времени, которое, как мне показалось, не кончится никогда, я закончил с этим альбомом. Я вспоминаю те дни как период, когда я прошел свой путь от начала и до конца.

Мой уровень игры на гитаре улучшался, а атмосфера дома оставалась неизменной. В отношениях между мамой и папой ничего не изменилось. Он был таким же плохим, как и всегда. Я просто мало что видел из того, что происходило, потому что в основном приходил домой только спать.

Но однажды все изменилось.

Однажды вечером я был в своей комнате, когда услышал ужасный шум внизу. К тому времени, как я спустился, выяснилось, что моя мать каким-то образом упала с лестницы, неся на руках моего брата Адриана, который был еще совсем младенцем. Хотя я не видел самого удара, было совершенно очевидно, что отец ударил мою мать прямо в лицо.

Я бросился на него.

На этот раз я действительно был готов ударить его, но тут, откуда ни возьмись, на меня набросилась моя мать!

«Оставь его в покое, Кен», — закричала она. «Не лезь, вернись в свою комнату».
«Почему? Он тебя ударил?».

«Вернись в свою комнату, Кен».

Я стоял и думал: «Что ты творишь, женщина?».

С одной стороны, реакция моей матери была совершенно бессмысленной. Я пытался её защитить, а она на меня набросилась! Однако, позже, когда я об этом подумал, я понял, почему она так отреагировала. Она знала, что после того, как я навсегда уйду из дома, ей всё равно придётся жить с этим мерзавцем под одной крышей. Вот и всё.

Поэтому, как бы она ни хотела встать на мою сторону против него, это было не в её интересах на будущее. Конечно, тогда я совсем не понимал её позиции. Я просто был в ярости и ушёл восвояси.

Поскольку у меня раньше была работа, то когда я появился в местном отделении социальных пособий, то мне сообщили, что я накопил достаточно трудового стажа, чтобы с полным на то правом оформить пособие по безработице.

«Я действительно буду получать деньги?» — спросил я.

«Да. Пять фунтов пятьдесят в неделю», — ответила кассирша.

Эта новость принесла облегчение, не в последнюю очередь потому, что, сбежав из «Тисового Дерева», мне теперь нужно было искать постоянное жилье — а для этого требовалось больше денег, чем я зарабатывал, изредка выступая с группой Stagecoach. Поэтому когда я сел на пособие по безработице, то этого хватало на оплату аренды и на то, чтобы кое-как сводить концы с концами.

Я снимал комнату на Лодж-роуд, которая идёт прямо за зданием ратуши Вест-Бромвича. Это была часть старого викторианского дома, который был разделен, поэтому сама комната была очень-очень маленькой: кровать, стол и одноконфорочная плита. Вот и все. Арендная плата составляла два шестьдесят в неделю. Я отчетливо помню эту сумму, потому что мне приходилось где-то добывать её каждый четверг.

Здание тоже было ветхим; там было холодно, и повсюду бродили мыши. Единственный ковер был у меня тот, который я украл из церкви в Австрии и с тех пор хранил. Я считал его роскошью. Кроме того, хозяева — пожилая пара — жили этажом ниже со своей дочерью с синдромом Дауна, которой, должно быть, было около тридцати. Самое яркое воспоминание — всю ночь, каждую ночь, дочь издавала всякие странные звуки. Как бы я ни сочувствовал её тяжёлой доле, слушать это всю ночь было ужасно!

И всё же я был счастлив на Лодж-роуд. Несмотря на то, что это было маленькое и шумное место, оно, по крайней мере, было моим. Более того, у меня любая жизнь всегда была лучше той, которая дома.

Денег было мало, поэтому покупка моего первого подержанного телевизора за два фунта принесла мне особое удовлетворение. Проблема заключалась в том, что очень скоро я обнаружил, что вертикальный фиксатор сломался, и изображение на экране время вращалось! Иногда оно замирало, замирало ровно настолько, чтобы я всё же мог что-то посмотреть, но потом всё начинало опять крутиться. Со злости я кидался в телевизор своими ботинками.

Когда эта свистопляска мне надоедала, я просто доставал свой транзисторный радиоприёмник и слушал передачи Кида Дженсена на Radio Caroline. В то время он каждый вечер без исключения ставил группы вроде Budgie, а также Deep Purple и ранних Skid Row с Гэри Муром на гитаре. Ему тогда было всего семнадцать.

