Странник, словом очарованный, ч. 2

4

Света в помещении было мало. Можно было утвердится в посадке всей фигуры, дать контуры её и ждать свет. Погода пасмурная, а значит пока делать можно то, что позволяло освещение. Установив холст на мольберт, Серов отошёл от него и стал внимательно смотреть на холст и сидящего Лескова, на холст и писателя... Потом подошёл быстрым движением дал на холсте контур фигуры, головы, ещё раз отошёл и опять долго смотрел на сидящего Николая Семёновича.

Лесков сидел тихо, молчал... В кабинете воцарилась тишина и в ней сидел писатель и, пожалуй первый раз в жизни, Серов почувствовал её, он её услышал... Художник уловил тишину писателя, которая думала сюжетами, кричала в нём героями всех его книг, кряхтела охами и вздохами. Лесков художнику высветился понятно, содержательно и практически определилась основная концепция портрета. Он изобразит только лицо и даст немного туловища и всё... Всё остальное, атмосфера, книги, картины – всё лишнее. Здесь на портрете достаточно только самого писателя. Когда художник определился с основной идеей портрета, постепенно изучил модель, не спеша принялся за работу.

День за окном стал прибавлять, появилось больше освещения, а значит чётче стало понятно, каким образом выбрать ракурс и падающий свет. Попросил Николая Семёновича более повернуться к свету, попросил развернуть слегка к себе лицо его, словно писателя только спросили о чём-то и он чуть оборотился к вопрошающему и готов к ответу. Валентин Александрович уточнил пропорции и поправил ранее беглый рисунок контура фигуры. Вот теперь в его понятии всё соответствовало его замыслу. Портрет такого писателя должен быть не камерным и парадным, а психологическим.

Дал лёгким, едва заметным, рисунком пропорции лица, потом позже это будет труднее исправить, а значит был этот момент один из ключевых в создании и написании портрета. После этого долго стоял и смотрел на полотно и опять на позирующего. Устанавливалась связь между ними. Стояла тишина, никто не проронил ни слова... Взял кисть и стал писать...

В свою очередь, отрываясь от своих дум и воспоминаний, Лесков внимательно смотрел на работающего Серова и нет-нет да возникала мысль «молод, очень молод, но разве Лермонтову было больше лет, а вот прогремел на всю Россию, да за пределами коснулся славой своей. В свои 26 лет уже был гением, а Валентину 29 и глаза говорят о многом, многом говорят... И шут его знает, почему у многих только после смерти талантливого человека, открываются глаза и видят, вот себе жил человечище, рядом жил, творил и не увидели... А пока живой можно и гнобить по чём зря...».

5

За окном стояла всё таже неують дождливая, тусклая и безмолвная. Изредка проезжал торопливый экипаж и опять смолкало. Запахи краски, масла и холстины крепко устоялись в комнате, надо было проветрить. Лесков тяжело встал, прошаркал тапками по полу и открыл форточку. Воздух свежий вошёл в помещение, Николай Семёнович глубоко вдохнул его, внутри посвежело, прибавило сил...

Валентин Серов медленно ходил по комнате, вытирая кисть о тряпку, внимательно поглядывал на хозяина, который тяжело опёршись о подоконник, невесело посмотрел в окно, потом подошёл к рабочему столу. Зачем то переложил листочки исписанные на другое место, потом сел у стола, слегка наклонив голову, прислушиваясь не к словам, а как будто к самой мысли. Всё чаще Николай Семёнович последнее врем прислушивался не только к мысли, но и к своему физическому состоянию. Вздохнув, он заговорил. От долгого молчания он уставал, а в художнике чувствовал интересного собеседника...

— Я всё чаще прихожу к мысли, любезный Валентин Александрович, что литература наша больна. Она у нас одна «соль», а и та рассолилась. Пишут гладко, ловко, а мысли нет и думают, что этого довольно. Но без совести, без истины - что стоит такое мастерство? Идеалы понижены, а между тем без идеалов искусство теряет своё значение и превращается в пустое ремесло, ради денег, то есть ради хлеба. Живописцы ныне могут служить идеалам лучше писателей. Вы обязаны это делать. Ах!.. Что может достойнее вдумчивого живописца с чистым сердцем и доброю совестью? Что могло бы превзойти «Пустосвята» Перова! Помните эту картину? Ага, помните... Хорошо! И какие лица написаны!..

Серов ответил не сразу.

