Триптих

Четыре года назад.

Триптих о несвободе: несовершённое, задушенное, идеальное.

Всю жизнь я составлял мысленный список дефицита.
В нём — не места, где я был, а символы того, кем я не стал.
 С парашютом не прыгал, с аквалангом не нырял, в горах на лыжах не катался, на лошади не скакал.
Эти фразы — не сожаление, а констатация. Они рисуют портрет человека, стоящего у края шумной площади жизни, где другие празднуют победы над стихией и высотой. Моё участие свелось к роли наблюдателя, архивариуса собственных «не».

Была одна робкая попытка выйти за скобки.
На мотоцикле раз попробовал проехать — и случайно сбил козу.
 Этот абсурдный, почти притчевый эпизод стал исчерпывающей метафорой всех моих порывов.
Желание скорости, ветра, полного контроля обернулось комичной катастрофой на пыльной дороге.
Не героическая авария, а столкновение с безмятежной, туповатой реальностью, которая просто переходила свой путь.
Это «смирение» в форме фарса.
Я не был побеждён океаном или пропастью — меня остановило домашнее животное.

И тогда, в тишине после этого провала, до меня донёсся леденящий голос из прошлого, строка, превращающая мою частную историю нерешительности в общечеловеческую трагедию.
«Я себя смирял, становясь на горло собственной песне».
(Владимир Маяковский ).

Здесь уже не о внешних обстоятельствах. Здесь — о сознательном, добровольном самоубийстве духа.
Если моя история — о том, что «песню» так и не осмелился спеть во весь голос, то его — о том, как, имея громоподобный голос, вынужден был его душить.
Это насилие изнутри, акт колоссальной воли, направленной не на созидание, а на уничтожение самого себя.
Его «смирение» — это подвиг мученика, принесённого в жертву.
 Моё — суетливый споткнулся и упал.

Но где же тот идеал, к которому, пусть и безуспешно, направлены эти порывы?
 Его предоставило искусство.
Взгляд невольно устремляется к образу, застывшему в совершенной гармонии: «Парашютист над морем» Александра Дейнеки.
Вот он — чистый, лишённый драмы ответ на первое же предложение моего списка. Человек-птица, парящий в геометрически выверенном пространстве между небом и водой.
В этой картине нет страха падения, нет комичной козы на дороге, нет внутренней цензуры, ставшей ногой на горло.
 Здесь риск преображён в абсолютную красоту, сила духа — в безупречную пластику, свобода — в ясную, почти математическую формулу.

Так собирается мой триптих.
Левая часть: исповедь о несовершённом, история неполёта, рассказанная через череду «не».
Центральная часть: классическая трагедия задушенного дара, где груз идеи и долга оказался тяжелее собственной сущности. Правая часть: идеальная и недостижимая икона того, что могло бы быть — безмолвный укор и вечная мечта.

Ирония в том, что, соединившись, эти три голоса говорят об одном: о вечном, мучительном зазоре между порывом и воплощением.
 Между песней, рождённой внутри, и обстоятельствами — будь то внешняя неловкость, внутренний долг или законы физики, — которые заставляют её либо умолкнуть, либо исказиться до неузнаваемости.
 А идеал тем временем спокоен и безмолвен, как парашютист на картине, навеки застывший в своей безупречной, безвоздушной свободе.