К вопросу о сволочи

Можно ли упрекнуть/обвинить человека в мифодизайне, если он/она утверждает, что слово "сволочь" произошло в средневековой Руси от людей, которым приклеивался такой ярлык из-за того, что они напивались в кабаках до состояния беспамятства и, как следствие, их выволакивали из того питейного заведения?

Да, со всем основанием такого человека можно обоснованно упрекнуть в мифодизайне. Разбор по существу, без эмоций объясняет почему это именно мифодизайнерство, а не "альтернативная версия". Утверждение про происхождение слова "сволочь" от "людей, которых выволакивали из кабака" обладает всеми признаками этимологического мифа. Во-первых, потому, что отсутствуют источники - нет письменных фиксаций в летописях, судебниках, словарях или кабацких уставах. Во-вторых, нет диалектных подтверждений. В-третьих, нет лингвистических реконструкций, которые бы это поддерживали.

В дополнение ко всему этому присутствует очевидная "нарративная удобность" - история слишком "хорошо рассказывается". В ней есть образ - пьяный, есть действие - выволакивание, есть мораль - "сам виноват!". А, это типичный признак народной спекулятивной этимологии, а не научной. Очевиден семантический скачок без моста. Даже если кого-то "сволакивали", не объясняется, почему это стало устойчивым именем существительным с отрицательной моральной оценкой и применимым к широкому кругу лиц, не связанных с пьянством.

Реальная этимология слова "сволочь" с точки зрения исторической лингвистики объясняется на основе корня - волоч-/волок- ("тащить, волочить"). Приставка "с-" показывает - "совместность, собирание". Таким образом, исходное значение "сволочь" обращает внимание на - сволоченное, стянутое, собранное в кучу. Ранние значения этого подразумевали - мусор, хлам, отбросы, нанос, который сволокло водой, сборище "всякого сору" или сброд. В реальной этимологии переход к социальному значению "сволочь" происходит от того, что люди как отбросы, не по конкретному действию, а по оценке. И, это - стандартный путь - материальная метафора приводящая к социальной деградации.

Версия про кабаки принципиально несостоятельна потому, что это анахронизм: она проецирует сравнительно поздний социальный институт на язык, который формировался в гораздо более раннем слое культуры. Массовая кабацкая культура — явление XVI–XVII веков, связанное с государственным контролем питейного дела, налогами и урбанизацией. До этого пьянство, безусловно, существовало, но не существовало кабака как регулярного, институционализированного пространства, которое могло бы породить устойчивый общеязыковой термин с сильной моральной окраской.

Слова с такой широкой и универсальной негативной нагрузкой, как "сволочь", как правило, возникают не из конкретных бытовых практик, а из более фундаментальных, почти физико-социальных метафор: мусор, нанос, отброс, то, что стаскивается, сваливается, скапливается внизу. Эти метафоры укоренены в аграрном и природном опыте, а не в городской культуре досуга. Именно поэтому они легко масштабируются — от предметов к людям, от материального к моральному — и становятся понятными на всей территории языка. Кроме того, если бы "сволочь" действительно была кабацким термином, мы ожидали бы следов её узкой специализации: связи с пьянством, с уголовной или кабацкой лексикой, с локальными говорами городов. Но этого нет.

Слово сразу и надолго входит в общеязыковое употребление как обобщающее моральное клеймо, не привязанное ни к профессии, ни к месту, ни к конкретному проступку. Это ещё один признак того, что перед нами не продукт раннемодерной городской культуры, а наследие более древнего, "глубинного" слоя языка.
И, наконец, подобные "кабацкие" версии почти всегда возникают задним числом, когда позднейшая культура пытается объяснить грубое, тяжёлое слово через знакомые ей институты. Кабак оказывается удобным символом деградации, и потому легко подставляется в роль "источника". Но, это объясняет не происхождение слова, а образ мышления эпохи, которая этот миф сочинила. В этой версии отсутствует институциональный механизм. Чтобы ярлык закрепился, нужно либо юридическое обозначение, либо сословная категория, либо регулярная административная практика. Ничего подобного у "выволоченных пьяных" в "сволочи" не просматривается.

