БАМ 747 дней у сопки Соболиная часть восьмая

Так случилось или совпало, что прежде моего отпуска в отпуск уезжал начальник штаба, а за этим следует целая история. Перед самым отъездом Ляхович пригласил меня к себе.
- Евгений, у меня к тебе поручение, личная просьба, как хочешь можешь считать: получи, пожалуйста, продпаёк на месяц для моих и вообще позаботься о супруге, мало ли что тут и как, всего наперёд не угадаешь.
В назначенный день я позвонил дежурному по автопарку и попросил к определённому часу отправить дежурную машину к складам с продовольствием, загрузил всё, что причиталось, и мы приехали к офицерскому общежитию. После выгрузки коробок супруга начштаба задержала меня:
-Евгений? Всё верно? Отпустите машину. Нам нужно поговорить. Гриша, уезжая, сказал, что ты будешь заботиться обо мне это время. Я не на много старше, а потому, сама подаю пример и предлагаю в этих стенах перейти на «ты».
-Честно говоря, мне было бы удобнее, пусть без отчества, но обращаться к вам на «вы».
-Отлично! Принято! Каждый сам определяет границы своей свободы. Проходи, я сейчас поставлю чайник, а ты пока осваивайся.
За чаем, который и впрямь сильно отличался от армейской столовой, Галина, после общих вопросов о службе, продолжила:
-Ты же ведь, как я понимаю, свободно покидаешь расположение части?! Значит, в воскресенье мы с сыном ждём тебя на обед. Сразу предупреждаю: если заглянет кто-то из моих подруг или соседок, пусть тебя это не смущает.
Придя на обед, я в итоге засиделся до ужина, а виною тому было потом уже неоднократно встречавшееся в жизни обстоятельство, полагаю, хорошо знакомое многим, кто ездил поездами на длительные расстояния, а в купе вдруг неожиданно ты оказываешься вдвоём с попутчиком, и, зная, что на конечной станции каждый пойдёт своим путём и эти пути уже больше никогда не пересекутся, за эти часы люди рассказывают, подчас, больше, чем на исповеди.
 Надо сразу оговориться, что такой обед стал не единственным, а всё то, что я суммирую сейчас, складывалось из отдельных кусочков, как в мозаике. И в итоге о своём непосредственном начальнике я узнал куда намного больше, чем если бы просто служил под его началом. Было ли это знание для меня столь необходимо?! Не знаю, но это была не моя инициатива, а доверие всегда подкупает. И, прежде всего, Галина, не стесняясь, поведала причину по которой Ляхович уехал в отпуск один, а они остались здесь и даже не полетели в Омск. Начштаба был родом из какой-то совсем уж заштатной белорусской деревни, расположенной в каком-то совсем глухом углу и из очень бедной семьи, где к этому времени осталась одна мать. После школы пареньку предстояло как-то пробивать свою дорогу в жизни, и он выбрал военное училище. В Ленинграде они и познакомились. Галина, наоборот, происходила из семьи городской интеллигенции. Правда, полученное ею образование в гарнизонах и вокруг них выглядело явно не в тему, но влюблённость, а вместе с нею и та целеустремлённость, которая за версту была видна в будущем лейтенанте, которая сразу с головою выдавала в нём основательного, приспособленного к жизни деревенского парня, правильно понимающего семью и роль главы семьи в ней, привели к желаемому результату, к браку, а потом и к рождению сына. У Галины сформировался разносторонний, под стать своему родному городу, круг интересов, она много и вдумчиво читала, любила музыку и даже сюда привезла проигрыватель.
 Поскольку она приняла как свой выбор кочевой образ жизни супруги офицера, да ещё столь специфических войск, не в пример многим, под разными предлогами оставшимся в Омске, как только построили общежитие, она тут же перебралась на Алонку вместе с малышом, чтобы быть рядом. И это не потому, что не была уверена в своём Грише, как раз в этом отношении в Ляховиче усомниться было невозможно, а просто потому, чтобы он, приходя со службы, приходил именно домой. С неизбежным одиночеством в течение дня и отсутствием даже намёка на работу, она находила выход в том, чтобы вести хозяйство, вязать, заниматься сыном и не роптать на судьбу, самою же и выбранную. Она реально оценивала шансы на будущее, а поскольку за плечами у мужа уже была военная академия и вот-вот на горизонте звание майора, то с его усердием и толковостью штабника, где, в отличие от рот, ЧП практически исключены, пребывание здесь обещало хороший карьерный рост.
