История одного энтомолога

- Парк у нас замечательный, а после реконструкции еще и цветы высадили. Цветы насадили так, что они не перестают цвести, от весны и до осени сменяя одни другие, говорил я, прогуливаясь со своим знакомым, по парковым дорожкам.
-  Теперь на эти диковинные цветы и бабочки прилетели, да столько, что порой кажется, что их, как и цветы, специально выпустили в парке.
- Ну, это Вы уже слишком, - заметил мой спутник - немолодой мужчина, чье вполне обыкновенное лицо, озарялось порой удивительно искренней и какой-то задорно мальчишеской улыбкой.
- При современных технологиях это вполне можно допустить, - в полемическом запале настаивал я, - гляньте какие они разные. Я такого никогда не видел, тем более в городском парке.
- Не знаю, может быть, конечно, при современных технологиях...- нехотя согласился мой собеседник, и тут же пошел на попятную, - только вот совсем не хочется в это верить. Бабочки - такие хрупкие, изящные, божественные создания,  и вдруг такая проза...
- Ну, знаете, в новостях о таких технологиях говорят - то про андроидов, которые вот-вот и человека заменят, то про 3-Д принтеры, на которых даже человеческую печень напечатать можно, точно чертеж какой. А так, я с Вами согласен, бабочки - это чудо как красиво.
Разговор сам собой запутался и я, потеряв нить, забыл ради чего его собственно начал. Мы шли молча, наблюдая как по поляне бегали дети с сочками – мальчик и девочка лет пяти, безуспешно стараясь поймать большую яркую бабочку.
- Представляете, я в парке встретил энтомолога! – вспомнил вдруг я и, заметив, удивленный взглядом своего слушателя, пояснил, - такой, прилично одетый мужчина ловил сачком бабочек, вот как эти дети. Причем охотился он за одной, весьма даже невзрачной на мой взгляд. Я даже его спросил, почему его заинтересовала именно эта.
 - Parnassius appolo,- снизошел до меня  этот господин, добившийся, все таки, своего и поймав довольно невзрачного беленького мотылька с черными и красными точками, на мой взгляд очень напоминавшего  обычную капустницу.
- «Белоснежный Аполлон», - пояснил он, переведя латинское название на русский, почти совсем исчезнувший вид и вот пожалуйста, обнаружился в этом парке. Чудо какое-то!
Я никакого чуда в том мотыльке не видел, в парке встречались и гораздо более яркие и пестрые бабочки, так что я даже порадовался, что энтомолог ими не заинтересовался, а то бы не видать нам этой красоты.
- Как Вы говорите он сказал, «Белый Аполлон»?- заинтересовался вдруг мой собеседник и я заметил, что взгляд его стал мечтательным, точно он видел то, что не видел я и любовался недоступной для меня красотой.
- А Вы не замечали, что привыкнув к яркому и броскому, тому, что принято считать красивым, мы не замечаем истинной красоты, изящества, неповторимой индивидуальности в том, что не бросается сразу в глаза, что нужно разглядеть, увидеть, почувствовать. Это непросто и от того мы чаще берем то, что на поверхности, что не требует труда понять.
Я молчал, не вполне понимая, о чем он говорит, как-то уж больно сумбурны были его слова и как все это связано с темой нашего прежнего разговора о бабочках.
- Знаете, как бабочек определяют итальянцы? - вдруг спросил Артем Петрович, улыбаясь, - «цветы сорванные ветром». Пожалуй, что эта его улыбка меня и привлекала к нему, да еще неожиданные его ассоциации, точно внутри этот человек был значительно шире и больше чем снаружи- такая вот своеобразная камера Проскура. Ящик и ящик, а заглянешь внутрь, а там...
- Цветы, бабочки, женщины, Вы не находите, что они похожи, даже не внешне - это банально, а внутренней своей сущностью - гармонией может быть, желанием украсить мир, внутренним притяжением, которое и тебя словно, облагораживает, делает лучше.
Артем Петрович говорил сам увлекшись своей идеей, стараясь, как мне казалось, дойти до какой-то сути, которая ему никак не давалась. Мне было ужасно интересно слушать его рассуждения, хотя, услышь нас современные феминистки, быть бы нам битыми.