Я только и делал, что впитывал всё это, а потом наигрывал услышанное на гитаре. Впервые в жизни я чувствовал себя свободным в том смысле, что у меня больше никто не стоял над душой. Более того, когда я в 1969 году, в свои восемнадцать лет, стал получать пособие по безработице, я даже и представлять себе не мог, что больше у меня никогда не будет «обычной» работы с с девяти до пяти.

Наряду с этим вновь обретенным чувством независимости, мои дни на Лодж-роуд ознаменовали начало романтической одиссеи длиною в жизнь. Хотя у меня и были отношения с девушками в те безумные дни, когда мы с друзьями тусовались по музыкальным клубам – пьяные обнимашки, разные случайные связи, — частица меня всегда чувствовала, что в отношениях с противоположным полом должно быть что-то более существенное и ценное.

Не знаю, повлияло ли на мою боязливость в плане сердечных дел то, что мне приходилось быть свидетелем ужасных отношений моих родителей на протяжении всего детства. Не знаю. Но одно я знаю точно. Когда я встретил местную девушку, которая мне очень понравилась, по имени Кэрол, я помню, сразу подумал: «Может быть, ты всё-таки из тех, с кем можно быть на всю жизнь».

Мы с Кэрол, словно это было максимально естественно, сразу начали жить вместе, жить, как мне кажется, весьма и весьма милой жизнью двух преданных друг другу людей. Несмотря на наш юный возраст и обоюдную неопытность, мы оба, казалось, точно знали, как и что надо делать. Большую часть дней я проводил в своей комнате, играя на гитаре. Потом, если у меня не было концерта по вечерам, я встречался с ней после работы, ехал к ней домой в Блоксвич, где она жила с отцом, потом, если получалось, был лёгкий ужин, а потом шёл пешком от неё к себе домой по Лодж-роуд. Меня тогда было немного, если можно так оригинально выразиться. Много еды мне не требовалось.

Хотя ни у кого из нас не было больших денег, казалось, что наши зарождающиеся отношения были и так достаточно ценными, чтобы радовать нас обоих изо дня в день.

Более того, Кэрол любила музыку.

Несмотря на то, что такой наслушанности, которой тогда обладал я, у неё не было, она знала, что именно ей нравится. Кроме того, она всегда была готова расширять свои горизонты, а я продолжал ориентироваться на радиоформат. На самом деле, насколько я помню, именно её поддержка помогла мне довести до совершенства — до идеального исполнения — тот самый альбом Леонарда Коэна, и это после того как она спросила, могу ли я сыграть ей песню «Suzanne». Она всегда оказывала на меня очень сильное и ободряющее влияние.

Помимо тех довольно неинтересных, но зато оплачиваемых самыми настоящими деньгами поп-концертов, которые я давал с группой Stagecoach, примерно в это же время я пытался музицировать вместе со своим хорошим другом Джоном Эллисом в группе, которая, когда я увидел нашу фотографию, выглядела как кучка хиппанов!

Жил Джон жил неподалеку от меня, у него были длинные светлые волосы, как и у меня; мы очень с ним подружились и стали постоянно проводить время вместе.

Независимо от нашей внешности, эта группа, к которой мы с Джоном присоединились, по крайней мере, играла некое подобие рока, что моим музыкальным устремлениям на тот момент соответствовало гораздо больше. У них был гитарист, басист и вокалист, так что, помимо Джона и меня, мы стали квинтетом с двумя гитаристами. Мы экспериментировали с музыкой, но так и не сыграли ни одного концерта.

Группа «волосачей» просто распалась.

Вскоре после этого, благодаря Джону, в поле нашего зрения появился тихий, но дико целеустремленный парень по имени Иэн Хилл.

Я был немного знаком с Иэном. Это ведь он несколько лет назад меня сдал копам. Мы учились вместе с самого раннего детства и тусовались в одних и тех же компаниях. И когда я в последние годы учёбы в школе её прогуливал, то я часто заходил к Иэну, чтобы послушать пластинки, потому что некоторые из многих моих друзей были и его друзьями. Но при этом прямо уж близкими корешами мы не были – просто потому, что нас двоих никогда ничего не объединяло.