Сколько я смогу убедиться потом, Ляхович и дома оставался тем же спокойным, рассудительным, хотя и требовательным, где нужно, как и на службе, но во всём остальном главным в доме ощущалась Галина: и что купить, и куда поставить или повесить, и что одеть ему вне службы, и на службе, чтобы повседневная «пш» форма выглядела, как на картинке в ленинской комнате любой роты, и в других мелочах, и, по всему было видно, что его это видимое подчинение очень даже устраивает. Галина же своим женским чутьём чётко уловила главное в супруге: его сущность и тут есть смысл снова вернуться к отъезду Ляховича в отпуск. Галина, по её собственному признанию, только раз съездила в деревню – познакомиться с матерью Гриши, а он уезжал туда на целый месяц именно для того, чтобы помочь матери в многочисленных домашних делах, что позволило бы ей содержать в относительном порядке домашнее хозяйство до следующего отпуска. Не будучи особой рафинированной, всё-таки проводить отпуск там, где всё вокруг и ветхо, и глухо, где говорят на, по сути, непонятном ей белорусском языке, где запахи хлева иногда становятся и запахами дома, где рукомойник в сенях, а туалет на улице и баня по-чёрному, она оказалась не готова, но поездки мужа туда одобряла и поощряла.  И опять же не в пример кому-то в пику ему на курорты и даже в Омск не рвалась, выводя отсюда капитальный довод в свою пользу: если сын сейчас так заботится о матери, то, случись какая беда с нею, он будет также хлопотать вокруг неё и никогда не оставит этого своего попечения.
Мне здорово пригодились проглоченные в большом количестве в школьные годы книги, какие-то жизненные наблюдения, как предвестники будущего занятия журналистикой, и у нас неизменно в эти часы находились темы для разговора, так что сидеть и делать вид или судорожно соображать: а как бы поддержать разговор? нам не приходилось. Паузы легко заполнялись пластинками, а ещё совместным прослушиванием радио, благо его приём здесь был в отличие от крайне скверного, с постоянными помехами, телевизионного, устойчивым, хотя и своеобразным: кроме центрального союзного радио, эфир был буквально заполонён корейскими, китайскими и японскими радиостанциями, а с последними вообще отдельный разговор. В ту пору там существовала некая музыкальная радиостанция, где очень часто, кроме собственно японской музыки, песен, передавались целые концерты, скажем так, песен народов мира, в том числе, там регулярно звучали и русские, и это было всё то, что называется, музыкальная классика. Таким образом, кроме обеда, я иногда прихватывал и ужин, а в казарму возвращался уже ближе к вечерней поверке, чтобы и самому не нарушать режим дня, и собрать и проверить моих архаровцев.
По возвращении начштаба из отпуска у меня хватило ума не превращать эти воскресные обеды в традицию, но Ляхович и потом сам нет-нет, да и напоминал мне: «Ты бы заглянул в воскресенье на обед, Галина пирог собирается печь, спрашивает про тебя: куда пропал?»
Совсем не для оправдания, но правды ради следует сказать, что появилось и ещё одно обстоятельство, сильно затруднявшее мой выбор, а куда пойти, ведь воскресенье на неделе всегда одно, после того как, просматривая личное дело вновь прибывшего в часть лейтенанта, я с немалым удивлением, а ещё с большей радостью в графе место рождения прочёл: город Пустошка Псковской области. Так я познакомился с семьей Ивановых, для которых это было первое место службы, а я для них – здешний старожил. И теперь частенько в воскресенье с утра, предупредив дежурного по части, где меня искать, если что, я, минуя офицерское общежитие, где, возможно, у окна сидела с книгой или с вязанием Галина, шёл на другой склон сопки, где стояли ряды вагончиков, в которых тоже жили семьи. С супругой Александра мы тоже сошлись быстро, вероятно, этому способствовало и отсутствие разности в возрасте, но чаще всего, пока на кухоньке готовился обед, мы с ним забирались на крышу вагончика, загорали, разговаривали, вспоминали дом, а потом садились втроём за стол и нам с ним, под горячее, наливались чисто символические пятьдесят граммов.
