Незапланированное происшествие

Дождь начался неожиданно. Вдруг налетел ветер, нагнал тучи и ливануло. В лесу обычно есть где спрятаться - зайди под старую разлапистую ель и стой спокойно пока дождь не пройдет, а здесь все к одному, когда дождь начался он в молодняке был- березки, осинки, елочки молодые, куда здесь деваться. Вот и промок до нитки, место сухого не осталось. И пес шкуру промочил, фыркал выдрой. Едва до дома добрели, кое как согрелись, переоделись, да уснули. Он еще успел чая выпить с каким-то бальзамом, откуда взялся вспомнить не мог, сам точно не покупал. Если бы покупал, то лучше водку, а это ни лекарство, ни горючее, а так промеж того и этого - баловство, одним словом.
Летние ночи коротки- закрыл глаза, открыл и уже утро. Вот и Павел Григорьевич открыл глаза будто и не спал. За окном мутный свет то ли раннего утра, то ли ночь еще, не разберешь. Мужчина вдохнул воздух, почувствовал холодный липкий, точно подошва улитки, запах тумана, вползшего сквозь плохо прикрытое окно в комнату, недовольно фыркнул.
- И чего было в такую рань просыпаться, когда можно еще спать и спать, я же на даче, один с собакой...

Воспоминание о том, что он на даче один, привело его в хорошее расположение духа и Павел Григорьевич решил еще вздремнуть, часиков так до десяти-одиннадцати, а там видно будет, чем заняться, может быть и ничем. Он потянулся за подушкой, намереваясь поудобнее примостить ее под щеку и тут вдруг заметил какую-то странность, с руками было что-то не так. Конечно, он не девица красная, вторичный половой признак налицо, недаром жена всю жизнь твердит, что он сущий медведь, но такое, такое только спьяну привидится может. Мужчина пошевелил  правой рукой, потом левой, уставившись в немом удивление на свои руки - волосатые, да не просто волосатые... Потом ни с того ни с сего ухватил зубами подушку и сбросил на пол, чего прежде никогда не делал.
- Черт!!! Неужели ж этот чертов напиток так крепок, не может быть!
На пестрой дачной простыне лежали две собачьи лапы. Он шевельнул одной, потом другой - лапы принадлежали ему. Попытался сжать пальцы - ничего не вышло, лишь когтями неловко поскреб постель. Почему-то мучительно захотелось их лизнуть и Павел Григорьевич потянулся к ним, поддавшись не ведомому ему прежде инстинкту, и лизнул. Язык коснулся колючей шерсти, потом затвердевшей жесткой кожи. Ощущение было более чем странное, словно он лизнул ботинок. Пахло лесной травой, грибами, раздавленной улиткой, едко сорочьим пометом и душно углем. Он  лизнул еще раз и вдруг, потом, неожиданно для себя, закусил передними мелкими зубами кожу между пальцев, там что-то противно свербело, должно быть камешек попал и тер теперь. Удивляясь сам себе, мужчина таким необычным способом привел в порядок одну лапу и принялся за другую.
- Что только не приснится, - успокаивал он себя, - это надо же собачьи лапы и чтобы я,.. Размышления были прерваны появлением наглой блестящей блохи, на которую он отреагировал с должным вниманием - сначала насторожился, в удивлении разглядывая нахалку, потом, ощутив боль укуса, ринулся вперед и за клацал зубами в остервенении, точно машинка для стрижки волос. Но самым невероятным было то, что блоху он поймал и перекусил.
 - Фу, гадость, - подумал он, все еще шевеля челюстями, точно пережёвывая нечто, потом положил морду на подушку и задумался. То что вместо лица теперь у него была морда, он как-то не сомневался, представить себя эдаким гибридом вроде сфинкса или грифона даже спьяну он не мог, слишком противоестественным казалась такая метаморфоза, собакой привычней - друг человека все же, всегда рядом, хвостом виляет... От таких мыслей Павел Григорьевич и в самом деле вильнул хвостом, почувствовав в теле нечто новое, прежде ему не присущее, иное напряжение мышц спины что ли. Мужчина обернулся. Движение получилось неловким, шейные позвонки были тугими не привыкшими похоже к такого рода экспериментам и это то же было странно, остеохондрозом в свои пятьдесят три года он не страдал. Все же краем глаза ему удалось увидеть хвост, лениво колыхающийся вдалеке и приветствующий его, точно чужого человека.
- Ммм-да, - протянул несчастный переселенец, постепенно приходя к мысли, что пьяными галлюцинациями здесь не ограничится. Это вышло у него как фырканье - стало ясно, что если думать он еще может, то говорить совершенно точно нет.
- Неужели лаять придется? - мелькнула мысль, изумившая его, и тут же подоспела другая, более приятная, - ладно, можно и полаять, все дело, соседа облаю, душу отведу - такая стерва этот Семен Семенович.
Павел Григорьевич принюхался, с улицы потянула дымком:
- Кто-то мусор жжет, - решил он, различив в, казалось бы, однородном запахе дыма множество нюансов, передать словами, которые было почему-то сложно. Пахло недавно срубленными и еще сырыми ветками пузырника, трухлявой сосновой корой, поеденной короедом, старой клееной фанерой, каким-то тряпьём. Вдруг к этому букету примешался запах куска рубероида - едкий и горький. Павел Григорьевич чихнул раз, другой, удивляясь глупости того, кто жёг костер, спрыгнул с тахты, на которой валялся и не заправляя постели, хоть этого теперь делать было не надо, поспешил на улицу.
Дверь была не заперта, довольно было ее толкнуть лапой, чтобы она распахнулась. Туман поднялся и висел молочной прослойкой на уровне соседской крыши, закрывая солнце, которого сквозь него еще не было видно. Сырая земля пахла пряно и остро. Запахи не смешивались, каждый был отдельно лишь где-то на грани одного с другим чуть оплывая и перетекая в него.
- Боже мой! Кто бы мог подумать, что столько всего, красота-то какая. Он и не подозревал, глядя на неброский, серенький пейзаж, что тот так глубок и многослоен в своих ароматах.