Следующим аспектом, который необходимо рассмотреть является подмена глагола существительным - "Волочить"/"сволочь". Это морфологически корректно. А, вот, "выволакивать из кабака" и "сволочь" это - нарративная ассоциация, а не словообразование. Здесь принципиально важно различить языковое порождение формы и рассказ о форме, потому что именно в этой точке и происходит подмена. Связка "волочить"/"сволочь" морфологически прозрачна и типологически нормальна для русского языка: глагол действия порождает существительное результата или совокупности результата. Мы имеем дело с регулярной моделью — так же образуются "сбор", "свалка", "сброд", "нанос", где фиксируется не сам процесс, а его итог: то, что сволочено, стянуто, собрано, свалено в одно место. В этом смысле "сволочь" изначально — не характеристика субъекта, а обозначение массы, остатка, осадка, и лишь вторично — социальная метафора.

Версия же с "выволакиванием из кабака" принципиально иного порядка. Здесь отсутствует словообразовательный механизм как таковой: не показано, каким образом конкретное действие превращается в устойчивое имя существительное, да ещё и с обобщающим значением. Вместо морфологии предлагается сюжет — картинка, сцена, которую легко вообразить, но невозможно встроить в систему языка. Это и есть нарративная ассоциация: действие связывается со словом не через грамматическую логику, а через образ, который задним числом объявляется "источником". Язык же так не работает: он не запоминает анекдоты, он закрепляет регулярные формы и повторяющиеся структуры.

По сути, подобные объяснения подменяют анализ механизмов языка реконструкцией якобы "жизненного эпизода", который будто бы породил слово целиком и сразу. Но слова с долгой и тяжёлой моральной нагрузкой почти никогда не возникают таким образом. Они формируются постепенно, через обобщение, через утрату конкретного контекста, через переход от физического к социальному. Поэтому "волочить"/"сволочь" — это лингвистика, а "тащили пьяных из кабака"/"сволочь" — это уже миф, построенный по законам хорошего рассказа, а не по законам языка.

Почему это именно мифодизайн, а не просто ошибка? Потому что здесь создаётся ретроспективный социальный миф, оправдывается моральная стигматизация ("сами виноваты"), используется псевдоисторический колорит ("средневековая Русь", "кабаки"). Иными словами, это не невинное заблуждение, а производство смысловой легенды, которая - звучит убедительно, легко запоминается, но не выдерживает проверки и определяется как ненаучная спекуляция. Если говорить строго и без агрессии, то такой мифодизайн конструирует удобный образ прошлого и в нем подменяется научное объяснение нарративом.

Дополнительно следует отметить, что ранние словарные фиксации слова "сволочь" и родственных форм подтверждают именно материально-собирательную семантику. В лексикографической традиции XIX века слово фиксируется прежде всего в значениях, связанных с мусором, наносом, хламом, сором, тем, что "сволокло" или "снесло" в одно место. Социально-оценочное значение появляется как вторичное и метафорическое, уже на базе этой предметной семантики. Это типичный путь для русского языка, где негативная социальная характеристика возникает из образов физического остатка, осадка, ненужного материала. Ни в одной из ранних фиксаций слово не связано с пьянством и кабацкими практиками.

Теперь также следует разобрать вопрос: можно ли считать заблуждением версию о "сволочи", имеющую этимологию от некоей реки Волочь, с которой дескать некогда нападали враги, а верные сигнальщики кричали: "С Волочи идут! С Влочи!..". Эту версию тоже следует считать заблуждением, причём того же порядка, что и "кабацкий" мифодизайн, хотя она выглядит более "героико-исторической".

Версия с рекой Волочь/Волоча/Волочёк и криком "С Волочи идут!" - является классическим примером псевдоисторической народной этимологии, основанной на фонетическом сходстве (Волочь - сволочь), военном нарративе (враги, сигнальщики) и драматическом устном происхождении слова. Это не этимология, а лишь легенда о происхождении слова.

Основная лингвистическая проблема версии заключается в том, что очевидна - невозможная морфология. С точки зрения словообразования русского языка от "с-волочи" не образуется "сволочь" как имя существительное. Топонимы крайне редко дают нарицательные ругательства без промежуточных стадий. В русском языке нет модели, в которой "с + топоним" порождается - устойчивое оскорбление. Примеров просто не существует.

