Странник, словом очарованный, ч. 3

6

Портрет был почти готов, оставалось дать жизнь глазам... До сей поры пока никак не удавалось выявить их внутренний свет. В этот день, когда особенно нездоровилось Николаю Семёновичу, когда взгляд был болезненно-страдальческим. «Я боялся опоздать - состояние его ухудшалось каждый день». Именно в этом страдальческом взгляде, Валентин увидел нужное решение, что это то, что надо, показать на портрете именно таким болезненно-страдающим и физически, и за всё: за народ, за всю Россию, взглядом прозревающим все тяготы, все трагедии будущего. Из глубины души человеческой, из её духовных начал, рвался огонь взгляда, переживающий за судьбу близких, за судьбу каждого человека, за судьбу своей родины – кто бы ни был, будь то Левша, Несмертельный голован, Язвительный или Тупейный художник...

Теперь Серов знал, как закончить портрет. Быстрым и уверенным движением он зачерпнул нужную тёмную краску и обозначил глубину глаз, потом взял светлую и буквально контрастировал ею зрачки, этим едва-едва уловимым жестом заставил глаза заболеть несовершенством мира.  Взгляд, наконец, обрёл настоящего Лескова, смотрящего на зрителя из вечности. Теперь портрет ожил, выхватился из пространства рамки и стал упираться во взгляд зрителя, какой подходил к нему. Взгляд, благодаря таланту большого мастера начинал преследовать своим взглядом зрителя на любом месте, где тот стоял. Становилось не по себе от такого внимания и зритель старался отойти на время в сторону, но возвращался и опять происходил тихий диалог между ним и тем кого изобразили на портрете.

Художник отошёл подальше, взглянул на портрет, потом на позирующего, потом опять на изображение и вновь на живого Лескова, постоял молча и стал вытирать кисти. Здесь уже не было чего делать, у себя сделает незначительные поправки второго плана и портрет готов.

Валентин Александрович, вытирая кисти, сказал о портрете Николаю Семёновичу, что он хотел выразить в первую, даже главную очередь:

— Я не искал рассказа о Вас - я искал в Вас тишину. В тишине слышно, как держится свет, как читается мысль на лбу, как борода собирает тени. В тишине живёт характер. На полотне постарался убрать всё лишнее: мебель, книги, предметы быта, что составляет характерные черты писателя. Оставил только голову и тот малый круг пространства, где свет и полутон уговаривают друг друга, как лучше показать писателя. Писал сдержанно, будто складывал портрет из разных мер - мера света, мера тёмного, мера молчания, мера сдержанного крика. Скупость стала мне помощником: когда лишаешь себя красноречия, остаётся голос формы для содержания. Вы видели работы импрессионистов, так вот они содержанию уделяли самое значительное внимание.

— Но позвольте милостивый сударь, Валентин Александрович, а как же импрессионисты, они же мазки кидают, как бог на душу положит. Это же чистый разбой в живописи!.. Подойдёшь к картине – всё расплывается, одна кажущаяся мазня. Правда на определённом расстоянии всё образовывается.

— А это то, любезный Николай Семёнович, как Вы свои слова так вывернете, что все внутренности их видны, а так же, позвольте заметить, импрессионисты - они не форму показывают, а содержание предмета, какой пишут и какой им видится изнутри. Как сказал один из них, что он пишет мир не таким, каким видит, а каким чувствует... Пожалуй, в этом все они... И видит всяк по-своему и лепит это содержание своими красками. В портрете нет громкой победы и нет поражения – в нём есть выдержка. Я не усиливал драму, не искал слезы; я сделал так, чтобы лицо держало пространство без усилий, а вместе с этим и зрителя при нём. Если в этом портрете есть правда, то она в скромности: человек крупен не жестом, а собранностью, мыслью, — заключил художник, откладывая кисти.

Лесков посмотрел опять в глаза Серову, они смотрели на него доверчиво, прямо, убедительно, без кривых... Тяжело встал, с трудом подошёл к своему портрету, молча стал смотреть, не мигая... Потом только и сказал:

— Это я!..