Павел Григорьевич потянул воздух, носом отвернувшись от костра. Кисло пахло муравьями, прелой листвой от угла забора, где по осени он их свалил в кучу, из компостной ямы потянула чем-то до боли знакомым. Его вдруг потянуло на этот запах, точно мотылька на свет лампочки и вопреки здравому смыслу Павел Григорьевич потрусил к яме, рыская носом, чтобы не дай Бог не пропустить источника чудесного запаха. Нашел, поскреб лапой, потом другой, раскидывая траву и лежалые листья.
- Вот она, куриная косточка! Обронил, когда нес выбрасывать в компост. Запах-то, запах-то какой, точно от целого петуха!

Жутко захотелось есть, с высунутого языка закапала слюна и Павел Григорьевич не выдержал - вопреки здравому смыслу, воспитанию, вопреки всему, он бросился на эту жалкую куриную кость, почти лишенную мяса, уже обсосанную им же самим, но еще человеком и с остервенением, не знакомым ему прежде, разгрыз ее. Обломки трубчатой кости куриного ножки были остры и неприятно резали десна, но внутри, внутри было такое блаженство, такой нежнейший вкус, что он застонал от удовольствия- ммм-мм-м.
- Эй, ты что роешь, это моя территория, убирайся, - услышал Павел Григорьевич за спиной грубый окрик и, аж подпрыгнул от неожиданности. Он еще не задумывался о том, что стало с Ремом - его псом, в чьей шкуре он теперь, надо понимать, щеголял по двору.
- Не дай бог этот негодяй всерьез обоснуется в моем теле, он же его попортит, с его-то дурным характером и тягой к бродяжничеству!
Размышляя таким образом, Павел Григорьевич, чуть припадая к земле, точно извиняясь за свою бестактность подходил к тому субъекту, который жег костер.
- Хорошо, что хоть не на земле развел, а в бочке, ума-то хватило, - думал он, но догадался, что костер развел сам, еще вчера, чтобы сжечь листья и вероятно не затушил до конца.

