Слепая чайка

Человеком он был странным, странность Алексея Петровича состояла в том, что он будто состоял из двух плохо совместимых половинок, от чего складывалось впечатление, что он старается прожить сразу две жизни, хотя было не понятно, как это возможно, поскольку душа у него была одна. Впрочем, это мало кто замечал, поскольку с одними и теми же людьми он вел себя привычно одинаково, так что, даже близкие друзья не предполагали в нем этой двойственности.

На работе это был уравновешенный несколько суховатый чиновник департамента, зарекомендовавший себя многими годами добросовестной службы, награжденный знаками отличия и грамотами, хорошо знавший свое дело профессионал. Хотя Алексей Петрович носил обычный гражданский костюм, его легко можно было представить в мундире со всеми полагающимися к нему петличками и блестящими пуговицами. Не у кого - ни у коллег, ни у начальства или просителей не возникало сомнения, что это его истинное лицо, более того, его жизненное призвание. Он великолепно писал докладные начальству и непринужденно поддерживал мужские разговоры в курилке, женщины, которых он встречал все в тех же коридорах находили его интересным и казалось он был на своем месте, родившись в правильное для него время.

Необычность же Алексея Петровича  состояла в том, что стоило ему покинуть стены своего учреждения, как в нем все менялось и едва ли бы нашелся человек способный узнать в бесшабашном, улыбчивом, жизнелюбе того холодновато-деловитого Алексея Петровича, который сидел на втором этаже департамента министерства.., впрочем не важно какого именно и составлял деловые бумаги в соответствии с формуляром. Здесь был совсем другой человек - ищущий приключений, неугомонный мечтатель, женолюб и романтик.  Его серые льдистые глаза теплели, точно утреннее море на восходе солнца, на губах играла счастливая улыбка необремененного ответственностью человека, он вдыхал ароматы женских духов, любовался стройными ножками, щедро раздавал восхищенные взгляды. У него были приятели ничем не похожие на его коллег по работе - такие же легкомысленные и бесшабашные как он, любители охоты и рыбалки, красивых женщин и книг. Они не могли представить его другим, да он и не был другим. Алексей Петрович был своим среди своих и не чувствовал никакого дискомфорта, когда утром в костюме и при галстуке, в начищенных до блеска ботинках, сменивших лапти, как он называл разношенные ботинки, никогда не знавшие щетки, приходил в свой кабинет и принимался за обычную бумажную рутину, отвечал на звонки и принимал посетителей.

Как, каким образом в нем совмещались эти две диаметрально противоположенные натуры, он не задумывался до того самого дня когда встретил Наталью Александровну. Большая и лучшая половина его жизни была прожита и Алексей Петрович прекрасно это осознавал. Он понимал, все чаще натыкаясь на отсутствующие взгляды женщин, что они не замечают его. Наползала скука, все реже он улыбался и все чаще мерещился ему плотно закрывающийся после спектакля театральный занавесь.
- Ну что поделать, - говорил он себе глядя утром в зеркало и трогая небритую, поросшую седой щетиной щеку,-  se la vi.

  В министерстве его проводили с почетом на пенсию и, боясь домашней скуки, он устроился в профильный институт, благо специалистом был классным и знал все производство от начала и до конца. Но и эта работа мало изменила его настроение, Алексей Петрович жаждал чего-то нового, каких-то свежих впечатлений, ощущения жизни. Он пытался завести романы, но все выходило как-то не так, так что ему начинало казаться, что старость окончательно победила.

Наталью Александровну он заметил давно, да и не заметить счастливую женщину трудно, она несет в себе свет любви, все равно что факел - хочешь ты того или не хочешь, а смотреть станешь на него - на этот опасный варварский, чадящий огонь, а не на безопасную электрическую лампочку под потолком. Но не ты зажег этот огонь, не тебе он освещает путь и все же идешь притянутый его пламенем точно мотылек и понимаешь — это жизнь, настоящая не придуманная жизнь к которой ты хочешь, должен приобщиться, чтобы не дать занавесу окончательно закрыться над твоей сценой.
Алексей Петрович стал чаще и будто бы случайно встречаться с ней в коридорах, здороваться, провожая взглядом скользящую мимо фигуру и досадовать на себя, что никак не может найти чего-то, чтобы удивило ее, заставило остановиться, обратить на него внимание. Вероятно, поэтому и совершенно неожиданно для самого себя он спросил, случайно столкнувшись с ней возле лифта: 
- Вы помните Ваш первый поцелуй?
- Что? - переспросила женщина, не понимая, что собственно от нее хочет этот человек, которого она часто встречает в институтском коридоре.
- Помните ли Вы Ваш первый поцелуй?- повторил он свой странный и совершенно несвоевременный вопрос.

