Аэлита Кусто решает злободневные вопросы

В кабинете стояла та особенная, наэлектризованная тишина, что бывает только в полном одиночестве. Не отсутствие звука, а его густая, вязкая субстанция, нарушаемая лишь почти неслышным шорохом переворачиваемой страницы да ровным, механическим тиканьем старинных настенных часов где-то в глубине комнаты.
Свет был особенным. День угасал за витражным окном во всю стену, и последние лучи зимнего солнца, пробиваясь сквозь цветное стекло, не освещали, а окрашивали пространство. Полоса изумрудного света ложилась на край дубового стола, кроваво-красное пятно медленно ползло по ковру, а холодная синева индиго купала в себе дальние стеллажи, упиравшиеся в потолок темными, уступчатыми скалами знаний. Профессор сидел в самом центре этого немого светопредставления, отгороженный от него узким, целенаправленным лучом настольной лампы. Абажур из матового зеленого стекла отбрасывал на столешницу круг теплого, яблочно-зеленого света, внутри которого и протекала жизнь. Здесь, в этом круге, царил хай-тек: изогнутый монитор тонул в глубине синего безмолвия, клавиатура под длинными пальцами профессора отдавала приглушенные, тактильные щелчки, а курсор бежал по тексту — холодному, клиническому, лишенному метафор. За пределами круга — в цветных сумерках — дремала мудрость прошлых лет: запах старой кожи с дивана, терпкое дыхание тысяч книжных корешков, тяжелая массивность дуба.
Профессор писал. Не печатал — именно писал, тонким грифелем на листе плотной, чуть шершавой бумаги. Карандаш почти не отрывался, линии букв были четкими, безошибочными, как след скальпеля на схеме. Он был полностью погружен, сведен к функции анализа и фиксации. Даже его собственная тень, огромная и недвижимая на книжных полках за спиной, казалась не частью человека, а естественным элементом интерьера — темным стражем тишины.
Стук в дверь был легким, почти воздушным, но отточенным — три быстрых, пунктирных удара. Профессор не вздрогнул, не поднял головы. Он лишь закончил ставить точку в предложении, мягко положил карандаш поперек листа и произнес, не повышая голоса:
— Войдите.
Дверь открылась не сразу, будто давая пространству время впустить в себя новую энергию. И затем она впорхнула. Это был именно порыв, сквозняк, нарушивший уравновешенную плотность воздуха. Аэлита Кусто.
Она вошла, принося с собой сразу несколько измерений. Визуальное — яркое пятно алого пальто на фоне сумрака. Тактильное — волну холодного воздуха с улицы, пахнущего снегом, бензином и предпраздничной суетой. И наконец, температурное — от нее буквально исходило тепло живого, взволнованного существа, ворвавшегося в застывший мир.
Профессор медленно поднял на нее взгляд.
Она стояла на пороге, сбивчиво дыша, снимая перчатки. Щеки и кончик носа были ярко-розовыми, обожженными морозом, что свойственно нашим привольным, безжалостным к нежным кожам, краям. Этот румянец делал ее не просто красивой — живой, хрупкой, уязвимой, как фарфоровая статуэтка, которую на мгновение вынесли на трескучий холод. Из-под шапки выбились темные, непослушные пряди, а большие глаза цвета морской волны — именно оливково-зеленые, с золотистыми искорками вокруг зрачка — смотрели на него с такой смесью вины, торжества и безотчетной радости, что становилось ясно: она не просто пришла с вопросом. Она пришла домой. В единственное место, где шум ее реальности не заглушался, а переводился на язык тишины.
Она переборола очевидное желание — броситься вперед, обвить его шею холодными ручками, зарыться лицом в мягкий свитер. Вместо этого Аэлита сделала два шага внутрь, захлопнула дверь и замерла, сжимая в руках алые перчатки, как атрибут своей уличной, скоростной жизни.
— Бонжур, профессор, — выдохнула она, и в ее «р» прозвучал тот самый легкий, очаровательный картавый призвук, мелодичный акцент ее родного языка, который она так и не растеряла. — Я… я снова к вам. Нагло, да?
Профессор молча указал жестом на кресло напротив. Не вставая.
Она подошла, но не села. Стояла, переминаясь с ноги на ногу, словно энергия не позволяла ей прикоснуться к чему-то статичному.
— Во-первых, — начала она, торопливо, — я в прошлый раз забыла. Мой шарф. Бирюзовый. Вы не находили?