Ещё ранее, после первых сеансов перед художником, Лесков писал своему приятелю публицисту Михаилу Меньшикову: «Я возвышаюсь до чрезвычайности! Был у меня Третьяков и просил меня, чтобы я дал списать с себя портрет, для чего из Москвы прибыл и художник Валентин Алекс. Серов, сын знаменитого композитора Александра Николаевича Серова. Сделаны два сеанса, и портрет, кажется, будет превосходный».[10]

Сам портрет был написан в классическом стиле. Основную часть холста занимает фигура самого Николая Семёновича. Писатель изображён по грудь. Абсолютно седая голова, с небольшими залысинами. Волосы лежат небрежно, скорее растрепаны. Лицо овальное, лоб сократовский, мыслителя, а глаза тёмные выразительные, устремлённые на зрителя взглядом, многое повидавшего и пережившего человека. Брови светлые, широкие с глубокой складкой между ними, скорее нахмурены. Нос обычный, не большой, не маленький, «с едва заметной горбинкой посередине. Седые густые усы закрывают губы. Борода белая, седая, слегка курчавится». Портрет написан в реализме, но с ярко выраженной психологической направленностью. Серов намеренно избежал парадности, как на других портретах, концентрируясь на внутреннем состоянии человека, перед ним сидящим. Выражение лица углублённо-проницательное, глаза хотя и болезненные, но смотрящие в жизнь. По темно-синей рубахе стекают вниз коричневатые и сероватые линии. Они скользят вниз практически вертикально, придавая живости всему тёмному фону картины, дополняя светлости голове писателя. От самого портрета идёт тепло и умиротворение. У зрителя, смотрящего на портрет, возникает в голове диалог с писателем... В этом портрете художник выполнил намеченную задачу, его вполне можно отнести к духовному, не интерьерному...

Здесь интерьер, как таковой, отсутствует. Только из-за спины виднеется небольшая часть спинки стула, чтобы была уверенность, что писатель сидит - не завис в пространстве. Ударение художник делает на самом изображённом, не отвлекая зрителя красивостью предметов или окружения. На первом месте Лесков, ему не нужен роскошный интерьер, какой изобразил художник на портрете других своих героев и героинь, скажем – Зинаиды Юсуповой, Ольги Орловой. Здесь важен сам человек и его человечность – они выходят на первый план. Мягкий фронтальный свет, слегка смещённый, «обнимает» лицо, подчёркивая его строение. В тени нет чёрной бросающейся в глаза жёсткости. Серов бережно моделирует полутон, позволяя возникнуть психологической глубине. Портрет Лескова - редкий пример сосредоточенной ограниченности пространства, где психологический акцент личности выведен не парадным изображением, а напряжённой, экономной пластикой формы. Художник отказывается от декоративного богатства, подчёркивающего социальную принадлежность, оставляя зрителя наедине с лицом и внутренним светом, огнём устремлённого взгляда писателя. Этот портрет без громких, резких интонаций, но властный, как выверенная строка зрелого прозаика самого Лескова.

Художник не дал размашистости кисти, мазок виден, но скупой, местами почти чёткий, а где-то растворяется в дымке. Лицо выписано отчётливее остального, плотнее, чем одежда - эта разница фактур ведёт взгляд к главному, лицу. В лице воля и усталость – усталость не физиологическая, а «историческая», труд большого писателя... Ни книг, ни стола, ни кабинета... Серов отказывает зрителю в привычных «подсказках», доверяя взгляду, пластике лица и светотени. Уже сказано, что важное здесь! – это молчание, тишина, мысль пульсирующая писателя. Тишина не пустая, лёгкая, а напряжённая... Ничего не отвлекает от лица изображённого человека. Центр композиции - внимательный и цепкий взгляд писателя!..

В правом, от зрителя, верхнем углу авторская подпись «Серов». Ничего лишнего, портретом он подтвердил свои слова и кредо художника-мыслителя. И это понравилось изображённому на холсте писателю.

