Странник, словом очарованный, ч. 1

«Пронзивший словом всю Русь»

«Я с детства уже приспособлялся припасть —
и без передышки, без удержу, выпить мою чашу,
достать со дна её заветный перл...».[1]

«Начнешь молиться... и молишься...
так молишься, что даже снег инда
под коленами протает и, где слезы падали –
утром травку увидишь».[2]

1

Посреди комнаты остановился, задумался. В окна заглядывал рассвет, заглядывал дождливо, смутно... От этого и настроение его омрачалось, какое и без того уже давно зависело от состояния здоровья. Видимо и непогода вносило свою посильную лепту в ломоту суставов. Он давно привык к таким дням, которые часто встречает Петербург в это время года. Подошёл к окну, отдёрнул занавеску. Небольшие струйки стекали по стелу, а нечастые капли стучали по сливу воды, незвонко отскакивали, следом падали новые и было в этом как-то тоскливо вздрагивающее. Ох! дождь, дождь...Хотел или нет, но припомнилось... Так же стучали капли о слив, такая же стояла промозглая погода, дождь со снегом, а он тогда был полон сил и здоровья. А может так, просто мечталось?.. «Постойте!.. Когда это было? Когда?.. — и точно не мог вспомнить когда, но было, случалось точно!.. Сомнения не было. Это даже не явно, не осязаемо, не памятью можно потрогать, а как-то туманом наносится, лёгким флёром, словно краешком зацепишь. Вроде забыл, да видно нет - не отпускает, — «Вот только что? Чертовщина какая-то... Не вспомню... Дежа вю[3] какое-то... Это бывает, бывает!.. Мелькает в сознании, что это уже было, вот точно так! и случая вспомнить невозможно, просто было... Странно, но так отчётливо ясно тебе, что было, что ощущения были точно такими, как уловил сейчас, в эту самую минуту».

Он припомнил, что подобные состояния у него уже бывали и также не мог связать с ними своё реальное прошедшее. Они были интересными, необычными и случались, при перечитывании давно прочтённой книги или повторном просмотре картины, которую раньше рассматривал и уже почти забыл, о чём она. В этом состоянии, он не мог вспомнить, что произойдёт в последующем, но по ходу событий было ясно, что видел эти несколько секунд в деталях, как будто с неимоверной силой переживал это раньше. Вся сила этого момента состояла в ощущении, прочувствовании пробежавших секунд и было силы такой, что воспоминания о нём сохранялись годами у него.

Одет он был в синюю просторную блузу и любил её тем, что она не стягивала его, не мешала движению, которые ему с трудом удавалось выполнять. Белая, абсолютно седая борода и волосы хорошо контрастировали с синим цветом, а светлые полосы по полю материала блузы, удлиняли его уже отяжелевшую фигуру. Он ожидал прихода художника. «Ах что б их!.., уговорили-таки, — сейчас он был недоволен собою, — поддался уговорам, но делать нечего, раз уж дал слово - придётся держать его... Кто он? говорят талант начинающий... Ведь мог же отказать каким глыбам художественного исполнения, Крамскому, Репину, а тут поди ты - сиди перед мальчишкой».

В данный момент Лесков пожалел, что дал согласие на писание с него портрета. Этот несколько сгорбленный старец был Николай Семёнович Лесков. Пожалел... Ещё неизвестно каков гусь этот портретописец, одно утешает, что Третьяков абы кого не посоветовал и не поручил бы бездарности писать для своей коллекции, а иначе постигла бы участь, как предыдущих художников. Была же уже проба ещё по молодости позировать и что?.. Результат - откровенно слабая работа. Он и фамилию художника сейчас мог вспомнить с трудом, а речь шла о Ледакове Антоне, который написал портрет Николая Семёновича ещё в 1872 году. Портрет идеализировал внешность писателя, делал его красивым, а Лесков красивым не был, но личностью запоминающейся и обладал обаянием, владел остроумием и был прекрасным собеседником.

Время подходило к условленному часу, приходу художника. Встречи с малознакомыми людьми последнюю пору действовала на Николая Семёновича самым неприятным образом, жаловался приятелям.

— Знаете, присутствие незнакомого человека на меня действует не комфортно до чрезвычайности, в особенности, когда нездоровится. Молодым очень всё равно, а вот на старика воздействует удручающе, я неловко себя чувствую в их присутствии, а тут ещё одышка донимает.

Мимо окна кто-то прошёл с зонтом, уж не он ли, кто должен придти? И, правда, вскоре постучали... Дожидаться, пока прислуга откроет дверь не стал, быстрее прожить начало встречи - а уж там, как будет... С трудом дошёл до двери, открыл... Поздоровались сухо, присматриваясь..., сказали трафаретные слова другому, что мол рады знакомству и всё такое...