- Не примите меня за сумасшедшего, - произнес мой собеседник, - просто ваш рассказ о бабочках напомнил мне один случай из моей личной жизни. Я даже не предполагал, что еще помню это, а вот вы произнесли «Parnassius appolo» и я вспомнил.
Я не мог скрыть своего любопытства, к тому же знал, что рассказчик он великолепный, а этот тихий августовский вечер, напитанный запахами цветов, прошитый цикадами вдоль и поперек и уже проступающие на небе звезды - все располагало к откровению.
- Был такой же августовский вечер, - начал свой рассказ Артемий Петрович, решившись, - в Сокольниках тогда было так же, как и за городом теперь - стояли редкие профессорские особнячки - то ли дома, то ли дачи не понятно, но со всеми дачными атрибутами в виде веранды и беседок в саду, так что мы любили собираться там, когда предоставлялась такая возможность. Не помню, что послужило поводом для этой нашей встречи, может быть чей-нибудь день рождения, да это и не важно, главное то ощущение, которое владело мной, вероятно и другими то же. Противоречивое ощущение- с одной стороны блаженной летней радости, даже расслабленности, с другой пронзительной тоски по уходящему, что уже никогда не повторится. Так, знаете, бывает в августе, - заметил он, - должно быть в нас говорит сама природа - еще две- три недели и пышный расцвет сменится увяданием.
Помнится, стол был накрыт в беседке, мы пили и говорили о понимании красоты в разные эпохи и у разных народов.
- «Вы, разумеется, привыкли считать образцом красоты то, что нам оставили эллины», - Андрей - наш хозяин выглядел как всегда эдаким светским львом в неизменной белой рубашке с галстуком-бабочкой и летнем льняном пиджаке.
- «Вряд ли кто станет спорить, что для нас Венера Милосская - образец женской красоты. Но как быть с востоком? Все эти китайцы, японцы, филиппинцы, якуты даже, у них представление о красоте должно быть иное?!»
- Разумеется иное, - с энтузиазмом поддержал я тему разговора. - а если мы возьмем Ближний Восток, то там и найдем нечто еще более отличное.
- Вы еще Африку вспомните, зулусов там, или племя Муси-Груси ну, те, что между Белой и Черной Вольтой, у них, вероятно, еще более экзотические представления о красоте с их-то язычеством, - заметил Николай с другого конца стола.
- А почему Вы, собственно, понятие красоты сводите именно к женским изображениям, - вмешалась в разговор, приобретавший излишне эмоциональный накал Зинаида, до того скрывающаяся в тени, так что я ее даже и не заметил и теперь рад был видеть, она всегда умела поставить все точки над «и», - есть же великолепные образцы мужской красоты у всех народов.
- Ах, оставь, - смеясь остановил ее Андрей, - мир, по крайней мере, прежде, пока разумеется не было еще суфражисток, принадлежал мужчинам, а потому красота то же определялась ими и именно через красоту женского тела, это же понятно.
- Но дело-то в том, как она определялась эта красота и почему так, а не иначе у каждого из народов, - постарался я перевести разговор на прежние рельсы и не дать разыграться ссоре. Зинаида нервно сжимала пальцами ножку своего бокала. Ее пальцы сжимали тонкое стекло вроде бы и ласково, но так, что становилось как-не по себе от этой ласки.
- Ни черта вы мужчины не понимаете, - заметила Зинаида, голос у нее был глубоким и волнующим, - красота - это та же любовь, только выраженная в чем-то материальном.
Не дожидаясь, что ей возразят, она вдруг начала читать по памяти что-то совершенно неожиданное. Одетая в белое летнее платье, она в порыве вдохновения раскинула руки и сама казалось богиней, но не мрачной Гекатой, и даже не Венерой - она не отличалась выразительными женскими формами и всегда привлекала скорее своим интеллектом и иронией, чем чисто женской своей сущностью. Пожалуй, что женской сущности я в ней никогда и не видел, хотя мы были знакомы уже лет пятнадцать. Но теперь, окруженная сгустившимся сумраком августовской роскошной ночи, вся в белом, со своим глубоким, волнующим голосом, проникающим в дальние закоулки моей, как я считал, весьма циничной души, она была прекрасна, воплотив в себе всех женщин разом, прежде мной встреченных и еще незнакомых.