Опять же, взяв на себя роль хроникёра, не буду обходить молчанием и этот вопрос. Водка. Дело на любителя и не только в том отношении: пить – не пить, сколько и когда. Как я уже говорил, поставками на БАМ занимались самые разные города и республики Советского Союза. Если станция оказалась под покровительством Молдавии, то в нашем магазине я часто занимался для сослуживцев рекламой, хотя они в этом совершенно не нуждались, это просто было мальчишество по принципу «мне всё это с детства знакомо!», печенья, конфет, сгущенки, поскольку нам доставалось всё это производства Латвийской ССР, а сгущенка вообще поставлялась с одного из лучших в союзе в этом отношении комбинатов – Резекненского. Иначе обстояло дело с водкой, которую поставляли из Уфы, и, которую, как уверяли знатоки, или злые языки, получали, как побочный продукт при перегонке нефти. Так или иначе, но факт оставался фактом: водка, продававшаяся здесь, была по вкусу на удивление для этого напитка откровенно сладковатой. Но супруга Александра традиционно по воскресеньям нас баловала, хотя и держала в строгих рамках пятидесяти граммов, да и мы и не были на неё в обиде – не ради этого и собирались. А ещё случалось под вечер мы совершали подпольные для меня, всё-таки, вылазки в посёлок к молдавским строителям, где уже работало какое-то подобие кафе и кинотеатр, а главной заботой теперь уже было не увлечься, не забыть про время и вернуться до вечерней поверки. Не то, чтобы кто-то хватился искать меня, не приди я вовремя, опоздай немного, я слишком быстро и слишком хорошо понял, что можно «штабному», а что нельзя, но делать глупости для того, чтобы лишиться тех привилегий, которые давала мне служба, не согласился бы ни на каких условиях.
Но семьи здесь, как и везде, жили по-разному и для кого-то нормой являлось то, что для других выглядело совершенно неприемлемым. Если в семье начштаба с уже сложившимся укладом было по-хорошему спокойно и уютно, если в обживающей своё первое гнездо семье моего земляка мне виделся образец того, как нужно начинать семейную жизнь, тем более в ожидании прибавления в семье, то ещё с одной семьей мне пришлось столкнуться при обстоятельствах, что называется из ряда вон выходящих.
Прапорщик Целич, служивший начальником автопарка, родом из Молдавии, как и его жена Фрида и внешне, если, условно говоря, смотреть на их свадебное фото, то это была бы, как сказали бы у нас в деревне, картинка, а не пара. В силу каких-то обстоятельств Фрида не осталась в Омске, а тоже при первой же возможности перебралась на Алонку, не предполагая, конечно, что это всё придёт в итоге к трагической развязке. Сослуживцы подчас в курилке откровенно спрашивали у него: зачем? Зачем раз в неделю, перед выходным днём, приходя домой, надавать тумаков красивой молодой женщине, не дававшей к этому ни малейшего повода?! А то, что Целич поколачивает свою супругу, знали, увы, многие. На что, как-то нехорошо улыбаясь, Целич обычно бросал на ходу: это в качестве профилактики, как техобслуживание для машин в парке. Но такая форма «техобслуживания» может вывести из строя и технику, а из терпения даже женщину и как-то, придя домой, своей жены прапорщик не обнаружил: Фрида собрала чемоданы и уехала, и даже не в Омск, а на родину, в Молдавию. Если и горевал по этому поводу Целич, то недолго, а тут ещё, как специально, в часть приехал служить прапорщик Бибаев, родом с Кавказа и они быстро сошлись, а со временем стали, что называется «не разлей вода», собираясь вечерами, то у Целича в вагончике, то у Бибаева в общежитии. Увы, чтобы внести разнообразие, резались в карты, пили, вместе совершали вылазки в посёлок к молдаванам, как уверяли знатоки местных новостей даже пассию там завели одну и ту же, и, якобы, именно из-за неё и разгорелся весь сыр-бор, но теперь уже мы подходим к этой истории с другой стороны.
