История любви юной гимназистки и Александра Блока

                «Петербург, рыжий туман, ярко-синий конверт...»

Когда вы стоите на моём пути,
Такая живая, такая красивая,
Но такая измученная...
Б л о к

     «Тридцать лет тому назад, летом 1906 года, в моей жизни произошло огромное событие, благодаря которому я стала взрослым человеком». — Так начинает свои воспоминания о «Встрече с Блоком» монахиня Мария, русская поэтесса и автор религиозных статей.

     В этом автобиографическом произведении  удивительно точно передано время, эмоции, отношения и атмосфера тех далёких лет. Через всю свою жизнь, эта женщина, пронесла высокое чувство любви к одному-единственному человеку — к Александру Блоку. Впервые очерк был опубликован  в 1936 году в журнале «Современные записки» № 62 (Париж).

     Мать Мария, как её называли, без преувеличения личность легендарная, входила в круг «поэтов серебреного века» (А. Блок, Вяч. Иванов, А. Ахматова,  Н. Гумилев)  и философов (Н. Лосский, Н. Бердяев, С. Булгаков). В 1912 году издала свой первый сборник стихов.«Скифские черепки», в 1915 году вышла её  философская повесть «Юрали», а в 1916 году вышел  второй сборник «Руфь».

     В 1919 году она эмигрировала во Францию. 16 марта 1932 года в церкви Свято-Сергиевского православного богословского института приняла от митрополита Евлогия (Георгиевского) монашеский постриг, получив имя Мария в честь святой Марии Египетской, и по благословению духовного отца протоиерея Сергия Булгакова начала своё нетрадиционное монашеское служение в миру, посвятив себя благотворительной и проповеднической деятельности. Во время Второй мировой войны участвовала во французском Сопротивлении. Посмертно награжденной в мае 1985 года советским орденом Отечественной войны II степени.

     А родилась монахиня Мария, в миру Елизавета Юрьевна Скобцова, в девичестве Пиленко, по первому мужу Кузьмина-Караваева в далёком 1891 году в Риге в семье юриста Юрия Дмитриевича Пиленко и Софии Борисовны (в девичестве Делоне).

     В 1895 году  Юрий  Дмитриевич вышел в отставку и семья уехала в Анапу, где прошло детство Лизы. С тех пор она полюбила этот южный город и всю жизнь считала его своей родиной. В мае 1905 года отец был назначен директором Никитского ботанического сада и училища виноделия. Семья переехала в Ялту. Там Лиза окончила 4-й класс гимназии с наградой 2-й степени. Весной 1906 года  Юрий  Дмитриевич был переведён на службу в Петербург, но выехать к месту своего нового назначения не успел. В июне он скоропостижно скончался.

     Осенью 1906 года  мама с двумя детьми (у Лизы был младший брат Дмитрий) переехала в Петербург.  Девочку определили на учебу в частную гимназию Л. С. Таганцевой, где она проучилась два года (5-й и 6-й классы). Ей трудно было привыкать к Петербургу с его короткими зимними днями, жить в окружении чужих и, казалось, равнодушных людей.

                «На улицах рыжий туман...»

     «Первая зима в Петербурге. Небольшая квартира в Басковом переулке. Гимназия. Утром начинаем учиться при электрическом свете, и на последних уроках тоже лампы горят.

На улицах рыжий туман.
Падает рыжий снег.
Никогда, никогда нет солнца.
<...>

     Я ненавидела Петербург. Мне было трудно заставить себя учиться. Вместо гимназии я отправлялась бродить далеко через Петровский парк, на свалку, мимо голубиного стрельбища. Самая острая тоска за всю жизнь была именно тогда. И душе хотелось подвига, гибели, — за всю неправду мира, чтобы не было этого рыжего тумана и бессмыслицы.
<...>
     Белые ночи оказались ещё более жёстокими, чем чёрные дни. Я бродила часами, учиться было почти невозможно, писала стихи, места себе не находила. Смысла не было не только в моей жизни, — во всём мире безнадежно утрачивался смысл. Осенью опять рыжий туман».

                «По вечерам, над ресторанами...»

     В январе Лиза оказалась с двоюродной сестрой, на входившем в моду литературном вечере поэзии, в захудалом реальном училище. Юная гимназистка писавшая стихи, впервые услышала «живое» чтение современных поэтов.