От бочки шел сильный жар, перебивая человеческий запах. Хотя даже при этом его нос ощущал запах немытого человеческого тела, чипсов, корюшки, купил вчера в магазинчике на станции, и какой - то неприятный сладковатый и унылый запах застарелой болезни. У Павла Григорьевича прежде была язва.
- Надо же, как интересно, значит, болезнь пахнет, - подумал он, прежде чем получил хлесткий удар прутом, от которого завертелся волчком визгливо поскуливая. Но вместо того, чтобы броситься прочь, что было бы разумно, стал вилять хвостом и ничего с этим поделать не мог, угодливо заглядывать в глаза этому мерзавцу, который был точь-в-точь похож на него самого, каким он помнил себя на фотографиях, только не брит, не мыт и не чесан. Павел Григорьевич выгибался калачиком, подставлял то бок, то шею, чтобы его погладили, пытался потереться мордой о сапог, ничего не выходило, его не гладили. Вместо этого, субъект неожиданно низко наклонился к нему и попытался обнюхать. Выглядело это смешно и дико, но что-то определенно напоминало. Мужик тянул воздух носом, но его обонятельные рецепторы были значительно слабее собачьих, и он лишь и мог унюхать запах мокрой собачьей шерсти, съеденной куриной косточки, прелой листвы, в которой пес успел поваляться, да дыма от костра.
- Ладно, оставайся, буркнул он, не признав в псе прежнего хозяина, - одному-то совсем тошно. Как меня так угораздило?!

Мужик почесал голову размашистым и неряшливым движением, очень напоминающим собачий почёс, взлохматил волосы, которые и так стояли на голове дыбом после сна. Потом шмыгнул носом и повел глазами по двору, точно ища, чем бы поживиться. Двор был прибран, Павел Григорьевич в свою бытность человеком был достаточно аккуратен. Бросив еще пару веток в бочку без видимого энтузиазма, судя по всему, занятие не доставляло ему никакого удовольствия, мужик, в повадках которого Павел Григорьевич теперь узнавал своего пса Ромула, поволочился в дом, вероятно уже оголодав. В доме он прямиком направился на кухню, видно было, что путь этот был ему хорошо известен, открыл шкаф, достал сушки, не обратив внимания на крупу и макароны, и тут же принялся их грызть, опять же без удовольствия. Уничтожив, таким образом, треть пакета замечательных Егорьевских сушек мужик покосился на мешок с собачьим кормом, стоящий за дверью, потом зачерпнул горсть и принюхался, раздумывая, вероятно, съесть или не есть. Павел Григорьевич почувствовал, как шерсть у него на загривке вздыбилась, а зубы непроизвольно и помимо его воли, оскалились, он даже недовольно заурчал. То же урчание повторилось у него в желудке.
- Хозяину жалеешь?!- подался на него мужик, - на подавись! - и он бросил в собачью миску пригоршню темных хрустящих шариков собачьего корма "Карми", которые три дня назад сам Павел Григорьевич покупал в зоомагазине для своего пса Ромула.
- Кто бы мог подумать, что все так обернется! Ума не приложу почему... 

Мысль эту он не додумал, отвлекал назойливый запах корма, и он бочком - бочком стал подбираться к эмалированной миске. Мужик тем временем зачем-то поскреб пальцами холодильник, вероятно, предполагая его открыть таким странным образом.
- Дурень, за ручку потяни, - мысленно посоветовал Павел Григорьевич, наконец-то, добравшись до собачьей миски и почему-то жалея этот гибрид самого себя в качестве телесной оболочки и Ромула, обосновавшегося в ней.

Мужик тем временем, обнюхав без особой пользы холодильник, то ли догадался сам, то ли был склонен к телепатии, но потянул за ручку, и дверка открылась, обнажив полупустое нутро старенького холодильника Саратов, служившего своим хозяевам верой и правдой уже лет сорок. На верхней полке, лежало кольцо одесской колбасы и упаковка шпикачек, купленных для барбекю, немного сыра, пачка масла, вилок капусты и морковь для супа. Обоняние у Павла Григорьевича с тех пор как он стал псом превратилось в тончайший инструмент, сообщающий ему об окружающем мире такие подробности, которые он, будучи человеком, представить себе не мог. Эта способность различать нюансы, даже единого, казалось бы, запаха все еще его пугала. Вот и теперь он почувствовал запах перемороженного мяса в морозилке, привядших от холода овощей и, конечно одесской колбасы, точнее даже всех ее составляющих и даже заскулил от желания получить хотя бы маленький кусочек.
- Не дам! - огрызнулся Ромул, глянув на него через плечо и Павел Григорьевич, увидев, как переменилось человеческое лицо, искаженное нечеловеческим инстинктом, отпрянул. Ромул же, выхватив из холодильника колбасу и едва выпластав ее из целлофанового пакета принялся откусывать прямо от котелки большими кусками и жадно заглатывать, пока не убедился, что съел ее всю.
Павел Григорьевич, нервно облизываясь, думал о своих зубных протезах, стоящих ему немало денег.
- Теперь еще и несварение желудка будет, эдак он весь мой организм расшатает, что-то надо делать!