Действительно пред ним предстал молодой человек невысокого роста, с шевелюрой светлых волос, но удивили глаза – внимательные зоркие, быстро цепляющие взглядом окружающие предметы и самым внимательным образом при первом взгляде, способные проникнуть внутрь собеседника. Николай Семёнович знал опыту по-своему, что быстрый первый взгляд был наиболее безошибочным, могущий сразу, слёту распознать суть человека, знал по себе. Энергия первого взгляда не скользит по внешности привычно, а любопытно всверливается до нутра собеседника, как бы спрашивая - кто передо мной?

Этот взгляд заставил Лескова отнестись серьёзнее к вошедшему к нему портретисту. Действовало и имя отца художника, был он сыном известного композитора Александра Серова - Валентин Серов. Имя, начинающего большого художника в культурной и творческой среде начинало быть на слуху. Товарищество передвижных выставок высоко ценило Валентина Серова. На своём общем собрании приняли его в свои члены. Положительному решению этого вопроса содействовал Илья Остроухов, ставший членом Товарищества немногим ранее. За вхождение Серова высказались и влиятельные художники Ярошенко и Касаткин. Пуще всего радовался быстрому росту художника и его учитель, Илья Репин.

2

Удивительным образом в истории любой страны высвечиваются люди, положившие свою жизнь, свои средства, все свои интересы служению отечеству. Направления приложения их сил -разнообразные, разного рода сферы деятельности, но они сходятся в одной точке – служению интересам своего народа. Во второй половине XIX века к таким людям можно смело отнести Павла Михайловича Третьякова, который задумал собрать галерею «лиц, дорогих нации»: портреты русских писателей, композиторов, деятелей искусства, а также видных отечественных учёных.

Подходил к собирательству произведений отечественной художественной школы серьезно, почти научно. Поразительно, но ещё у Павла Михайловича срабатывал не только безупречный вкус, но и какая-то интуитивная оценка того или иного произведения. Да, он не гнушался потолкаться на рынках, и прибегал к этому на своём раннем периоде собирания. Покупал, менял, торговался ни с кем не советуясь, опять срабатывала интуиция, приглянувшуюся ему работу. Любил хаживать по мастерским художников, подбирал, высматривая подходящую для галереи работу. Имел в других городах агентов, кто сообщал ему о новых работах, появлявшихся на выставках. Поговаривали, что в тиши его кабинета кабинета разрабатывалась стратегия будущей галереи.[4] Верим безоговорочно!.. Во многом, благодаря его любви к искусству, его стараниям, финансам, его неутомимой энергии мы имеем собрание портретов и автопортретов художников, писателей и композиторов, чьи картины, книги и звуковые произведения составляют славу Отечества. Портреты уже ушедших людей он, где можно, находил, выкупал или выменивал. Портреты живущих заказывал лучшим художникам своей эпохи. Уникальная портретная галерея формировалась на протяжении тридцати лет и более. Благодаря ему, потомкам предстали портреты классиков литературы, композиторы той эпохи, а также портреты художников, написанные собратьями по кисти.

В галереи уже имелись портреты Перова, Саврасова, Левитана, Достоевского, Островского, Тургенева и многих других. Оставался «неуговорный» Лесков, но и до него дошла очередь.

В этой всей истории портретной галереи «лиц, дорогих нации», известно несколько произведений, которые Третьяков успел заказать незадолго до смерти главного героя на портрете. К ним относится портрет писателя Николая Лескова, позволившего Третьякову уговорить себя за несколько месяцев до кончины. Третьяков навестил писателя в Петербурге и сумел договориться о своем заказе, вызвав для этого из Москвы Валентина Серова. В течение многих лет Лесков отказывался позировать сначала Крамскому, потом Репину, который порывался исполнить портрет писателя, о чем сохранилась переписка.

Немногим ранее, поддавшись нажиму Репина, Лесков все же согласился позировать, но делал это из-за большой загруженности работой неаккуратно, был не дисциплинированным, что быстрого и решительного Репина удовлетворить не могло. В связи с этим сын писателя Андрей Николаевич Лесков, автор наиболее полной и объёмной биографии своего отца, сетовал: «Так дело и обошлось без портрета. И это, конечно, очень жаль: при удаче могло быть создано ослепительное запечатление Лескова поры, когда у него еще все силы и страсти были в сборе...».

С художником Ильей Ефимовичем Репиным Лесков познакомился и особенно близко сошелся в конце 80-х. Осенью 1888 года, задумав написать портрет Лескова, Репин столкнулся с категорическим нежеланием писателя позировать. Отвечая на несохранившееся письмо Лескова, Репин писал: «Меня очень удивили мотивы, по которым Вы не желаете допустить существование Вашего портрета. Ничего подобного я предположить не мог и не могу и теперь. Не я один, вся образованная Россия знает Вас и любит, как очень выдающегося писателя с несомненными заслугами, как мыслящего человека в то же время... Портрет Ваш необходим, он будет, несмотря на Ваше нежелание его допустить; он дорог всем искренно любящим наших деятелей».[5] Встречи, беседы дали возможность Репину настоять на своем. Начались сеансы.