Теперь же любовь к музыке свела меня, Джона Эллиса и Иэна Хилла вместе, превратив нас в начинающее трио музыкантов. Причём Иэн взял в руки бас-гитару. Сделал он это, вдохновившись Джеком Брюсом и тем, что его отец тоже был басистом.

Мы втроем начали регулярно джемовать, собрав вместе несколько дешевых усилителей, чтобы играть в местном школьном зале неподалеку от дома Джона. Вскоре после этого, по какой-то причине решив назваться Freight, мы почувствовали необходимость расширить круг поиска подходящего места для репетиционной базы. Решив последовать недавно увиденному мною примеру, мы тоже написали аэрозольной краской слово «Freight» на борту нашего фургона.

«Я слышал, как рассказывали про одно хорошее место в Уэднесбури», — сказал однажды Иэн.

«Хорошо, давайте разведаем, что там есть», — сказали мы с Джоном.

В то время старый викторианский школьный зал, пристроенный к церкви в соседнем городке Уэднесбури, что находится между Вест-Бромвичем и Дадли, был излюбленным местом репетиций для самых разных местных групп. В определенные часы, в основном поздние, там собиралось множество начинающих групп; Slade, возившие свой аппарат за собой в полуприцепе, там тоже часто бывали. Это был настоящий муравейник.

Это необычное место называлось «Святой Джо» (Holy Joe's), названо оно было в честь священника, который жил в том же здании. Это был странный пожилой мужчина, который, по слухам, любил жахнуть хереса, а репетиционным залом он руководил по странному принципу «кто первый пришел, тот и занял». Каждый вечер, когда группы прибывали, он ходил среди нас и собирал наличность – вроде как всего четыре шиллинга за сессию.

На самом деле, в «Святом Джо» было только одно подходящее место для репетиций — один из небольших классов с деревянным полом и деревянными панелями по всему периметру. Очевидно, все хотели репетировать именно в этом помещении, и если этот зал был недоступен, то Джо даже разрешал некоторым группам репетировать в своей гостиной, беря за это небольшую доплату.

В течение нескольких недель, а может, и месяцев, наша группа Freight занимала «Святой Джо» столько вечеров, сколько нам удавалось там забить. Мы заходили, устанавливали аппаратуру, а потом я начинал импровизировать на гитаре, на новой для меня Gibson SG Standard. На неё я обменял свою SG Junior, плюс доплатил немного денег, заработанных на концертах Stagecoach, чтобы сделать сделку еще более привлекательной. Имея то, что я бы назвал серьезной гитарой, я все глубже и глубже погружался в мир прогрессивной музыки, которая была чем угодно, только не блюзом. Мы просто заходили, устанавливали аппаратуру, и я начинал играть. Как будто мне не хватало еще больше вдохновения и мотивации, я в последний раз увидел Джими Хендрикса на фестивале на острове Уайт в конце лета 1970 года.

Хотя он значительно смягчил свои выступления со времен тех безмятежных дней в Ковентри-театре тремя годами ранее, увидеть и услышать Хендрикса всё равно было для меня очередным глотком небывалого вдохновения. А личная встреча с ним стала и вовсе потрясающим моментом.

«Кен, мне кажется, это фургон Джими», — сказал Ник Боубэнкс, указывая на белый трейлер, стоявший отдельно от остальных.

«Ну а сам как думаешь?» — ответил я. «Может, пойдем и выясним?».

«Ты совершенно прав, приятель. Возможно, у нас больше никогда не будет такого шанса».

Мы с Ником подошли к торцу фургона, где было вертикально открывающееся окно. Оно было приоткрыто, и сквозь него мы слышали тихие голоса, разговаривающие и смеющиеся. Один из голосов мы мгновенно идентифицировали, как хендриксовский.

Мы с Ником переглянулись. Переглянувшись, одновременно кивнули. За эти годы у нас выработалось что-то вроде общего чутья.  Как пара идиотов, мы открыли окно и засунули головы внутрь. Даже и думать не хочу о том, что подумали люди внутри.

«Привет!» — сказали мы, внезапно почувствовав, что вторгаемся в их личное пространство.

«Здорово, парни», — ответила какая-то девушка, похожая на американскую хиппанку. «Чем помочь?».

«Я сам не знаю», — сказал я. «Мы просто хотели узнать, здесь ли Джими».