7

Готовый портрет был послан на передвижную выставку, на которую направилась жена врача, лечившего Лескова, Екатерина Иринеевна Борхсениус. Именно она, так ей представлялось, должна была порадовать больного писателя известием о всеобщем внимании зрителей к портрету Николая Семеновича. А то, что внимание будет, у жены врача в тот момент сомнений не было. Сам портрет кисти Серова был в ее глазах очень «удачен по сходству и по живописи». Вспоминает:
«С выставки я прямо пришла к Николаю Семеновичу, чтобы рассказать ему о своем впечатлении. Первое, что он меня спросил, было:
— А рама какого цвета, черная?
— Да, черная, — ответила я, недоумевая, почему это так его заинтересовало, и тут же заметила, что при моем ответе он изменился в лице, замолчал и отвернулся к окну. Я знала, что он верил в народные приметы...».

Если учесть, что Лескову оставалось жить считанные дни и если принять во внимание веру Лескова в приметы, то становится понятным болезненный интерес писателя к цвету рамы, как некому символу и предзнаменованию. И действительно - черная рамка угнетающе подействовала на настроение, а может, и на состояние здоровья Николая Семеновича.

Ценители, критики были почти все единодушны - портрет, сделанный Серовым, стал лучшим изображением писателя и единственным, который сам Лесков одобрил. Возражения у него вызвала только рама портрета, почти чёрного цвета, она напомнила ему траурную кайму, а это на мистически настроенного писателя навеяло пасмурное настроение. Для него это был знак и в этом, возможно был прав. Многие писатели становились таковыми и неудивительно, их натура вся была на нервах, легко возбудимые, многое пережившие, от многих получили если неоткрытую, то тайную вражду. Это были люди, перепахивающие вдоль и поперёк людское поле жизни, а для того чтобы прочувствовать, надо было самому внутренне пережить, окунуться в страсти, почувствовать грехи, влезть во внутренний мир героя. Словом они могли быть закрытыми для общества, для окружающих людей, но для своих произведений становились людьми со снятой кожей. «Писатель обречен выворачивать наизнанку свою душу, делиться своим заветным с толпой...».[11] Понять это трудно, пока сам не становишься на путь человека, желающего перепахивать поле жизни и пытаться описывать страсти живущих рядом, вникать в суть характера людей, чьи жизни скрылись за покровом веков.

Из чёрной рамы смотрит мне в глаза
Глазами жадными лицо Лескова,
Как затаённая гроза,
В изображении умного Серова. [12]

Несмотря на то, что Серов писал портрет писателя во время его больного состояния, но изобразил не тяжко хворого и старого человека, а сумел передать сильный характер и скрытый темперамент Лескова. Он несколько раз подчеркивал, что схватить «внутренний огонь» Лескова для него было важнее, чем точное сходство.

«Лесков — лицо необычайной силы. В нём есть что-то древнерусское, суровое и вместе доброе... Когда он сидит передо мной, кажется, что вижу старца-летописца».

«Он почти не двигался. Временами закрывал глаза, и казалось - прислушивается куда-то внутрь себя».

Сын Николая Семёновича Андрей Николаевич Лесков, написавший об отце серьёзную, подробную книгу - «Жизнь и судьба Лескова», замечает: «Всегда жалеешь, что портретов Лескова, написанных, равных по мастерству, красиво, но лучших лет писателя, не существует. Утешает, что и на этом, проникновенно запечатлевшем больного и обреченного уже Лескова портрете, художник непревзойденно верно передал полный жизни и мысли взгляд». Напряжённая мимика хорошо передаёт противоречивую натуру писателя, в конце жизни склонному идти против общественных мнений, течений и даже религиозных.

Известный в ту пору художественный и музыкальный критик, ценитель искусства Владимир Стасов был в восторге. А Стасов был одним из самых влиятельных фигур в художественной жизни второй половины XIX века, идеолог «Товарищества передвижников» и «Могучей кучки».[13]

Он писал Серову: «Многоуважаемый Валентин Александрович! Мне хотелось написать Вам сегодня потому, что Вы опять привели меня в великое восхищение. На днях я был у Н. С. Лескова, и он мне показал фотографию с его портрета, написанного Вами. Я был поражен - до того тут натуры и правды много - глаза просто смотрят, как живые...». Далее Стасов высказал, как теперь уже ясно, явно пророческое суждение: «И я еще новый раз подумал, что Вам предстоит быть крупным редким портретистом, кто знает, может быть даже, однажды, первым из всех их. Поэтому-то я и выпросил тотчас же такую фотографию у Лескова, и она стоит у меня на письменном столе...».[14]

В этом же письме Серову Стасов пишет, что его порадовало сообщение Лескова о том, что художник отказался идти в преподаватели обновленной Академии художеств: «Значит, еще не совсем пропала порода настоящих художников, «...» остались еще такие, которые понимают, что такое с в о б о д а...».