-«Тебе всю душу отдаю - ты свет зари, а я свеча/ Твою улыбку узнаю: она легка, она свежа/ Умру - прольются надо мной фиалок запахи весной,/ как будто дышит локон твой,/ спадая волнами с плеча...» - читала Зинаида строки Хафиза и я удивился, что она знакома с арабской любовной лирикой. Признаюсь, меня даже задело, что она знает на память стихи, которые, как мне казалось, знал в нашей компании только я.
- «В сердце своем я - безумец воздвиг сокровенны чертог для обитающих в двух необъятных мирах красоты. То, что хотел я за век мой короткий в мире свершить, всем я пожертвовал, все я сложил в ногах красоты», - теперь это были строки Джами. Зинаида определенно хотела меня удивить, но удивила не столько своим интересом к ранней арабской поэзии, сколько своим чувственным восприятием ее, которого я никак от нее не ожидал.
- «Нежная, милая, злая! Скажи, черные очи, яр! Черные очи! Что, хоть раз, не придешь ты ко мне в сумраке ночи, яр! В сумраке ночи!» - звучала уже Армянская песня в переводе Брюсова. Я не успевал за полетом ее фантазии, как, впрочем, и все, с изумлением слушающие голос любви, пришедший через века.
Вдруг Зинаида замолчала.
- Ну вот, произнесла она в наступившей тишине, вот вам подтверждение того, что красота и есть любовь.
- Будем считать, что ты выиграла в нашем споре,- с улыбкой произнес Андрей и предложил пойти в дом, где на веранде для всех был накрыт стол. Гости потянулись в дом, а я, оказавшись рядом с Зинаидой, взял ее за руку, мне ужасно хотелось почувствовать тепло ее руки. Хотя прежде я считал Зинаиду лишь интересной собеседницей и мог спорить с ней буквально по любому вопросу, человеком она была широко образованным, теперь, в этой августовской ночи все изменилось.
- Ты что?- спросила она удивленно глядя на меня,- что-то случилось?
- Кажется, случилось,- ответил я севшим вдруг голосом, еще не вполне понимая, что именно.
- Эй, Артем,- раздался призывный голос Андрея с веранды,- за тобой тост, все ждут!
Деваться было некуда, мы пошли к столу.
- Ну, мастер тоста,- обратился ко мне хозяин дома,- за что мы выпьем.
Я взял протянутый мне бокал, посмотрел на Зинаиду, стоявшую рядом, стол был невелик, публика теснилась вокруг него и неожиданно для самого себя предложил:
- Давайте выпьем за звезды! За те звезды, которые сияют над нашей головой и вот такой августовской ночью могут упасть нам в руки словно воплощенное наше желание. Выпьем за блуждающие звезды, за которыми мы следуем всю жизнь, надеясь их наконец постичь, но так и не постигаем. Выпьем за восторг звездного дождя, за звездные мосты и за любовь, которая делает  все это возможным.
- Ну, ты старик даешь, превзошел сам себя, - заметил Андрей, чокаясь со мной и другими гостями.
- Не ожидала от тебя такого откровения, - услышал я вдруг голос Зинаиды, волнующий меня своими глубокими интонациями. - Говоришь волшебная звездная ночь? Кажется, ты сегодня прав, это моя ночь.
Я обернулся. Зинаида в своем белом платье, с маленькими крылышками вместо рукавов на плечах, стояла в дверном проеме и за ней была именно та звездная августовская ночь - страстная, зовущая, обещающая.
- Чем не Parnassius appolo, произнес кто-то из гостей, и пояснил - чрезвычайно редкий вид бабочки - Белый Аполлон.
Это случайное определение я, как ни странно, запомнил и вот теперь, когда Вы упомянули его, образ Зинаиды в белом платье всплыл в моей памяти, не забавно ли, - закончил свое повествование Артем Петрович.
- А что же ночь? - должно быть по инерции спросил я.
- Ну что ночь, она конечно была. И звезды, и звездный дождь, и любовь...
- Да Вы, как я погляжу, энтомолог Артем Петрович, - заметил я, непонятно почему завидуя своему собеседнику.