И вот же он, он, сидящий на скамейке за квадратным столом, попивающий кока-колу из бутылки. Последовал короткий, неловкий разговор. Я не помню, что было ему сказано; это был какой-то сумбурный поток фанатского восторга — кульминация многолетней любви.

Когда мы уходили, он вернулся к столу.

«Вот», — сказал он, протягивая мне пустую бутылку, из которой пил, и металлическую крышку.

«Большое спасибо!» — сказала я, пожимая ему руку.

Три недели спустя его уже не было на свете.

К ноябрю того года состав Judas Priest, на прослушивание в который я проходил примерно год назад, не сложился в том формате, на который так надеялся Эл Эткинс. Я уверен, что к тому моменту он уже подумывал о том, чтобы подыскать себе другое занятие. Нужны ли им были новые люди или же группа окончательно распалась, это мне точно было неизвестно.

Как бы то ни было, в один из тех многочисленных вечеров, когда мы репетировали в Holy Joe's, Эл появился у дверей в нашу репетиционную комнату. Стоял и, по-видимому, внимательно слушал, что мы играем. Затем он постучал в дверь и вошел, а мы, тем временем, просто продолжали играть какую-то композицию.

Практически сразу Эл спросил: «Ребята, вы ищете вокалиста?».

«Э-э, что?» — спросил я, скорее от удивления, чем от чего-либо еще.

В конце концов, прошло не так уж много времени с того моего довольно неловкого прослушивания. Я был в восторге! Хотя Эл был не сильно старше нас, я всё равно считал его одним из самых уважаемых певцов в округе.

В то время как другие вокалисты старались смотреться хотя бы немного ярче, колоритнее, Эл Эткинс был гораздо более мрачным парнем, гораздо больше обращённым в себя, чем кто-либо из тех, кого я встречал раньше, и для меня это было хорошо. Эта мрачная, задумчивая сторона могла бы стать для нас действительно хорошим дополнением, знаете ли…

«Может, сходим в паб и обсудим твоё предложение?» — предложили ему мы.
«Хорошо», — ответил Эл.

Итак, Иэн, Джон Эллис, Эл Аткинс и я пошли по улице к старому пабу на углу. Сейчас это индийский ресторан. Довольно скоро у нас зашла речь о названии для группы.

Должен сказать, что я всегда считал «Freight» («Взлёт») откровенно ужасным названием для нашей группы. Мне всегда казалось, что оно имеет очень блюзовые коннотации — и мне это совсем не нравилось, учитывая направление, в котором я хотел двигаться.

Но Judas Priest вызывали у меня совершенно другие образы. Можете себе представить, о чем я думал сейчас, когда Эл Эткинс, вокалист группы Judas Priest, предложил нам играть вместе.

Но я ничего не сказал.

Я позволял нашему разговору длиться без конца, но в итоге не выдержал и сдался.
«Так, слушай, а что с названием Judas Priest?» — спросил я. «Почему бы нам просто не назваться Judas Priest?».

Сейчас, вспоминая тот разговор, я понимаю, как долго я выжидал, потому что просто не хотел получить отказ. С тех пор, как я увидел тот фургон с грубо нарисованным логотипом, я понял, какое это отличное название. Для меня эти два слова были не просто названием. Это было мощное заявление, обращённое к миру.

«Да, почему бы и нет?» — сказал Эл. «Согласен, почему бы нам не называться Judas Priest».

Черт возьми, подумал я, теперь у нас есть реальный шанс что-то сделать.

Сейчас, когда я об этом думаю, я не уверен, что остальные так же, как и я сам, понимали ценность этого названия. Думаю, они, наверное, могли чувствовать, что впадают в плагиат, потому что это название уже использовалось, кто знает?

Практически сразу мы с Элом Эткинсом сошлись и образовали плодотворную команду авторов песенного материала.  Мы собирались на наши творческие встречи в гостиной дома его матери, где жил и он сам, вместе с женой и маленькой дочуркой. С самого начала стало очевидно, что Эл — очень плодовитый автор. Более того, он ещё и играл на гитаре, так что мы моментально нашли общий язык.