Профессор не отвечая, потянулся к нижнему ящику стола. Движение было медленным, обдуманным. Он открыл его, на секунду заглянул в темноту, где среди карандашей и скрепок лежал тот самый шелковый, забытый клубок прохлады и нежности. Он видел его. Но не стал доставать. Не сейчас. Просто закрыл ящик с тихим щелчком.
— Нет, — сказал он спокойно. — Не видел.
В ее глазах мелькнуло что-то — разочарование? Или понимание игры? Она кивнула, быстро, будто отмахнулась.
— Ну и ладно. Во-вторых… есть вопросы. Вопросы, которые я хотела обсудить с… с метром, — она произнесла это слово на французский лад, с почтительным придыханием, но глаза ее смеялись. — У нас тут в городе… бардак. А вернее, загадка. И шеф полиции, тот боров… простите, тот господин, — он в полном недоумении и наотрез отказывается допускать к «своему делу», — она иронично осклабилась, — ни журналюг, как он говорит, ни самопровозглашенных блогеров. А пипл… народ очень хочет понять. Суть. Произошедшего.
— А вы, — сказал Профессор, наконец откинувшись в кресле и сложив пальцы домиком, — хотите не суть. Вы хотите сюжет.
— Я хочу правду! — вспыхнула она, и в ее голосе впервые прозвучала не картавость, а сталь. Сталь журналиста, которого отстранили от дела. — Или хотя бы… логику. Медицинскую логику. Ту, которую не видит их тупой протокол!
Профессор молчал, давая ей выговориться, выплеснуть тот самый «шум», который мешал ей видеть структуру.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Опишите. Без эмоций. Только факты, которые вам известны. Как систему.
Аэлита глубоко вдохнула, упала в кресло и начала говорить. Теперь уже быстро, четко, переключаясь в профессиональный режим.
— Три случая за неделю. В разных концах города. Люди — двое мужчин, одна женщина. Возраст разный, от сорока до шестидесяти. Никакой видимой связи между ними. Общее: все были доставлены в больницу в состоянии острого психомоторного возбуждения, переходящего в ступор. Бред, галлюцинации, агрессия. Потом — резкий спад, кома. И смерть в течение 24-72 часов. Официально — «острая сердечная недостаточность на фоне неустановленного токсического отравления». Токсикология — чисто. Наркотики — нет. Яды — не найдены. Шеф полиции пожимает плечами: «Случайные отравления суррогатом, бывает». Но это не суррогат! — она ударила ладонью по подлокотнику. — У всех троих при вскрытии нашли… странное. Точечные кровоизлияния в слизистой оболочке верхних… неба? Нёба? И микроскопические, волокнистые инородные тела в тканях гортани. Как будто… они что-то вдыхали. Но что?
Профессор не шевелился. Его взгляд был устремлен куда-то в пространство над ее левым плечом, но Аэлита знала — он видит не стену. Он видит схему.
— Симптомы в начале приступа, — спросил он тихо. — Подробнее. Первые жалобы.
— Зуд, — сразу ответила Аэлита, благодарная за конкретику. — Невыносимый зуд в носу, в горле. Потом чувство, будто в горле что-то застряло. Паника. Ощущение удушья, хотя дыхательные пути свободны. Потом — бред.
Профессор медленно поднялся. Он подошел не к книгам, а к своему монитору. Несколько быстрых, беззвучных движений — и на экране появились не тексты, а изображения. Увеличенные микрофотографии. Он изучал их несколько минут, его лицо оставалось невозмутимым.
— Волокна, — произнес он наконец, словно про себя. — Растительного происхождения. Не кристаллические. Гибкие. Цепкие.
Он повернулся к ней.
— Где работали жертвы? Хобби? Последние места посещения?
Аэлита лихорадочно полезла в сумку, достала блокнот.
— Первый — бухгалтер, работал из дома. Увлекался… разведением орхидей. Второй — бармен. Третий… библиотекарь.
— Орхидеи, — повторил Профессор. Он снова сел за стол, взял карандаш, но писать не стал. Просто вертел его в пальцах. — Тепло, влажность, субстрат на основе коры, мха… Идеальная среда.
— Для чего? — выдохнула Аэлита, замирая.
— Для гриба, — сказал Профессор так же спокойно, как если бы говорил о погоде. — Вероятнее всего, вида из рода кордицепс или близкого агрессивного энтомопатогенного гриба. Но адаптированного. Его споры, будучи вдыхаемыми, не развиваются в человеке. Они физически не могут. Но… они прорастают.
