Проснется одурманеный Кавказ..

 


Историографический конфликт и проблема культурной атрибуции: ингушский храмовый комплекс в контексте кавказской историографии

Аннотация: Статья посвящена анализу острого историографического противостояния, связанного с интерпретацией культурного наследия Центрального Кавказа. Рассматривается критика, выдвигаемая ингушскими исследователями в адрес чеченских историков, которые, по их мнению, отказываются признать горную Ингушетию («ГIалгIай мохк») первичным сакральным и культурным центром региона. Этот отказ анализируется как выбор в пользу маргинального исторического нарратива (ср. с тезисами М. Блиева), что препятствует реинтеграции чеченской истории в контекст общекавказской цивилизации. Делается вывод о том, что отрицание роли ингушского храмового комплекса как системообразующего элемента ведёт к деконструкции собственных претензий на наследие высоких культур (кобанской, колхской) и закреплению вторичной позиции.

---

1. Введение: Историография как выбор между «цивилизацией» и «варварством»

Вопрос об интерпретации башенно-склеповых комплексов и храмовых сооружений горной Ингушетии вышел за рамки академической дискуссии, превратившись в проблему культурного самоопределения. С одной стороны, ингушская историография настаивает на сакральном характере этого наследия, связывая его с институтом «учёных храмовиков» и моделью «народа-элиты». С другой стороны, часть чеченских исследователей либо игнорирует этот комплекс, либо трактует его в утилитарном ключе (как фортификацию). Данная работа ставит целью показать, что этот спор является не просто спором о датировках, а фундаментальным выбором исторической идентичности: признать себя наследниками храмовой цивилизации или остаться в рамках нарратива, где доминируют военно-политические и родоплеменные структуры.

2. Критика чеченского историографического выбора: в контексте тезисов М. Блиева

Ингушские критики напрямую связывают позицию чеченских коллег с тезисами, выдвинутыми в работах историка М. Блиева, который характеризовал социальную практику некоторых кавказских народов через призму «набеговой системы» и «воровских традиций».

· Альтернатива как выход из «ловушки Блиева»: Утверждается, что признание горной Ингушетии общевайнахским (или общекавказским) культурно-религиозным эпицентром предоставляет чеченцам историческую альтернативу. Вместо того чтобы быть представленными в истории прежде всего как воинственное, разрозненное общество, они могли бы претендовать на роль части более древней и сложной цивилизационной системы, базировавшейся на сакральном знании и храмовом культе.
· «Сталинская ловушка» и «тукхумная авантюра»: Отказ от этого пути объясняется не только академическими разногласиями, но и политико-идеологическим наследием советского периода. Речь идёт о конструировании в 1930-х гг. надродовой структуры «тукхумов» у чеченцев, которая, по мнению критиков, искусственно переформатировала историческую память, закрепив племенную, а не сакрально-культурную парадигму как основу идентичности. Разрушить эту конструкцию сегодня означает признать ошибочность значительной части национального исторического канона.
· Упущенные возможности и отдельные голоса: Отмечается, что в чеченской среде существовали голоса (например, С.-Х. Нунуев), указывавшие на роль горной Ингушетии как центра. Однако в условиях политической нестабильности 1990-х гг. эти идеи не были развиты, что привело, по мнению авторов концепции, к консервации «одичавшего» нарратива.

3. Сакральная архитектура как неопровержимый аргумент «цивилизованности»

Центральным контраргументом против любых попыток представить ингушское наследие как примитивное является его интерпретация как сложной символической системы.

· Башни и склепы как «каменная книга»: Отрицание религиозно-мировоззренческого содержания башен и склепов (путём сведения их к крепостям и могильникам) объявляется методологической ошибкой. В рамках данной концепции они представляют собой архитектурный код, материальное воплощение космологии, социальной структуры (деление на элиту, погребаемую в склепах, и простой народ) и исторической памяти. Названия обществ, топонимы, патриархально-пророческая номенклатура родов рассматриваются как элементы этой «книги».
· Критика чеченских претензий на наследие: Утверждается, что заявления чеченских историков о древности рода «Нашхой» или об общем вайнахском происхождении башен теряют смысл без признания единого сакрального центра, который придавал этим структурам смысл. «Жить по законам гIалгIай» означало не просто следовать адату, а быть частью храмовой традиции. Претендовать на башни, отрицая при этом храмы, — значит не понимать внутренней логики этой системы.

4. Осетинский кейс как контрастный пример

В противоположность чеченской позиции приводится пример осетинской историографии, где, по утверждению авторов, была проявлена большая гибкость.