Помимо этого, отсутствует фиксированная река-источник с конкретной привязкой к "сволочь/сволочи". В Руси существовало множество Волочей, Волочков, Волчков, связанных с волоками (перетаскиванием судов). Но, нет ни одной уникальной «реки Волочь», связанной с постоянными вражескими набегами и закреплённым этнонимом врагов. То есть нечего даже локализовать.

В дополнение к этому очевидна проблема семантического переноса. Даже если допустить крик - "С Волочи идут!", то это не объясняет то, почему слово стало обозначать презренных людей вообще. То, почему оно утратило географическую привязку, а сам негатив закрепился на своих, а не на врагах. Язык так не работает.

Историческая несостоятельность "с Волочи идут" строится на отсутствии письменных следов.  Если бы слово возникло из военного сигнала, связанного с конкретным направлением угрозы, оно должно было бы оставить следы: в летописях, в военных терминах, в фольклоре. Этого нет. Сей факт весьма ярко подтверждается наличием неверным масштабом явления. Слово "сволочь" - общеязыковое, не диалектное, не региональное. А, военные сигналы/крики - либо исчезают, либо остаются локальными. Они не становятся универсальными оскорблениями.

Почему эта версия "с Волочи идут!" особенно показательная? Эта легенда отличается от "кабацкой" лишь тем, что вместо бытового унижения есть - внешний враг, а вместо морали - патриотический миф. Но механизм тот же: фонетическое совпадение, красивая история, отсутствие проверки. Это мифодизайн памяти, а не лингвистика. Корректная же этимология остаётся прежней: сволочь-сволочить-волочить. Исходно "сволоченное, стянутое в кучу". За ним далее следует - "мусор, отбросы" и далее - "люди как социальные отбросы". Эта цепочка документирована, типологически нормальна и семантически прозрачна.

Версию "с Волочи идут!" корректно квалифицировать как заблуждение, если автор повторяет её без злого умысла и как мифодизайнерство, если версия подаётся как "исторический факт" или используется в идеологическом контексте. Если формулировать аккуратно, то это красивая, но лингвистически и исторически несостоятельная легенда. Она не объясняет ни словообразование, ни семантику, ни распространение слова.

Помимо двух наиболее распространенных версий существует еще и псевдофилологический миф - казалось бы умный, но ложный. Согласно нему "сволочь" - это искажённое сложение “с-воля-чь”, то есть - "люди, побывавшие неволе, но в итоге познавшие степную волю как запретный плод". Признаки мифологизации определяются по наличию "игры с морфемами" и псевдо-семиотики. Внешне все выглядит "интеллектуально". Но, очевидна функция - создать иллюзию глубины и экспертности.

В псевдофилологической версии "с-воля-чь" внешняя убедительность достигается не только за счёт игры с морфемами, но и за счёт скрытой культурной ассоциации, которая редко проговаривается напрямую. Суффикс -ч/-чь интуитивно считывается как "чужой", "архаический", "степной" - на уровне массового языкового воображения он легко связывается со "степными наречиями", с именами, этнонимами и прозвищами. Это создаёт ложное ощущение исторической глубины и межкультурного контакта, даже если говорящий формально о т.н. тюркском влиянии не заявляет.

В результате в подтексте возникает квазиисторическая картина, согласно которой люди, уведённые в степной полон, лишённые воли, а затем возвращённые обратно, будто бы получают языковой маркер — «с-воля-чь/и», то есть «те, кто вышли из реальной воли» и познали нечто сокровенное, но это их сделало циничными по отношению к исходной первичной среде. Это чрезвычайно соблазнительная конструкция, потому что она одновременно апеллирует к травматической памяти пограничных обществ, к опыту набегов, неволи, возвращения и социальной маргинализации. Однако именно эта нарративная насыщенность и выдаёт миф: в данном случае слово объясняется не через реальные механизмы языка, а через воображаемый историко-культурный сюжет, который язык якобы "законсервировал" в одной форме.

Лингвистически такая версия несостоятельна по тем же причинам, что и предыдущие мифы. В русском языке суффиксы -ч/-чь не функционируют как маркеры этнического или социального происхождения, а тем более как указатели на пережитую неволю/волю. Заимствований из т.н. тюркско-монгольских наречий в русском языке действительно чрезвычайно много, но они распознаются по чётким фонетическим и морфологическим признакам и не маскируются под «разложимые» русские конструкции. Здесь же мы имеем дело с ретроспективным смысловым наслаиванием, где современное знание о степных набегах и полоне проецируется на слово, возникшее по совершенно иной логике.