Пройти мимо портрета Николая Семеновича Лескова сложно, почти невозможно. Тебя останавливает глубокий, мудрый, пронизывающий взгляд. Многие критики обращали внимание на скрытый темперамент, крепость характера писателя. Портрет был удачен по сходству черт, по характеру позирующего и по мастерству мастера кисти - это пример того, как художник сумел соединить реализм формы с глубокой психологической проникновенностью, что делает его работы уникальными в русской портретной традиции.

Дочь художника, Ольга, написала о работе своего отца: «Удивительно, что этот портрет, один из лучших, как мне кажется, серовских портретов, разделяет в какой-то мере участь самого Лескова. Портрет недооценен, как недооценен до сих пор один из замечательнейших русских писателей, гуманнейший, обладающий изумительной красочностью и образностью речи, знавший Россию и русских до самых сокровенных глубин, любивший свою родину огромной любовью...».

9

А вскоре черная ленточка охватила угол портрета Лескова. Никакой мистики – жизнь и реальность!..

Но перед тем, как уйти из мира живых, перед тем, как «самому оставить надетую на него землёй «кожаную ризу», им сказаны были слова: «Я отдал литературе всю жизнь «...» и я не должен “соблазнить” ни одного из меньших меня и должен не прятать под стол, а нести на виду до могилы тот светоч разумения, который мне дан Тем, пред очами Которого я себя чувствую и непреложно верю, что я от Него пришёл и к Нему опять уйду».[15]

И именно так: всегда и всех, успешно или тщетно, Лесков стремился «поворотить» к выше всего любезной его сердцу литературе, «к солнцу», «к царству мысли»!

Что же касается Серова Валентина Александровича, то ещё несколько строк о нём.

«Творчество Серова нельзя вместить в рамки какой бы то ни было художественной школы или направления. Для этого оно слишком сложно и противоречиво. Серов не был передвижником, хотя воспринял лучшие традиции искусства Репина, Ге и Крамского; он не был эстетом, хотя сочувствовал установкам Дягилева и Александра Бенуа; но он не был и модернистом, хотя увлечение Цорном оставило заметный след в его творчестве.

Когда спустя два года после смерти Серова были собраны для выставки его произведения, они поразили критиков своей многоликостью. «Его творчество, — писал один из них, — собранное впервые вместе, напоминает обвал, обнаживший пласты какого-то искусственно сложенного сооружения». Правильно отметив изменчивость творческих «масок» Серова, эти критики впали в крайность. Между различными серовскими жанрами они не нашли даже точек соприкосновения. Оказалось, что Серов-портретист, Серов-пейзажист, Серов-исторический живописец — это только «братья Серовы», объединенные чертами фамильного сходства».[16]

Иллюстрация: Серов Валентин. Портрет Лескова Николая Семёновича
------------------------------
[10] Из письма Лескова Н.С. к М.О. Меньшикову от 10 марта 1894г.
[11] Блок Александр Александрович (1880 — 1921) — русский поэт
[12] Поэт Владимир Гиппиус портрету Николая Лескова посвятил четверостишие. Русский поэт Серебряного века, литературовед, брат поэта Василия Васильевича Гиппиуса, троюродный брат поэтессы Зинаиды Гиппиус
[13] «Могучая кучка» (также известна как «Новая русская музыкальная школа» или «Балакиревский кружок») - творческое содружество русских композиторов. Цель участников - создание музыки, отражающей русский дух и характер, отказ от академических канонов европейской композиции.
[14] Из письма Стасова В.В. к Серову В.А. от 27.09.1894
[15] Из книги Андрея Лескова «Жизнь Николая Лескова»
[16] Лебедев Георгий Ефимович «Валентин Серов»