· Признание культурного влияния: Упоминание осетинскими исследователями того, что «часть осетин жила по обрядам галгай», трактуется как косвенное признание цивилизационного приоритета ингушской (галгайской) религиозно-правовой системы. Это, по мнению критиков, демонстрирует более трезвый подход, позволяющий интегрировать собственный народ в контекст высоких культур (кобанской, аланской) не через прямое присвоение, а через признание заимствования и влияния.
· Понимание роли элиты: Подчёркивается, что такое признание косвенно подтверждает тезис о том, что сложные культуры создаются не «волчатами» (т.е. не воинственными племенами), а структурированными сообществами учёных-жрецов.

5. Заключение: «Коллективная мораль» как историческая судьба и вызов

В завершении формулируется парадокс, который, по мнению авторов концепции, определяет историческую судьбу ингушей.

· «Наказанный народ»: Ингушское самосознание интерпретируется как гордость «наказанным народом». Это наказание понимается не за преступления, а за «коллективную мораль» — за солидарность, верность этическому кодексу (Эздел) и, в конкретно-историческом примере, за отказ оставить соседний (чеченский) народ в беде в годы депортации. Государство, как утверждается, не может открыто наказывать за такие качества, но делает это опосредованно, игнорируя историческую правду и поощряя дискредитирующие нарративы.
· Итоговый историографический тупик: Современная ситуация представлена как тупик. Тысячи жалоб и споров «заглушили хор правозащитников». Чеченская историография, отказавшись от «спасительного» признания ингушского храмового центра, оказывается в ловушке собственного выбора: она либо вынуждена поддерживать нарратив, близкий к тезисам о «варварстве», либо должна совершить болезненный пересмотр своих основ, признав цивилизационную роль тех, кого долгое время рассматривала как младших братьев или даже предателей. Этот выбор является не только академическим, но и глубоко экзистенциальным для будущего кавказской исторической науки.


ПРОСНЕТСЯ ОДУРМАНЕННЫЙ КАВКАЗ…….
Ингушские историки после обвинения чеченцев в воровских традициях, со стороны  ученного Блиева, по братский уговаривали своих коллег  признать своим храмовый  центр горная Ингушетия,  чеченские коллеги разумом понимали,  но решили остаться при статусе дикарей, так как вероятно мешала сталинская ловушка(тукхумная авантюра против которой в свое время выступали и чеченские историки) ..??? С.-Х Нунуев вскользь заявлял, что горная  Ингушетия это вайнахский  культурный и религиозный центр, .. но в ичкирийском дурдоме упустили время …..
Не исключено что  одурманило,  то антикавказское’варварское, что заставило предать память своих сотен тысяч предков, которые погибли  с ингушами  в сталинском аду… 

ВОПРОС; Как думаете осетинский ученный М Блиев в своем научном труде смог бы доказать,   что чеченцы,  жили как дикари по воровским традициям, если бы для них был главным и своим ! ингушский культурный и религиозный центр  с научно-религиозными храмами  ???

ОТВЕТ Чеченские историки посчитали, чтобы быть наследником великой кобано-колхской цивилизации,  достаточно заявить , что «род Нашхи предковым для чеченцев»… ..  забывая что ингушские  нашхи, жили по законам г1алг1ай,  что означает жили по божьим законам кавказских храмов, ……храмы  главный признак цивилизации..!!
В сравнении у осетинских историков хватило больше разума , чтобы отметить «часть осетин жили по обрядам галгай». Так как там историки  понимали, известные  великие кавказские культуры создовали не волчата, а ученные храмовики с научно-религиозных храмов.

Башни и склепы это  не’крепости, как считали чеченские одурманенные историки,  а символы  ингушской религии, ингушских храмов.!!

Глупо претендовать  на ингушские башни — символы ингушской прарелигии, не имея кавказских храмов,  и ошибочно считая, что это крепости….
Еще глупее претендовать  на ингушские склепы(дольмены) для религиозной элиты, когда даже  в последующих  религиях  элиту (пророков) хоронили в склепах , а простолюдин закапывали в грунт.

Известно что ингуши как религиозная элита с храмового центра, до 19 века не роднились с теми кто не имел родовые склепы..  Можно предположить сравнивая с известными  религиями, что во времена когда отсутствовали массовые  книги, в  священных Кавказских горах ученные храмовики, создали  каменную религиозную книгу,  где ингушские свободные рода религиозная элита, с башенными символами, специально назывались патриархально-пророческими названиями, где общества, топонимы, сохраняли древние эпитеты бога, и тд

КАК ЗАКЛЮЧЕНИЕ.  ИНГУШИ С КОЛЛЕКТИВНОЙ МОРАЛЬЮ  будут гордится что они  НАКАЗАННЫЙ НАРОД,  естественно в  скрытой форме..не одно государство не захочет открыто наказывать народ за коллективную мораль. .. за спасение соседнего народа


Тысячи жалоб в федеральный центр начиная с бездарных генералов, кавказских ссык’нацистов, кончая представителями  жертвы, заглушили мировой хор правозащитников — «не забудется подвиг ингушей»!,  ……