Дневальный разбудил меня в буквальном смысле среди ночи: «Тебя вызывают в штаб, причём, срочно!»
Полагаю, что на этот раз на сборы у меня ушло даже меньше сорока пяти секунд, и сгореть успела бы спичка только до половины, а это самый точный и давно известный армейский хронометр. Прибежав, и, увидев здесь уже и комбата, стало ясно, что спешка вызвана причинами и впрямь чрезвычайными. Едва кивнув в ответ на моё уставное приветствие, Савицкий тут же перешёл к делу:
- Ты же у нас печатаешь на машинке, так что машинистку вызывать не станем, только сегодня надо чтобы совсем без ошибок и исправлений. Вскрывайте машбюро, Ляхович будет диктовать, а ты сразу печатать секретное донесение.
Итак, чьё резкое или обидное слово оказалось сказанным совсем не вовремя, теперь уже гадать выходило поздно, но вечером между Бибаевым и Целичем возникла нешуточная ссора, которая, слово за слово, перешла в драку и в пылу её и явно в гневе Целич схватил подвернувшийся под руку нож и всадил его в спину соперника. Бибаев рухнул на пол, а Целич, решив, что он убил его, бросился бежать и заперся в своём вагончике, хотя в это время сюда уже спешили соседи, разбуженные криками и шумом драки. Оказалось, что, к счастью, Бибаев жив, срочно разбудили врачей, живших по соседству, чтобы оказать первую помощь, быстренько добежали до штаба, доложить о случившемся и вызвать вертолёт из Чегдомына. Целич ничего этого уже не знал.
И, наоборот, к несчастью, весть о ЧП попала к коменданту гарнизона. Всем было очевидно, что это уголовное дело, да вот только дожидаться утра и приезда следователей комендант гарнизона не стал, а решил, так сказать, проявить себя и показать на что он способен, а поэтому, взяв двух автоматчиков из комендантской роты и рупор-громкоговоритель, он решил взять Целича, что называется, тёпленьким. Самым очевидным и самым благоразумным было бы или попытаться послать в качестве переговорщика кого-то из сослуживцев виновника трагедии, или оставить охрану вагончика до утра, а потом, когда Целич протрезвеет уже и арестовывать его, но не тут-то было: комендант, а в ночи этот крик, усиленный рупором, разносился по всему поселку, стал требовать у Целича, чтобы тот немедленно сдался, а иначе начнут штурм вагончика. Реакцию запершегося прапорщика ждать пришлось недолго, вероятно, именно столько времени ушло у него, заядлого охотника, чтобы приспособить свою вертикалку и нажать на спусковой крючок, снеся себе в буквальном смысле полголовы. Штурм, к разочарованию коменданта, не понадобился, лавры великого сыщика ему тоже не достались… 
Когда печатание секретного донесения закончили и оно, ещё раз тщательно вычитанное, было подписано комбатом, Ляхович явно призадумался, а потом вслух проговорил: и как обо всём этом сообщить родственникам?!, поскольку дальше нам предстояло отпечатать текст телеграммы в Молдавию. Действуя по какому-то наитию, я предложил начальнику штаба:
- Товарищ капитан, а если пойти от обратного тому, что сделал комендант, и в телеграмме написать самую стандартную формулировку: «ваш сын (ваш муж) трагически погиб при исполнении воинского долга?»
Подумав, Ляхович согласился, но сразу оговорил это дополнительным условием:
- Пожалуй, это выход из ситуации. Тем более, что хоронить его будут в закрытом гробу, поедет он туда долго, а сопровождающего офицера подберём надёжного. Только через почтальона отправлять её не будем. Утром сходишь сам в поселок на станции и отправишь. 
Наверное, стоит добавить, что через несколько недель Бибаев вернулся из госпиталя
на службу и при этом его словно подменили, куда-то пропали и его горячность, и какое-то ухарство, и излишняя любовь к спиртному, а о случившемся с ним предпочитали не заговаривать, да и сам он как-то сразу дал понять, что это закрытая для него тема.