Несмотря на то, что я имел более чёткое представление о том направлении, в котором хотел идти, я с удовольствием обнаружил, что Эл тоже внезапно захотел отойти от блюза, вероятно сделать он это хотел под влиянием той музыки, которую он слышал на наших репетициях. Для меня же мир блюзом не ограничивался, даже несмотря на то, что в 1970 году всё ещё существовало много групп, работавших строго в этом стиле. Как бы я ни ценил блюзовые группы, такие как Taste, Free, Chicken Shack и Savoy Brown, я действительно чувствовал, что группам следует расширять рамки — просто потому, что Хендрикс уже делал это несколькими годами ранее. К сожалению, многие группы просто не знали, как и куда им дальше двигаться.

В отличие от них, я был полностью поглощён мрачными, тяжелыми риффами в духе великой группы Quatermass, чей дебютный одноименный альбом вышел в том же году. Эл полностью поддержал эту идею. Казалось, что мы с ним вдвоём берём билеты в будущее.

Когда Эл впервые дал мне послушать этот альбом, я подумал: «Это здорово…»

Услышав их, все изменилось. Как бы вы ни называли Quatermass, их нельзя было отнести к блюзу. На самом деле, такие треки, как «Post War, Saturday Echo» и «Black Sheep of the Family», были чем угодно, только не блюзом. Их атмосфера была мрачнее, чем у других и в целом более захватывающей. Поэтому моей непосредственной целью было отодвинуть нашу группу из четырёх человек как можно дальше от любых блюзовых влияний. А отодвинув, подвести к стилю, более близкому к тому, что делали Quatermass (и очень немногие другие в то время).

Достичь этого оказалось несложно.

В результате, ранние концертные выступления Judas Priest примерно в 1970/1971 годах состояли из нескольких каверов на песни Quatermass и подборки собственных песен. Возможно, что мы однажды сыграли «Spanish Castle Magic» Хендрикса; я не помню, чтобы мы играли какие-либо другие каверы. И это, собственно, всё.

С самого начала я придерживался принципа: не делай каверов на чужие песни. Делай своё, а уже только потом оттачивай свои навыки на оригинальном материале.
В целом, я придерживаюсь этого принципа с 1970 года.

Из раннего оригинального материала, задуманного мной и Элом, песня «Victim of Changes» была написана нами одной из первых. Мы вместе её разработали, а затем исполнили вживую под названием «Whiskey Woman».
После этого мы с Элом написали ранние версии таких песен, как «Winter», «Dreamer Deceiver», «Never Satisfied» и «Caviar and Meths» — все они позже вновь были сыграны им самим.

По мере того, как мы становились более уверенными на сцене, наш репертуар расширялся всё больше, и концерты с Элом Эткинсом шли один за другим. Мы стали завсегдатаями так называемой «Мидлендской сцены». География наших поездок тоже расширилась; как я помню, однажды мы даже в Шотландию съездили.

Наш первый официальный концерт под названием «Judas Priest» с Элом Эткинсом состоялся в St. John's Hall в Эссингтоне, рабочем клубе, расположенном между Вулверхэмптоном и Уолсоллом. Это было 16 марта 1971 года. Для первого концерта всё было довольно таки невзрачно.

Рабочие клубы в этом районе славились тем, что устраивали небольшие концерты, один-два раза в месяц, специально как «развлечение» для детей рабочих. Были ли мы именно тем, кого они тогда в таком качестве представляли, это я не знаю. Тем не менее, мы отыграли этот небольшой концерт — я, Эл, Джон Эллис и Иэн — перед полным залом молодых ребят, которые танцевали всю ночь напролет, даже несмотря на то, что мы играли каверы на Quatermass и несколько собственных песен. Это было очень странно — и за это нам заплатили шесть фунтов.

Как бы хорошо это ни было, выступать вчетвером было невероятно тяжело. Иногда заведения были пустыми, а когда люди приходили, они часто явно не понимали, что мы пытаемся делать, особенно с нашим постоянно развивающимся, оригинальным материалом.

Тем не менее, мы продолжали репетировать и играть. Я элементарно был рад тому, что у меня есть возможность заниматься тем, чем хочется и что нравится. Хотя я зарабатывал я мало, это всё равно было гораздо лучше, чем работать на ужасной, бесперспективной работе и терпеть над собой дядю-начальника. Да и вообще, главная причина, по которой я присоединился к группе, заключалась в желании обрести свободу, и — когда мы выступали с квартетом во главе с Элом Эткинсом с 1970 по 1973 годы — я, наконец, почувствовал: «Ты добился успеха, Кен. Давай, мужик, продолжай в том же духе…».