— Думаю, Вы строги, Николай Семёнович, к литературе, ведь есть же наши писатели, соль которых вовсе не «рассолилась». Я, признаться, кроме живописи ничего знать не желаю. Это утрировано конечно сказано, но поймите правильно. Моё единственное оружие - кисть и карандаш. Но и в живописи, я тоже не признаю пустоты. Работать - значит гореть, не умею работать с дымком, еле тлеть. Всё, что у меня есть - это живопись. Вне профессии не мыслю себя. Вы говорите, как человек слова, Николай Семёнович. Я же человек кисти.

— Приветствую большой и несомненный успех произведений Репина. Не видел ничего лучше «Св. Николая» и портрета Глазунова. Похвалы им мои – единогласные! А ещё очень люблю Шишкина, — медленно сказал Лесков, — Его леса - задумчивые, притихшие... Они молчат, а в молчании говорят больше, чем иные книги кричат.

Он помолчал, потом продолжил.

— Теперь вообще трудно не испытывать душевную боль, видите ли. Нынче болит от того, когда наблюдаешь, чем заняты умы в обществе. От этого нельзя не страдать.

Серов остановился.

— А может, потому живопись порою и нужнее слов, она отвечает за своё направление искусства и теперь её время, — сказал он негромко, — Так, как Вы, не умею говорить. Моё дело смотреть. Лицо иногда говорит больше книги. Я и сам часто думаю: может быть, живопись теперь честнее слов? Но если так, то к живописи должны быть требования ещё выше.

— Именно!.. Живописцы могут служить идеалам теперь легче, чем писатели. Вы обязаны это делать. Да-а, особое время для вдумчивого художника. Иногда одно лицо на полотне говорит больше, чем целый роман. Если художник честен, — кивнул Лесков, — Он служит не хуже писателя. Даже лучше. Писателю нынче трудно: деньги гонят к многописанию. А где много слов - там мало правды, мало истины. Всё как-то скукоживается перед величием жизни, а её надо достойно представлять, ведь писатели, художники это представители жизни, наблюдатели разных её сторон, как бы поточнее сказать – любители подсмотреть её лицо и изнанку.

— Я тоже боюсь лишнего в своих картинах, — ответил Серов, — Лицо... да!.. Я не могу видеть модель, чтобы не начать её писать. Портрет лица меня захватывает, я им заболеваю что ли... Но я не люблю, когда от искусства требуют лозунгов. Я ищу свежести – той свежести, что есть в натуре, а не в словах. Такой, как в натуре, да! такой, как в натуре. Для меня важно, чтобы труд не был виден, чтобы картина дышала жизнью, а не объясняла себя.

— Но без мысли нельзя, — мягко возразил Лесков, — Искусство для искусства - пустота. Оно висит в воздухе, если не связано с жизнью. Свежесть - не враг идее. Враг - пустота. Искусство для искусства я не признаю. Если нельзя служить истине и добру нечего садится и писать, ни вам, ни мне. Без идеи искусство висит в воздухе, как здание без фундамента. Вот Вы говорите, гореть... именно - гореть, а не блистать. Искусство не может быть «для искусства». Если им нельзя служить истине и добру, зачем тогда тратить бумагу и краску... Компромиссы возможны только в обращении с глупцами, но не в области мысли.

— В этом вы честнее многих писателей. Кто много требует от жизни удобств, тот и пишет направо и налево, не разбирая ни направления, ни редакций. Оттого и многописание, и гибель формы, и пустота содержания, Единственное средство остаться честным - быть скромным. Гореть - это и есть служить. Я тоже не принимаю принципа «искусство для искусства». Если искусство не служит истине и добру, самой жизни - оно теряет смысл. Компромиссы возможны в быту, но не в области мысли, — Серов усмехнулся краем губ, — Я не пишу лозунгов, пишу людей. Каждый портрет для меня болезнь. Я словно снимаю с человека маску. Иногда ему это неприятно. Я не спорю. Но служение - не всегда проповедь. Иногда правда в молчании. Поэтому моё старание в письме, как можно тщательнее не показать труд. Работа должна гореть внутри, а не кричать снаружи.

Художник помолчал, взгляд его стал колючим, пронзающим, похожим на взгляд Лескова и это не ушло из внимания писателя. Ему всё больше нравился этот мыслитель в живописи. Серов продолжил.