    «Была у меня двоюродная сестра, много старше меня. Девушка положительная, весёлая, умная. Она кончала медицинский институт, имела социал-демократические симпатии и совершенно не сочувствовала моим бредням.
<...>
     Однажды она повела меня на литературный вечер какого-то захудалого реального училища, куда-то в Измайловские роты.
     В каждой столице есть своя провинция, так вот тут была своя измайловско-ротная, реального училища — провинция. 
     В рекреационном зале много молодого народу. На эстраде певицы поют, виолончелисты и скрипачи играют, им аплодируют. Читают стихи поэты-декаденты. Их довольно много. Один высокий, без подбородка, с огромным носом и с прямыми прядями длинных волос, в длиннополом сюртуке, читает весело и шепеляво, — каша во рту, говорят — Городецкий. Другой — Дмитрий Цензор, лицо не запомнилось. Ещё какие-то, — не помню.               
      И ещё один. Очень прямой, немного надменный какой-то, голос медленный, усталый, металлический. Тёмно-медные волосы, лицо не современное, а будто со средневекового надгробного памятника, из камня высеченное, красивое и неподвижное.
      Читает стихи, — очевидно, новые, — "По вечерам, над ресторанами..."»

      Стихотворение молодого поэта Александра Блока «Незнакомка», опубликованное  позже в научно-литературном журнале Весы (1907, N 5 — 7),  потрясло юную гимназистку.

По вечерам над ресторанами
Горячий воздух дик и глух,
И правит окриками пьяными
Весенний и тлетворный дух.

Вдали, над пылью переулочной,
Над скукой загородных дач,
Чуть золотится крендель булочной,
И раздаётся детский плач.

И каждый вечер, за шлагбаумами,
Заламывая котелки,
Среди канав гуляют с дамами
Испытанные остряки.

Над озером скрипят уключины,
И раздаётся женский визг,
А в небе, ко всему приученный,
Бессмысленно кривится диск.

И каждый вечер друг единственный
В моём стакане отражен
И влагой терпкой и таинственной,
Как я, смирён и оглушён.

А рядом у соседних столиков
Лакеи сонные торчат,
И пьяницы с глазами кроликов
«In vino veritas!» кричат.
 
И каждый вечер, в час назначенный
(Иль это только снится мне?),
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне.

И медленно, пройдя меж пьяными,
Всегда без спутников, одна,
Дыша духами и туманами,
Она садится у окна.

И веют древними поверьями
Её упругие шелка,
И шляпа с траурными перьями,
И в кольцах узкая рука.

И странной близостью закованный,
Смотрю за тёмную вуаль,
И вижу берег очарованный
И очарованную даль.

Глухие тайны мне поручены,
Мне чьё-то солнце вручено,
И все души моей излучины
Пронзило терпкое вино.

И перья страуса склонённые
В моём качаются мозгу,
И очи синие бездонные
Цветут на дальнем берегу.

В моей душе лежит сокровище,
И ключ поручен только мне!
Ты право, пьяное чудовище!
Я знаю: истина в вине.

24 апреля 1906. Озерки

               
     «В моей душе, — огромное внимание. Человек с таким далеким, безразличным, красивым лицом, — это совсем не то, что другие. Надо смотреть, смотреть. Надо понять. Передо мной что-то небывалое, головой выше всего, что я знаю, что-то отмеченное. В стихах много тоски, безнадежности, много голосов страшного Петербурга, рыжий туман, городское удушье. Они не вне меня, они поют во мне, они как бы мои стихи. Я уже знаю, что он владеет тайной, около которой я брожу, с которой почти уже сталкивалась столько раз во время своих скитаний по островам. Душа становится серьезной и напряженной. 
     Спрашиваю двоюродную сестру: "Посмотри в программе: кто это?" 
     Отвечает: “Александр Блок”».
               
    
                «... Но он знает мою тайну».

     Вскорости кто-то из одноклассниц  принёс Лизе книжечку его стихов. Всё прочитано на одном дыхании, многое запомнилось наизусть, навсегда.
 
     «В классе мне достали книжечку. На первой странице картинка — молодой поэт вырывается на какие-то просторы. Стихи непонятные, но пронзительные, — от них никуда мне не уйти. "Убей меня, как я убил когда-то близких мне. Я всё забыл, что я любил, я сердце вьюгам подарил..."               
      Я не понимаю, не понимаю, но он знает мою тайну. Я читаю всё, что есть у этого молодого поэта. Дома окончательно выяснено: я — декадентка. Я действительно в каком-то небывалом мире. Сама пишу, пишу о тоске, о Петербурге, о подвиге, о народе, о гибели, о тоске, о тоске, и о восторге.               
     Наконец, всё прочитано, многое запомнилось наизусть, навсегда. Знаю, что он мог бы мне сказать какое-то почти заклинание, чтобы справиться с моей тоской».