Понять, что именно нужно делать, он не мог, потому что инстинкт плоти, в которую он сам теперь был погружён, неумолимо тянул его к пустому целлофановому пакету, валявшемуся на полу и все еще сохраняющему запах одесской колбасы. Дверка осталась открытой и мотор старенького холодильника надрывно гудел, пытаясь охладить всю вселенную. Сожрав колбасу, пес, теперь уже в облике Павла Григорьевича, но не изменивший своим привычкам, вероятно, цивилизация слишком ослабила человеческие рефлексы, которые не могли составить конкуренцию животным инстинктам, потоптался на лежанке в углу и, найдя ее слишком тесной, повалился на тахту, предоставив самому Павлу Григорьевичу, но в образе собаки, коротать время на коврике.
- Мм-да-а-а-а, - думал несчастный переселенец, - колбасу съели, а что дальше? Ну, съедим шпикачки, потом собачий корм и...? Готовить этот троглодит не умеет, работать то же - не социализирован. По помойкам шастать начнет, и я с ним, жуть!

От этих мыслей Павел Григорьевич даже заскулил, потом, пригревшись и разомлев, корм приятной тяжестью распирал желудок, задремал. Сны его были короткими и путанными. То он видел себя псом, то человеком и никак не мог выбрать что-то одно. Ему снился сладковатый запах мусорного контейнера, в который он никак не мог запрыгнуть, чтобы вытащить остатки чужого обеда, крутился вокруг, изнывая от голода и надеясь, что какая-нибудь добрая душа кинет ему мозговую косточку. Потом он видел себя на углу Тверской и Садового, сидящим в жалостливой позе и подвывающим не слишком мелодичным тявкающим голосом в такт простенькой мелодии, которую на губной гармошке наигрывал его нерадивый хозяин. Время от времени кто-нибудь из прохожих бросал в консервную банку поставленную перед ними металлическую монету и шел дальше. Наконец, ему приснился и вовсе кошмар, как он - Павел Григорьевич в образе пса и Ромул в его собственном человеческом облике заявились домой в городскую квартиру и жена, не признала его в собаке, зато тот другой, не утратив даже в человеческом воплощении своих животных привычек начал приставать к жене самым недвусмысленным образом, и она его не выставила вон.

Павел Григорьевич проснулся в холодном поту, им овладела паника и только немного осмотревшись и поняв, что он по-прежнему на даче, один, без жены, да и городскую квартиру теперь едва ли когда попадет, успокоился.  На собачьей подстилке лежать было ужасно неудобно, слишком жесткой и короткой она теперь представлялась, совсем не то, когда он выбирал ее в магазине - покороче, да подешевле, и чтобы между шкафом и стеной влезла, не мешала. Он пошевелил лапой, желая восстановить кровоток, лапу кололо мелкими иголочками, как бывает, когда отлежишь. Потянулся, ругая про себя того, кто валялся теперь на его тахте, поднял морду и принюхался. 