«Репин начал писать мой портрет. «...» Мне жаль времени, и я виновник замедления, что работа художника не идёт. Всё занят и всё некогда».[6] Удалось сделать два карандашных наброска. Третья попытка – маслом. Видимо, подоспевшие хлопоты по изданию собрания сочинений оторвали писателя от затеи художника. В письмах Лескова и Репина продолжался живой обмен мыслями – об искусстве, об упадке литературы и критики. Лесков советовался с Репиным о том, какой портрет дать в собрании сочинений, и художник вел переговоры с известным гравером В.В. Матэ. Встречи продолжались, а набросок портрета так и стоял в кабинете Лескова, тщетно ожидая кисти художника...[7]

До заказа портрета Лескова, Третьяков выкупил у Валентина Серова изображение Исаака Левитана. Выкупил прямо с передвижной выставки - это случилось в 1894 году. Уже на этой работе художник показал уровень крупного мастера. И в тот же год заказал художнику портрет знаменитого писателя Николая Семёновича Лескова. На то время Серов материально остро нуждался и брался за заказные работы весьма охотно. Прозорливый и предприимчивый меценат знал об этом и знал также, что немногие работы Серова, которые можно было видеть на выставках первой половины 1890-х, говорили о том, что в нем набирает силу талантливый художник.

3

Художник снял верхнее пальто, оно было влажным, шёл дождь, зонт не спас. Снял калоши и прошёл по полутёмной передней, где стены были увешаны тулупами и шубами хозяина, а в углу целая коллекция палок, разных длин и толщин. Серов быстрым взглядом окинул переднюю и прошёл по предложению хозяина с холстом в кабинет. Огляделся... Здесь было на что посмотреть.

Старинные часы, которыми во множестве была уставлена и увешана его кабинет, трезвонили мелодично, «перекликались каждые четверть часа, то нежным звоном колокольчиков, то коротким старинным музыкальным напевом. «...» Бесчисленные портреты, картины в снимках и оригиналах, огромный, длинный и узкий образ Божьей Матери, висящий посреди стены с качающейся перед ним на цепях цветною лампадою - все это пестрело перед глазами со всех сторон, раздражая и настраивая фантазию. Красивые женские лица, нежные и томные, а рядом с ними старинного письма образ или картина на дереве - голова Христа на кресте в несколько сухом стиле Альбрехта Дюрера. Гравюры с картин французских романтиков и между ними фотография с суровой и резкой картины Ге Николая Николаевича - «Что есть истина?».[8]

«Бродить по толкучке, отыскивая разное старьё, было любимейшим развлечением Лескова. Там, среди старьевщиков, у него были друзья, с которыми он по целым часам рылся в разном хламе или, забравшись в заднюю каморку, пил чай и поражал словоохотливых торговцев удивительными словечками, вычитанными из редкостного, но едва ли для чего-нибудь нужного издания. «...» Всякая старинная вещица приводила его в безграничный восторг, независимо от ее археологического значения.
— Посмотрите, ведь это медный шандал XVII века, — говорил он, выхватывая с полки какую-то позеленевшую плошку, — Ведь если это почистить - вещице цены не будет. А вот это шитье тоже XVII века. Взгляните, даже кусок старинного кружева сохранился.
Больше всего занимали Лескова произведения старинного искусства.
— Ведь это Боровиковский! — восклицал он, отыскав в хламе какой-нибудь почерневший холст, — Вещь недокончена, но манера Боровиковского сейчас видна.
И он принимался торговать находку и торговал долго, до тех пор, пока не высылали ему из «Русского вестника» значительную сумму денег. Тогда он покупал Боровиковского и приобщал его к своей картинной галерее. Странная это была галерея. Она покрывала все стены его кабинета, выползая и в другие комнаты. И все это были какие-то древности, тщательно покрытые густым новым лаком».[9]

Среди прочих картин, на стене висела картина и настоящего Боровиковского - гордость Николая Семёновича, которую он случайно нашёл в селе Кагарлык, близ Киева, осматривая местную церковь.

На поверхностях столов, комодов - множество настольных ламп, масса всяких поделок, безделушек. Резаки для бумаги, оригинальные и старинные были вложены в наиболее читаемые книги, последние сочинения графа Льва Толстого, «Жизнь Иисуса» Эрнеста Ренана. Здесь, чтобы удобно было взять, испещренное отметками и заметками раскрытое Евангелие с маленьким футляром. Рядом лежал небольшой, красиво посеребренный якорь, служивший прессом для бумаг.