                «Надо с ним поговорить».
   
     Лиза узнаёт адрес поэта, Галерная 41 кв. 4, и идёт к нему домой, но его не застает. Идёт второй раз, поэта опять нет. На третий день, когда она в очередной раз не застала поэта, то решила непременно дожидаться Блока в его квартире.

     «В маленькой комнате отчего-то огромный портрет Менделеева. Что он, химик, что ли?
     Жду долго. Наконец, звонок. Разговор в передней. Входит Блок. Он в чёрной широкой блузе с отложным воротником, совсем такой, как на известном портрете, единственном хорошем из всех изданных. Очень тихий, очень застенчивый.               
     Я не знаю, с чего начать. Он ждёт, не спрашивает, зачем я пришла. Мне мучительно стыдно, — кажется, всего стыднее, что в конце концов я ещё девчонка, и он может принять меня не всерьёз. Мне скоро будет пятнадцать лет, а он уже взрослый, — ему, наверное, лет двадцать пять.
     Наконец, собираюсь с духом, говорю всё сразу. Петербурга не люблю, рыжий туман ненавижу, не могу справиться с этой осенью, знаю, что в мире тоска, брожу по островам часами, и почти наверное знаю, что Бога нет. Всё одним махом выкладываю. Он спрашивает, отчего я именно к нему пришла. Говорю о его стихах, о том, как они просто в мою кровь вошли, о том, что мне кажется, что он у ключа тайны, — прошу помочь.   
     Он внимателен, как-то почтителен и серьёзен, он всё понимает, совсем не поучает и, кажется, не замечает, что я не взрослая.
    Мы долго говорим. За окном уже темно. Вырисовываются окна других квартир. Он не зажигает света. Мне хорошо, я дома, хотя многого не могу понять. Я чувствую, что около меня большой человек, что он мучается больше, чем я, что ему ещё тоскливее, что бессмыслица не убита, не уничтожена. Меня поражает его особая внимательность, какая-то нежная бережность. Мне большого человека ужасно жалко. Я начинаю его осторожно утешать, утешая и себя».

                «... Я оставила часть души там».

     Уходила Лиза с Галерной со странным чувством не какой-то полудетской влюблённости, в разговоре с поэтом  не  было даже намёка на любовь, а скорее с чувством встревоженности и заботы.

     «Через неделю я получаю письмо, конверт необычайный, ярко-синий. Почерк твёрдый, не очень крупный, но широкий, щедрый, широко расставлены строчки. В письме есть стихи: "Когда вы стоите передо мной... Всё же я смею думать, что вам только пятнадцать лет"».

Когда вы стоите на моём пути,
Такая живая, такая красивая,
Но такая измученная,
Говорите всё о печальном,

Думаете о смерти,
Никого не любите
И презираете свою красоту —
Что же? Разве я обижу вас?

О, нет! Ведь я не насильник,
Не обманщик и не гордец,
Хотя много знаю,
Слишком много думаю с детства
И слишком занят собой.
Ведь я — сочинитель,
Человек, называющий всё по имени,
Отнимающий аромат у живого цветка.

Сколько ни говорите о печальном,
Сколько ни размышляйте о концах и началах,
Всё же, я смею думать,
Что вам только пятнадцать лет.
И потому я хотел бы,
Чтобы вы влюбились в простого человека,
Который любит землю и небо
Больше, чем рифмованные и нерифмованные
Речи о земле и о небе.

Право, я буду рад за вас,
Так как — только влюблённый
Имеет право на звание человека.

    «Письмо говорит о том, что они — умирающие, что ему кажется, — я ещё не с ними, что я могу ещё найти какой-то выход, в природе, в соприкосновении с народом. "Если не поздно, то бегите от нас, умирающих..."  Письмо из Ревеля, — уехал гостить к матери.
    Не знаю отчего, — я негодую. Бежать, — хорошо же. Рву письмо, и синий конверт рву. Кончено. Убежала. Так и знайте, Александр Александрович, человек, всё понимающий, понимающий, что значит бродить без цели по окраинам Петербурга, и что значит видеть мир, в котором нет Бога.
     Вы умираете, а я буду, буду, буду бороться со смертью, со злом, и за вас буду бороться, потому что у меня к вам жалость, потому что вы вошли в сердце и не выйдете из него никогда».

    Так завершились первые встречи юной гимназистки с молодым поэтом.