— А я скажу иначе: жизненно только свободное искусство. Но свобода - не потакание вкусу толпы. Боже упаси от этого!.. Я хочу отрадного, чувство радости от увиденного и написанного. Век наш - слишком любит мрачное, тяжёлое. А ведь свежесть - вот порою чего не хватает живописи. Свежести, как в натуре, которую мы видим, наблюдаем, изучаем. И да! в живописи то же. Для неё нужно тратиться: временем, силами, здоровьем. Работать долго над одной вещью, скрупулёзно... Повторю! Каждый портрет для меня - болезнь. Я не могу равнодушно видеть модель: рука сама тянется к карандашу, видимо как Вы не можете пройти мимо удачного сюжета. Однако искусство должно быть свободным. Жизненно только свободное творчество. Гнёт над художником убивает не только искусство, но и саму способность творить.

— Истина редко приятна, настоящий художник, писатель пытается докопаться до неё, — сказал Лесков, — Потому не всегда любят писателей и художников. Но талант без совести – опасен, а совесть без таланта - бессильна. Писатель, если хочет остаться честным, должен быть скромен в требованиях к жизни. Деньги в литературе добываются трудно. Кто хочет многого - тот пишет направо и налево. Обязательно при таком обороте будет гибнуть форма и мысль. Свежесть, как Вы изволили заметить, без мысли - опасна. Писатель дорог тем, что живёт идеями и не делает денег. Чем талантливее человек, тем хуже, если в нём нет общественного чувства. Иначе - самоослепление, жажда поклонения. Жажда популярности ослепляет художника. Он начинает верить в своё исключительное право на поклонение, а это ведёт к падению. О-о! Это бич таланта!.. Не искусство для искусства, а искусство для истины. Я не понимаю принципа «искусство ради красоты», хотя не без неё, вот Вы верно сказали «хотеть отрадного». Если при помощи искусства нельзя служить добру - нечего и писать, и рисовать. В этом вижу наше с Вами служение. А ещё и свобода без совести опасна.

Серов ответил не сразу, обдумав, только тогда ответил:

— Искусство должно быть свободным. Подлинно жизненно только свободное творчество. Попечительное давление убивает не только творчество, но и всякую инициативу. Деньги то вообще мне нужны сейчас и даже очень: квартира, дворник, швейцар и на те же праздники, одним словом, но не в слишком больших (сравнительно) размерах.Но я боюсь другого – популярности, и в этом я полностью согласен с Вами, Николай Семёнович. Желания нравиться многих завлекает в свои сети. Художник, который ищет поклонения, слепнет. Я тоже не доверяю популярности, она коварна... Под её пресс немало талантливых художников попало. Где же противоядие?.. В работе! В работе своей забываюсь от оваций толпы, и всегда ищу не внешность, а сокровенный смысл встречаемого лица. Маски меня не интересуют, которыми изобилует наш свет... Жизнь, которую всегда чувствуешь в натуре, но редко видишь в картинах. Я писал месяцами, мучил модель, лишь бы сохранить эту пульсирующую жизнь при полной законченности, как у старых мастеров.

— Верно говорите, Валентин Александрович! А основа всякого порядка - мысль во всём, потому то маски Вас и не интересуют. Потому и литература, и живопись должны быть связаны с народом, не выдумано, а живо. В народе надо чувствовать и видеть фундамент. Говорят о моем «языке», его колоритности и народности; о богатстве фабулы, о концентрации манеры письма, о «сходстве» и так далее, а главное не замечают... Главное, состоит в органической связи с глубинным развитием русской классической прозы. Иметь свой голос!.. Старые мастера знали цену голосу. В писателе чрезвычайно ценен собственный голос.н

— Потому я и не люблю преподавать, — Серов живо откликнулся на эти слова Лескова, — Я не умею учить всех подряд. Учить можно лишь форме - вечным законам, а каким образом научить чтению содержания этой формы? Никак!.. Оно должно выявиться и обязательно это случится, если это чутьё в ученике есть. Не всем преподавателям можно доверить нахождение у своих учеников собственного голоса. Это особое служение - не по приказу и не по расчёту. В живописи так же. Не каждый великий художник годится для школы. Для школы нужны мастера формы, уверенной и спокойной линии. Я тоже всё время изучаю не только натуру, но и саму живопись и средства выражения в ней. Пытаюсь всё время учиться. Для живописи надо тратиться и тратиться, если имеете намерение чего-нибудь достигнуть, а при желании можно сделать все, надо только захотеть.

Лесков чувствовал, что в Серове говорит он сам, так многое было созвучно. Невольно подумалось, что сделал правильно, когда согласился позировать именно ему, молодому, но столь красивому и уже мудрому. Если ему надо было продираться сквозь сети жизни, чтобы добираться к основательным выводам в творчестве, то этот юноша пришёл совсем готовым...