Она посмотрела на него удивленно, словно впервые увидев. Перед ней стоял все тот же мужчина чиновного вида с легко узнаваемыми в таких людях готовностью подчиняться вышестоящим, всегда похожими на передаточный механизм, в инструкции к которому не допускаются непроизвольные движения и фантазии. Его неожиданный вопрос полностью противоречил его же внешности, опровергая ее недопустимой для госслужащего абсурдностью. От того Наталья Александровна даже несколько растерялась, попыталась сосредоточиться, но из этого ничего не получилось и досадливо ответила:
- Нет! Да и зачем, если я еще не забыла последний?

Алексей Петрович добился своего, хотя и не совсем - эта женщина его заметила и возмутилась, а значит, будет размышлять над его вопросом, стараться понять что, как, почему. Начнет вспоминать, перебирая давно прожитые влюбленности и увлечения, злиться, думая, что забыла о чем-то важном и всякий раз мысленно возвращаясь к нему - причине ее беспокойства. И действительно, когда он в другой раз проходил по коридору мимо нее, с кем-то беседующую, то почувствовал на себе ее любопытный взгляд и не удержавшись спросил:
- Ну, что, вспомнили?
Лицо ее не переменилось, оставаясь вежливо-отстраненным, но глаза неожиданно вспыхнули, совершенно внятно спрашивая его:
- По какому праву Вы  спрашиваете меня о столь интимных вещах?
Сама же она ответила совершенно спокойно:
- Нет, да и не о чем вспоминать.
Она старалась показаться мало эмоциональной, даже нейтральной, но он, своим мужским чутьем ощущал, что это не так, совсем не так, что под ее внешней сдержанностью как под невзрачным чехлом в музее скрыто что-то, достойное его любопытства.

Время шло, не оставляя в его памяти никаких воспоминаний, словно ровная степная дорога, где единственное разнообразие вносят телеграфные столбы, да пыль, вдруг поднятая ветром и закруженная им в жарком танце. Среди этой повседневной монотонности, утомительной своей безысходностью, Алексей Петрович волей-неволей наблюдал за Натальей Александровной. Он уже многое знал о ней, узнавал ее легкую скользящую походку, понимал наклон головы, выражающий немой вопрос, сосредоточенность или недовольство, взгляд, все чаще загорающийся любопытством при виде его - она изучала его так же, как он изучал ее, в этом не было никакого сомнения.

Порой он досадовал на себя - две четких линии его прежней жизни - чиновника и человека легкомысленно-поэтического, перемешались создав какой-то нелепый коллаж.
- Кто же я на самом деле? Чего хочу? Что мне нужно от этой женщины?
Была уже осень, октябрь. Кленовые листья блестели под дождем прощальной радугой, казалось, что увядает не природа, увядает сама жизнь в ней. Наталья Александровна вновь оказалась перед пропастью одиночества, в которую заглядывала уже прежде и понимала, что когда-нибудь ей придется туда ступить. Она не была разочарована, просто огонь, горящий в ней - этот варварский факел непонятно откуда берущейся страсти погас и теперь тлел только маленький уголек, едва освещая ее путь. Да ей уже было почти все равно куда идти. Быть человеком эмоциональным большое несчастье, все равно, что быть слепой чайкой, которая обязательно разобьется либо о прибрежные скалы, либо о землю. Женщину спасает инстинкт самосохранения, и она начинает думать, что можно жить тихо, повседневно, принимая все как есть и даже свой возраст. Возраст ее впрочем не тяготил, тяготило отсутствие свежести впечатлений, новизны восприятия, радости от самого казалось бы обычного- от солнечного луча на подушке, шуршания крадущегося по подлеску дождя, случайного мужского взгляда, который почему-то выхватит именно тебя из толпы идущих по улице людей, а ты чувствуешь его нескромное, восторженное прикосновение.

Она рассталась с человеком, нет, не она, она ни с кем не расставалась. Расстались с ней, а может быть просто ушли на время за пелену этой осени. Души не расстаются, в этом она была уверена. Вот тогда, то ли почувствовав ее состояние, то ли переживая нечто похожее Алексей Петрович пригласил Надежду Александровну пройтись по бульварам, послушать дождь, посмотреть на вечерние огни города, да и просто отвлечься от дел.

Наталья Александровна согласилась. Человек ей был любопытен, она никак не могла забыть его вопроса, полагая, что подобные вопросы не возникают случайно, хотя внешне он совершенно ее не привлекал:
- Бывший чиновник, можно было сразу догадаться, что будет скучно, - думала она, слушая как Алексей Петрович почти книжным языком говорит ей о своей Москве, о проходных дворах, школе, дворовых приятелях.
- Ну что делать, он в этом не виноват, виновата я, я его совершенно не чувствую. Привыкла жить среди стихов, умных мыслей и обожания, поживи как все, если сможешь.