В комнате было душно, от подстилки нещадно несло псиной, но никаких других запахов он не ощутил, и это было странно. Павел Григорьевич повел носов в сторону двери, желая по запаху определить, что происходит на улице - без результата. Что-то в его способности обонять изменилось и это насторожило. Он зевнул, широко разведя челюсти, надеясь, что все восстановится само и ткнулся мордой в лапы, волосатость которых опять переменилась. Предчувствуя что-то, но еще не понимая, что именно, он пригляделся - перед ним в непосредственной близости лежала мужская рука, поросшая точно кустарником курчавыми темными волосками, но никак не собачьей шерстью. Мужчина привычно лизнул эту руку и почувствовал гладкость кожи и пружинистую упругость волосков на запястье и никакого запаха.
- Тьфу ты, пропасть, - подумал он и сел, стараясь разглядеть теперь и задние свои лапы. Они были явно длиннее прежних и заканчивались человеческой стопой с пальцами, собственно это и были человеческие ноги, не очень, может быть красивые, с некоторой кривизной, с излишне толстыми мохнатыми ляжками и слабыми икрами, но все же человеческие. Еще не доверяя самому себе, мужчина поднялся с подстилки, доковылял до зеркала, висящего в проеме стены и с замиранием сердца глянул на свое отражение. Перед ним стоял немолодой почему-то совершенно голый мужчина с испуганным выражением лица, но именно его Павла Григорьевича лица. Лицо это было сильно помято, словно после попойки или тяжелой болезни, обросло щетиной, в которой кое-где мелькала черная собачья ость, и по всему было видно, что о нем не слишком заботились. Дыхание перехватило, и мужчина оперся о стену, боясь не справиться с волнением. Подождав немного, пока комната не перестала шататься, еще раз взглянул на себя в зеркало, потом помахал руками, убеждаясь, что это именно он, попробовал улыбнуться - улыбка вышла весьма сомнительной и испуганной, потом направился к тахте, прилечь после пережитого стресса, человек он был не молодой, а такие фантазии ему уже были ни к чему. На тахте, растянувшись во весь собачий рост и примостив морду на подушку спал Ромул. Увидев хозяина, он лениво застучал хвостом по одеялу и вдруг поняв, что застигнут врасплох опрометью бросился прочь с кровати, так что Павел Григорьевич даже не успел хватить его чем-нибудь за такую неслыханную наглость.
- Надо же чего привиделось, - думал мужчина, сев на постель, - жуть то какая, кому рассказать засмеют. Вроде и не пил вчера, так чуть-чуть бальзама в чай после дождя. Может, простыл и температура поднялась, жар... - он пощупал голову, лоб был холодный и потный.
- Значит, приснилось, - решил Павел Григорьевич и тут вдруг почувствовав тупую ноющую боль в животе почему-то сразу вспомнив об одесской колбасе. Он заставил себя поднять и пойти в кухню. Дверца холодильника была распахнута, мотор работал из последних сил, но работал.
- Вот, что значит оборонка делала, - мелькнула в голове.
Продукты на полках лежали в том же порядке, как он и положил вчера по приезде, когда включил холодильник и только одесской нигде не было видно.
От такого открытия во рту у Павла Григорьевича пересохло и ужасно захотелось пить, словно он съел что-то соленое.
- Нет, так нельзя, - уговаривал он себя, закрывая дверку холодильника, где уже нещадно наморозило льда, - так нельзя, так и заболеть недолго. В конце концов, мне действительно все могло присниться.
- А колбаса? - услышал он свой внутренний голос.
- Ну что колбаса, не закрыл плотно холодильник, вот пес и сожрал колбасу!
- Что же у тебя живот болит? - усмехнулся внутренний собеседник.
- Не знаю, отстань, поболит и перестанет, да и не болит он уже. Вот мезима выпью и совсем пройдет, - отмахнулся Павел Григорьевич, потянувшись к кухонному шкафчику, где хранились нехитрые лекарства, выпил что-то, не вполне осознавая, что именно и с тоской подумал о жене - она бы знала, что делать.
Телу было неуютно и зябко в остывшем доме и поняв, что он все еще щеголяет по дому голяком мужчина оделся, задумчиво разглядывая, прежде чем натянуть на себя, каждую вещь, чувствуя неприятную скованность и усмиренность плоти, точно малый ребенок, который больше всего не любит одеваться, выражая эту свою нелюбовь криком. Подошел Ромул и ткнулся мордой хозяину в ноги то ли извиняясь за содеянное, то ли выпрашивая что-нибудь вкусненькое. Мужчина потрепал его по мохнатой голове, почесал за ушами, с удовольствием ощущая близость животного тепла:
- Ну, что брат, натерпелся, поди, в человечьем-то обличье, даже поесть с удовольствием невозможно - то имплант, то язва, то ли дело твоя собачья жизнь, - проговорил Павел Григорьевич и вдруг с тоской подумал о многообразии запахов, которые его теперь окружали, а он их не ощущал, а значит был лишен того, что могло бы сделать его жизнь много богаче, разнообразней, а, может быть, и счастливей.

Пес, вывернувшись из-под руки хозяина, бросился к входной двери и принялся возле нее прыгать, всем своим видом выказывая свое собачье нетерпение. Павел Григорьевич подошел и открыл дверь, на пороге стояла его жена.
- Вот, - констатировала она, решила приехать, тревожно как-то за тебя было. У Вас все нормально?

Павел Григорьевич с изумлением смотрел на свою жену, молчал, на его помятом и все еще не бритом лице играла робкая счастливая улыбка, а в голове все крутилось и крутилось - сон-то в руку был, вот жуть-то, что могло бы случиться.