Убранство его кабинета было пёстро, неожиданно-фантастично и цельно в самом себе. Вся его обстановка, всё походило на язык его произведений, гармонично и цельно увязывалось с самим Николаем Семёновичем. «Единственный в своем роде храм Василия Блаженного», - как отмечали современники, близко его знавшие. На всём лежала «печать чего-то старинного и церковного», какое походило на хозяина дома.

— Когда вам угодно, Николай Семёнович приступить к принятию позы для изображения, желательно сейчас, чтобы уж не терять время? —
спросил Серов тяжело дышавшего Лескова, — Или малость подождём?
— Да, пожалуй, немедленно, — ответил Лесков, не любивший затягивать будь какой эпизод...

И всё же поначалу сел неохотно перед художником, тяжко было, болело внутри, однако делать нечего - сам сказал. Сел поудобнее на свой стул, несколько сгорбленно, как позволяло общее состояние и стал позировать. Поначалу он присматривался к художнику, наблюдал неспешные действия того, как он ставит холст, как расставляет краски, видимо всё было привычно и подвержено определённому порядку, одна краска за другой. Потом отошёл, осмотрел всё ли так, как определил для себя и, наконец, бросил на писателя тот свой взгляд, с которым Лесков встретил его в передней. Взгляды встретились, установилась какая-то внутренняя встреча двух людей, разных по возрасту, но живущих в одном мире, мире творчества. Мир творчества, что может быть интересней этого? - только другой мир творчества. Разные миры встречаются, чтобы перетечь один в другой, не соединившись, не перемешавшись, а обогатившись разойтись вновь по своим мирам, но уже с более богатой колористикой, воображением, фантазией. Обменявшись энергией - идти дальше в своём мире и опять творить, вновь обогащать другие творческие миры и далее и далее.

«Я, внимательно вглядевшись в человека, каждый раз увлекаюсь, пожалуй, вдохновляюсь, но не самим лицом индивидуума, а той характеристикой, которую из него можно сделать на холсте», —поговаривал Серов, — Все, чего я добивался, это - свежести, той особенной свежести, которую всегда чувствуешь в натуре и не видишь в картине». «Я не портретист. Я – просто художник!».
И верно - портретист передаёт внешнее сходство, верно изображает черты, фигуру, а художник предаёт на холсте суть человека его напряжение, характер и страсть...

Многое подсказывало Лескову, глядя на сосредоточенного художника, что в этом молодом человеке живёт талантливый мастер.
— Молод, а уже видится талант, каковы глаза, так и горят! горят тем же огнём, что и мои в молодости, так и пронизывают, прямо схватывают всю суть характера, а ведь ещё только начинает работать.

Незаметно для себя он вошёл в роль позирующего, потом привычно углубился в свои думы, а они уже полностью отвлекли его от своих охов и вздохов, завладели им и воспоминания роем пошли гулять перед мысленным взором. Эпизоды вставали разные, те какие хотелось вспоминать, а следом шли и неприятного характера, но их Лесков старался смахнуть из дум - они засоряют пространство мысли, это пожарища эмоций и неприятных переживаний, горестных минут. Это тормоза духовного и личностного восхождения на недостигнутые ещё высоты.

— Уходя из этого мира человек берёт с собою впечатления, способности, светлые воспоминания, чтоб обязательно светлые, бодрые и эпические песни и все богатства своего внутреннего мира, привязанности и любовь, любовь обязательным образом, без неё святой Пётр и не пропустит до рая, не подаст ключи. А вещи, всё, что накоплено здесь материальное всё остаётся. Чудно и как велико устроено Всевышним!.. Да кабы не болезни, а так всё хорошо, пристойно!..

--------------------------------

[1] Слова из повести Лескова Николая Семёновича «Детские годы»
[2] Слова из повести Лескова Николая Семёновича «Очарованный странник». Гл.7
[3] Психическое состояние, при котором человек ощущает, что когда-то уже был в подобной ситуации или в подобном месте
[4] Государственная Третьяковская галерея – художественный музей в Москве, основанный в 1856 году купцом Павлом Третьяковым
[5] Репин И. Е. Письма к писателям и литературным деятелям. М., 1950, стр. 37, письмо от 26 сентября 1888 года
[6]Из письма Лескова Н.С. своему родственнику Крохину Н. П. от 15 декабря 1888 года
[7] Данные из книги: Чуднова Л.Г. Лесков в Петербурге. – Лениздат, 1979.
[8] Гуревич Любовь Яковлевна «Личные воспоминания о Лескове Н.С.»
[9] Лесков Андрей Николаевич «Жизнь Николая Лескова»