 Женщина перестала слушать шедшего рядом с ней мужчину, отдавшись не столько своим невеселым мыслям, сколько ощущению осени. Дождь едва моросил, капли падали ей на волосы, на лицо, стекая медленно вниз к подбородку, она их не вытирала, возможно, просто не замечала. Со стороны казалось, что это слезы и Алексею Петровичу было ужасно досадно, что он никак не может заставить  эту странную женщину улыбнуться, слушая его, а ведь он слыл великолепным рассказчиком.  Но в этот вечер как назло ничего не выходило - слова не искрились фейерверком как обычно, а стекали точно машинное масло в лужу, создавая не радугу, а лишь радужную пленку и она осторожно обходила или переступала эти лужи, натекшие от его неудачных рассказов и дождя. Разговора не получалось, говорил в основном он, она вставляла какие-то слова или фразы, порой совершенно случайные, от чего направление разговора менялось и вдруг спросила:
- Вы пишите?
- Нет, ответил Алексей Петрович, не пишу, разве только стихи, иногда.
Женщина взглянула на него почти что с жалостью, словно давая понять, что он это делает напрасно, пустое это занятие сочинять стихи и произнесла:
- А я пишу.
- Прозу? Стихи?- поинтересовался он, чувствуя, что вот сейчас может поймать ее волну. От нее исходил слабый запах горной лаванды, который он уловил, и это было так необычно среди осени, так притягательно.
- И то и другое, - произнесла она, опять теряя интерес к нему и, спасая ситуацию, он поспешно произнес:
- Могу ли я надеяться, прочесть ваши произведения.
Фраза получилась старомодно тяжеловесной. Женщина пожала плечами:
- Я принесу.

Она опять замкнулась в себе, Алексей Петрович почти физически ощущал эту отстраненность, не зная, что же делать. С любой другой он рассыпался бы в комплиментах, закружил в вихре восторженных легких восклицаний, поцеловал бы, наконец! Но здесь его бы не услышали, женщина, шедшая совсем рядом с ним, чей горьковатый лавандовый запах он ощущал, слышала не все слова, а только те, которые ей почему-то были интересны. Это его злило и неожиданно для самого себя, он вдруг произнес, даже не скрывая своего раздражения на нее:
- Знаете, вы напоминаете мне героиню одного произведения, в котором  необычайно привлекательную женщину обвинили в отравлении возлюбленного. Ее поместили в психиатрическую больницу, но врач влюбился в это создание, не веря в ее виновность. Женщину должны были освободить, врач пришел к ней, надеясь отметить благополучный исход дела. Они пьют вино, и он случайно замечает, как она капает в его бокал яд. Вот вы действуете аналогично, убивая всякое свое душевное стремление. Вы находите удовольствие в том, что занимаетесь самоуничтожением, не физически, нет, а духовно. Не знаю, что у Вас произошло, но я чувствую это Ваше состояние. Почему вы так не доверяете себе?

Наталья Александровна никак не ожидала подобного вопроса, она предполагала, что их неудачная прогулка завершена, впереди маячила спасительная буква «М» и вдруг такое. Этот странный человек, весь вечер перебиравший слов, точно церковные четки, бросил ей вызов
 И не просто вызов, а вызов ее внутреннему, сокровенному Я, которое она всячески оберегала от чужого участия.
- Вы хотите сказать, что я сумасшедшая? - поинтересовалась она, едва сдерживаясь.
- Если хотите, то да. Только сумасшедшая может отрицать то, что видит в зеркале. Вы видите красивую, интересную женщину, полную жизненных сил, способную любить и быть любимой, а утверждаете, что жизнь заканчивается, надо смириться, любви нет, мир гибнет. Да поймите же, мир не гибнет, это только осень, а потом будет новая весна. Вы красивы, еще вполне молоды, если захотите, будите ловить восхищенные взгляды мужчин, точно бабочек сачком. И ведь вы сами все это прекрасно знаете. Разве это не безумие?!

Вызов был сделан ей как женщине. Не ответить на него было уже невозможно, и Наталья Александровна поняла, завершить неудачную встречу не получится. Она была настолько возмущена вмешательством едва знакомого человека в ее личную жизнь, что даже не знала, что ему возразить, чтобы не оказаться излишне грубой.
- Давайте зайдем в кафе, здесь есть одно уютное, - предложил мужчина, воспользовавшись ее замешательством и вероятно догадываясь, что его знакомая раздумывала - уйти или остаться. Женщине совсем не хотелось идти в кафе с этим странным, все время царапающим ее чувственное восприятие, человеком.
- «Вероятно и кафе будет такое же, как он сам», - предположила она, еще не приняв решения, - «однако лучше сейчас, чем потом».