— Как?! — она вскочила.
— Микроскопически. На короткое время. Достаточное, чтобы гифы — эти самые волокна — внедрились в слизистую, вызвав механическое раздражение, невыносимый зуд и ощущение инородного тела. Организм реагирует на это как на смертельную угрозу — массивным выбросом гистамина, адреналина, кортизола. Это не аллергия. Это системный нейро-иммунный сбой, вызванный механическим вторжением в зону тригеминальных и глоточных нервов. Сердце не выдерживает каскада реакций. Особенно если оно уже не идеально. Официальный диагноз — не ложь. Он просто описывает конечное звено цепочки. Причину же не искали. Ее посчитали невозможной.
В кабинете повисла тишина. Аэлита смотрела на него, широко раскрыв глаза. В них читался не просто восторг, а облегчение. Загадка получила формулу. Хаос обрел структуру.
— Но… откуда споры? — прошептала она. — Как они попали к трем разным людям?
Профессор взглянул на нее, и в его глазах мелькнула тень чего-то, похожего на усталую печаль.
— Вы сказали — предновогодние дни. Мода на «живые» подарки. Экзотические растения в стеклянных террариумах, «моховые шары» с сюрпризом, капсулы с «волшебным садом». Кустарное производство. Нестерильный субстрат, зараженный спорами. Дешевая экзотика, купленная в одном месте. В палатке на рынке. Или в популярном онлайн-магазине. Проверьте это.
Аэлита уже схватила телефон, ее пальцы порхали над экраном, но она замерла.
— Вы… вы сейчас это просто… придумали? Сидя тут?
— Нет, — он покачал головой. — Я сопоставил известные элементы системы. Недостающие звенья встроились сами. Вам осталось лишь подтвердить их физическое существование.
Он встал и, к ее изумлению, подошел не к выходу, а к глухой стене рядом с диваном. Нажал почти незаметную панель — и с тихим гулом в стене открылась ниша, а в ней — компактный, элегантный камин с живыми дровами. Еще одно движение — и пламя ожило, затанцевало, бросив на стены и книги теплые, живые тени, вступив в немой диалог с холодным светом витража.
— Профессор? — тихо позвала Аэлита.
— Кофе остывает, — просто сказал он, направляясь к низкому столику, где стояла фарфоровая турка. — А на улице мороз. И работать вам еще всю ночь. Грейтесь.
Они пили кофе молча, сидя на большом диване перед огнем. Тень от пламени прыгала на его непроницаемом лице и на ее открытом, задумчивом. Шум города, страх, смерть — все это осталось за толстыми стенами и цветным стеклом. Здесь была только тишина, прерываемая потрескиванием поленьев, да сладковато-горький аромат, смешивающийся с запахом кожи, книг и его еле уловимого парфюма — то ли серого ветивера, то ли сандала с кедром, оливковой нотой в шлейфе. Запах надежной, непоколебимой твердости.
Когда чашки опустели, Аэлита поднялась. Она выглядела иначе — спокойной, собранной, заряженной не истеричной энергией, а холодной целью.
— Спасибо, — сказала она просто. И подошла к нему.
Он не отстранился. Она встала на цыпочки, положила ладони ему на плечи — легкое, почти невесомое прикосновение — и поцеловала в щеку. Быстро, тепло, по-французски. Ее губы были мягкими и холодными от кофе.
— До свидания, метр, — прошептала она у самого уха.
— До свидания, Алита, — ответил он, используя то сокращенное, почти домашнее имя, которое позволял себе лишь мысленно.
Она обернулась, накинула алое пальто, и уже у двери бросила последний взгляд — на камин, на стол с зеленым кругом света, на его фигуру, снова застывшую в кресле, но уже не одинокую, а… охраняемую огнем.
Дверь закрылась с тихим щелчком.
Профессор еще долго смотрел на огонь. Потом его взгляд упал на нижний ящик стола. Через несколько минут он подошел, открыл его и достал оттуда бирюзовый шелковый шарф. Ткань была прохладной и легкой. Он не стал его прятать обратно. Просто положил на спинку кресла для посетителей, где она всегда сидела. Пусть лежит на виду. На всякий случай.
А за окном, в синих сумерках зимнего вечера, уже зажигались огни города, в котором только что стало на одну нерешенную загадку меньше. И на одну журналистку, несущуюся по морозным улицам с горящими глазами и готовым сюжетом, — больше.