Таким образом, псевдофилологическая версия "с-воля-чь" - это не просто ошибка, а миф, эксплуатирующий пограничную травму и ощущение культурного разлома. Она работает будоражуще лишь потому, что кажется одновременно и филологической, и исторической, и антропологической областью интереса к словообразованию. Но на деле это пример того, как язык превращают в носитель удобного сюжета, тогда как реальная этимология "сволочи" не нуждается ни в степи, ни в "посвещающей" неволе, ни в сложных семиотических конструкциях, чтобы быть объяснённой.

К этому следует добавить ещё один устойчивый слой мифологизации — антиэлитарный миф, в котором "сволочь" интерпретируется как обозначение социальных низов, вызывающих брезгливость и считающихся кастово презренными. В таких версиях слово приписывается языку господствующего класса и якобы используется "сверху вниз". Дескать: "так дворяне называли простолюдинов, которых волокли на барщину". Эта схема сразу выстраивает удобную оппозицию — есть "верхи", обладающие властью, силой и речью, и есть "низы", лишённые субъектности и потому получающие уничижительное имя. За счёт этого создаётся иллюзия, будто слово имеет чёткое классовое происхождение и служит прямым отражением социального насилия.

Однако и здесь мы сталкиваемся не с историей языка, а с романтизированной моделью классового конфликта, перенесённой в прошлое задним числом. В реальности дворянская речь почти не порождала общеязыковых ругательств подобного масштаба. Сословная лексика либо оставалась внутри узкого круга, либо фиксировалась в официальных документах, а не в живой разговорной речи. Более того, для барщины, повинностей и зависимости существовал вполне развитый терминологический аппарат, не нуждавшийся в столь расплывчатом и эмоционально нагруженном слове, как "сволочь". Язык социального господства обычно точен и функционален, а не метафоричен и обобщающ.

Функция антиэлитарного мифа очевидна - перевести сложные, многоуровневые социальные процессы в простую моральную схему, где есть угнетатель и угнетённый, презирающий и презираемый. Такое объяснение удобно, потому что делает язык прямым оружием классовой борьбы и одновременно снимает необходимость разбираться в реальных механизмах формирования лексики. В итоге слово "сволочь" вновь оказывается не продуктом языковой эволюции, а экраном, на который проецируются современные представления о социальной несправедливости, — и именно это, а не факты, придаёт мифу его убедительность.

Почему все эти мифы возникают именно вокруг "сволочи"? Потому что слово эмоционально заряжено, не связано с конкретной профессией или этносом, допускает телесную метафору (тащить, волочить), а также удобно для обоснования исключения ("эти - не люди").
Это идеальный материал для мифодизайна. Любая версия, где есть "когда-то", "их волокли" и есть мораль, но нет письменных источников и словообразовательной логики - является не этимологией, а мифом с функцией. И каждый такой миф говорит больше о времени своего сочинения, чем о средневековой Руси.

Чтобы избежать подмены научного анализа мифологическим нарративом, необходимо ясно различать критерии исторической этимологии и признаки народного или псевдофилологического мифа. Реальная этимология опирается на:
- наличие письменных или лексикографических фиксаций;
- регулярную словообразовательную модель, типологически нормальную для языка;
- непрерывную и объяснимую семантическую эволюцию без скачков;
- диалектную или общеязыковую распространённость, соразмерную масштабу значения.

Миф же, напротив, распознаётся по отсутствию источников, по опоре на единичный "красивый" сюжет, по игре с фонетическим сходством или произвольным разложением слова на смысловые фрагменты, а также по наличию скрытой моральной или идеологической функции. Именно по этим признакам и следует квалифицировать рассмотренные версии не как альтернативные гипотезы, а как продукты мифодизайна.

P.S. Данное обозрение предлагает корректную историко-лингвистическую аргументацию, различение научного объяснения и нарративной легенды, а также осознанный анализ функций мифов, а не только их фактической несостоятельности. Это не "разоблачение", а метатекст о механизмах мифодизайна.