Кафе оказалось демократичным, в нем толклись студенты и молодые преподаватели, но был и свободный столик в углу, словно оставленный для них. Мужчина засуетился, хотел что-то заказать, возможно был голоден, но Наталье Александровне было не до его проблем, она попросила чай с мятой и отказалась от пирожных.
- «Закончить бы все это поскорей, зачем я согласилась, ясно же было с самого начала, что не мой это мужчина». Она откинулась на спинку стула и посмотрела сквозь большое витринное окно кафе на улицу. Вечер захватил город, засветил фонари, и они празднично мерцали под моросящим дождем. Свет от них струился по мокрому асфальту, затекал в дома, а люди брели по тротуару, словно по мелководной реке света. Наталья Александровна забыла о своей обиде, о мужчине, который сидел напротив, молчал  и внимательно смотрел на нее, удивленный переменчивым выражением женского лица, которое теперь разгладилось, выражая почти детский восторг.

- Как жаль, что Вы не видите себя со стороны, Вы очень красивы,- тихо произнес он.
Она, услышав его слова, посмотрела на него с удивлением, словно не ожидала никого увидеть рядом, потом, вероятно что-то вспомнив, сказала несколько более резко, чем хотела:
- Если бы Вас разделить, то получилось бы два вполне конкретных человека, с одним из которых можно было бы общаться, но с двумя сразу просто не выносимо.
Алексей Петрович рассмеялся такой неожиданной реакции на его комплимент и вдруг, достав из портфеля лист бумагу и ручку, предложил:
- Пишите!
- Что писать? - попыталась отпереться женщина.
- Как что? Пишите, как бы Вы хотели меня поделить. Разделите лист пополам и в одну графу пишите свойства одного, а в другую - другого. Кстати, этих людей надо как-то определить.
Его лицо было совершенно серьезно, но в глазах прыгали дерзкие огоньки и, перехватив этот заинтересованный взгляд Наталья Александровна решительно провела черту, разделив белый лист пополам. В правой графе она написала "Чиновник", в левой "Ловелас".
- Вы мне льстите,- заметил ее собеседник, окончательно развеселившись, давно меня так никто не величал.
- Я ошиблась?- поинтересовалась женщина, увлекаясь придуманной ей же игрой.
- Не знаю,- протянул мужчина, - Вам виднее.
- Тогда возьмите другой лист,- предложила она и сделайте то же со мной, раз я так Вас раздражаю, поделите черты моего характера между двух особ, чтобы хоть одна из них Вам нравилась,- потребовала она и Алексею Петровичу ничего не оставалось, как достать еще один лист и попросить ручку у официанта.
Наталья Александровна воодушевленная своей идеей быстро заполняла графы, создавая два диаметрально противоположенных образа, ни один из которых ей почему-то не нравился.  Алексей Петрович сидел, наблюдая за ее стараниями по уничтожению его индивидуальности, пусть и на бумаге, он ничего не писал.
- Что же Вы ничего не пишите, не можете ни на что решиться? Или не наблюдательны? Вот уж не поверю.
- Я не хочу Вас разделять, - произнес он глубоким, волнующим женское ухо голосом, который она прежде не слышала. Ручка в руке женщины вздрогнула и замерла, - Вы для меня хороши такой, какая Вы есть - противоречивая, а иначе будет не интересно. Я Вас такой люблю.

Наталья Александровна вскинула глаза на сидящего перед ней мужчину, встретилась с ним взглядом, почему-то вызвавшим в ней ассоциации с послегрозовым, еще тревожным небом, смутилась откровенного любования собой, которое в нем увидела, застыла, не понимая, что же теперь делать, потом сложила почти полностью исписанный лист бумаги и разорвала.
- Ну что же делать, что делать? - думала она растерянно, как думают вероятно все женщины, не зависимо от возраста будь они школьницы или давно перешагнув бальзаковский возраст, в определенные моменты своей жизни, - что же теперь делать?

Она снова подняла глаза на молчаливо сидящего перед ней мужчину, намереваясь что-то сказать, но, наткнувшись на его взгляд, осеклась, смутилась и произнесла, стараясь скрыть неожиданно возникшее волнение:
- Вы правы, лучше оставить все как есть.
Потом улыбнулась то ли ему, то ли своему отражению в его глазах, а может быть городу залитому дождем и светом, там за окном, посмотрела вокруг, словно видела все это впервые, словно только что прозрела и все это было для нее ново и удивительно.