— Как и в литературе. Ценен собственный голос. Если его нет - писать нечем. Герои должны говорить каждый своим языком. А если все говорят одинаково - это мёртвые оловянные солдатики. В литературе – язык всё. Человек живёт не только поступками, действиями, но словами. Мои герои говорят каждый своим языком: священник по-церковному, мужик по-мужицки, нигилист по-нигилистически. Я этот язык не сочинил, я его подслушал. Годы ушли на это. Я собирал народную речь по словечкам - в толпе, в деревне, в монастырях. Только так герои начинают говорить каждый своим голосом, а не книжным языком. Вам в этом проще... Вот почему я верю в живописцев. Вдумчивый художник с чистой совестью может сегодня служить идеалам даже легче, чем писатель. Литература, равно как и всё искусство должно быть связано со средой, которую пишешь, а когда её знаешь, то и получается не надуманно.

Художник согласно кивнул головой.

— В живописи так же. Лицо без судьбы, без написанного на нём пройденного пути - маска. Я всеми силами стараюсь сорвать её. Удаётся или нет, пусть судит зритель, я для этого стараюсь делать всё. Пусть зритель увидит то, что человек сам о себе скрывает. Вы, писатели, изучали слово, художники - линию. Формулы натуры и формулы живописи различны. Только в формулах, присущих живописи - её полная выразительность. Потому в моих портретах я срываю маски и не пытаюсь льстить...

Лесков согласился.

— Вот потому вы мне и близки. Художник и писатель - не развлечение общества, а его совесть. Мы живём идеями, не чинами и не пенсиями... Вот за это я и верю в живописцев. Вы можете теперь служить идеалам легче, чем мы, писатели. Вдумчивый живописец с чистыми помыслами - что может быть достойнее? — Да!.. Искусство - бескорыстное служение истине. И в этом его высшая ценность.

— Значит, искусство - это не украшение жизни, а её напряжённая работа и ответственность? — Валентин Александрович с улыбкой и благодарно взглянул на писателя, —Тогда остаётся нам одно: работать и гореть. И не предавать своего ремесла. А вы, уважаемый Николай Семёнович, всё таки слишком категоричны и предъявляете высокие требования к литературе, не многие выдержат. Она живёт идеями, ежедневно размышляет о важном и не вознаграждает себя ни чинами, ни пенсиями.

Лесков подхватил.

— Настоящая литература... И не идти на компромисс в области мысли - ни вам, ни мне. Именно ни вам, ни мне. Искусство – служение... Без компромиссов в мысли, без фальшивой ноты, без сладкой похвалы. Хвалить можно только то, что очищает совесть и проясняет понятия. А правда и есть высшая красота. Потому она и дорога.

— Тогда мы с вами, выходит, по одну сторону. Я хочу писать только отрадное, но не пустое. Отрадное, в котором есть правда. Значит, остаётся одно, — тихо сказал Серов, — Работать... Гореть... И не лгать себе, и не идти на компромисс в области мысли, — потом добавил, — Ни кистью, ни словом.

Они замолчали... За окном начинал падать снег, ровно, беззвучно. Временами порыв ветра кружил в хороводе и бросал на землю. Зима то отступала, то вновь брала в оборот природу, но так и должно было быть, так тысячелетиями водилось, так и в человеке попеременно то наступала хандра, то он сиял от счастья, то наступали будни работы, работы и работы...

Лесков поднялся, давая понять, что на сегодня сеанс окончен. И правда, чувствовал себя прескверно, ещё эта непогода, но тихая беседа с человеком, во многом схожем мыслями с ним успокаивала, а ведь ещё утром так и хотелось на кого-нибудь сорвать своё недомогание.

Заканчивался XIX век... В русской культуре, как во многих направлениях культурной жизни России, было время напряжённых поисков смысла искусства, как неотъемлемого составляющего. Литература и живопись переживали кризис идеалов, остро ощущали разрыв между формой и нравственным содержанием, между свободой творчества и общественной ответственностью. В этом контексте особенно показательны размышления писателя Николая Семёновича Лескова и художника Валентина Александровича Серова. Их взгляды, выраженные в письмах и высказываниях, позволяют увидеть диалог двух видов искусств: слова и живописного образа. Разговор писателя и художника показывает, что при различии художественных средств их объединяет общее понимание искусства, как нравственного служения. Для Лескова искусство прежде всего мысль, идея, ответственность перед обществом; для Серова - честность формы, свобода творчества и внутренняя правдивость образа. Оба отвергали принцип «искусства для искусства» и сходились в убеждении, что подлинное творчество невозможно без совести, труда и внутренней дисциплины.

Так литература и живопись, слово и линия, оказываются равноправными средствами и путями достижения истины.