Незагоревшийся огонь

— А ты помнишь Мишу Орбели? — спросил папа, доставая очередную фотографию из пакета.

Он недавно окончательно перебрался из Москвы в Кёльн, и они медленно обживали его новую квартиру: развешивали картины, расставляли книги.
Но когда дошло до старых фотографий — застопорились.
Почти каждая будила воспоминания.

— Конечно, помню, — улыбнулась Аграфена.

— Умный парень был, пробивной, — кивнул отец. — В Америку на стажировку летал. Замечательный хирург бы из него получился, с большим будущим. И такая нелепая смерть…

— Миша умер? — она похолодела. Он ведь был всего на два года старше.

— Покончил с собой, — подтвердил отец, качая головой. — Из-за несчастной любви.

В любовь, а особенно в несчастную, папа не верил. Считал, что её придумали писатели и поэты, чтобы было чем зарабатывать на хлеб.

Аграфена взяла фотографию.
На ней Миша был ещё студентом второго меда — таким, каким она его и помнила.

Воспоминания нахлынули сразу.

— Помоги мне с диссертацией, — попросил как-то папа. — Там переводов с английского — куча.

Так она и познакомилась с двумя его студентами — Мишей из Еревана и Сашей из Ташкента.
Работой они её особо не загружали: часок повозиться — и ладно. Зато охотно развлекали, гуляли по Москве, водили в кино и музеи.
Груню поражало, с каким энтузиазмом ребята исследовали столицу — не то что ленивые москвичи.

Саша быстро понял, что не в её вкусе, завёл девушку Катю и исчез.
А Миша, наоборот, без друга приосанился и стал ухаживать активнее.

Он был интеллигентный, начитанный, виртуозно играл на фортепиано.
Среднего роста, с копной чёрных кудрей и огромными карими глазами.
Аристократически бледное лицо. Ямочка на подбородке.

Миша отвечал за культмассовую работу на курсе и часто приглашал её на разные мероприятия. Встречал после занятий, забирал тяжёлую сумку с учебниками и уводил прочь — на глазах завидующих однокурсниц.

Папе Миша очень нравился — и как возможный преемник, и как потенциальный зять.
Во время ужинов он ненавязчиво, как ему казалось, пытался выяснить:

— Ну что, как у вас дела?
— Общаемся, — пожимала плечами Аграфена.
— Просто разговариваете? Даже не целовались?
— Целовались, — подтверждала она. — С ним лучше целоваться, чем слушать рассуждения восточного мужчины о месте женщины в семье.

— Что ты имеешь в виду?
— Он считает, что диплом — это хорошо, но место жены дома.
— В общем, правильно считает, — буркнул отец, глядя на пустой стул. Мама опять была на какой-то лекции.

Аграфена фыркнула и ушла в свою комнату.

Катарсис случился восьмого марта.
Они договорились погулять в Коломенском.

Миша встретил её у подъезда. В дом зайти постеснялся.
Подарил цветы и флакончик Ana;s Ana;s.

— Спасибо, — сказала Груня.

Они гуляли по парку, потом сидели на лавочке с видом на Москву-реку.
Миша обнял её.

Груня смотрела на реку и думала:
ну почему я ничего не чувствую?

И вдруг ляпнула — сама не зная зачем:

— И что? Так и будешь меня на улице морозить? Может, пойдём к нам? Похвастаюсь подарками.

Миша отстранился.

— Что ты имеешь в виду?
— Покажу твоему шефу, как ты красиво за его дочерью ухаживаешь.

Тишина.

Он встал.

— Вот видишь, — голос его дрожал. — И ты туда же.
— Я из-за этого и сдерживаюсь, — продолжил он. — Ты — дочь руководителя. Я не хочу, чтобы ты и окружающие так обо мне думали.

Он сел обратно, посмотрел на неё.

— Ты мне очень нравишься. Я даже, скорее, влюблён. Всё время о тебе думаю. А ты при встречах какая-то…
— Какая? — она уже закипала.
— У тебя не горит огонь в глазах, когда ты на меня смотришь.

Груня молчала.
Потом тихо признала:

— Не горит.

Миша кивнул.

— Тогда давай сейчас всё прекратим и расстанемся друзьями.

Он проводил её до дома. Попрощался. И ушёл.

Груня поднялась в квартиру, положила духи на полку, села на кровать —
и вдруг навалилась пустота и усталость.

Потом они не общались.
Ну какая между ними могла быть дружба?

Она видела его один раз — мельком, на защите папиной докторской. Кивнули друг другу и разошлись.

Встретились ещё раз — уже в середине девяностых, когда Аграфена приехала из Америки в Москву.
Она захотела в театр.

— Позвони Орбели, — предложил папа.

Миша обрадовался, посоветовал спектакль и пригласил в гости.

Уютная квартира встретила их запахом борща с пампушками.
Неизвестно, что Миша рассказал жене об Аграфене, но хозяйка смотрела вполне благосклонно. В разговоре участия почти не принимала, больше слушала, зато потчевала от души.

Она была лет на пять моложе мужа — с круглым, красивым лицом, толстой русой косой ниже пояса и очень полной.

А дочка была просто заглядение: непоседливая, любопытная.
Внешне — копия мамы, только коса покороче и темнее, а глаза папины.

— А где вы в Америке живёте? А дети у вас есть? А в Москве вы уже бывали? — тараторила она без умолку.

— Тамара, дай тёте поесть! — сказал Миша строго, но весь лучился.

На обратном пути к метро он всё вспоминал их студенческие годы.
Прощаясь, Аграфена искренне произнесла:

— Я рада, что у тебя всё сложилось и ты нашёл женщину своей мечты.

Миша улыбнулся — и тут же отвёл глаза.

— Он всегда добивался своего, — продолжал папа. — Закончил ординатуру, аспирантуру. Потом занялся челюстно-лицевой хирургией. Детей после опухолей спасал, травм. Не красоту богачкам наводил.

Он помолчал.

— А дома не ладилось. И закрутил роман с одной нашей анестезиологиней. Лидией. Внешне — вылитая ты.
Такая любовь у них была… Весь институт следил. Он у жены развод попросил. А она — ни в какую. За право с дочерью общаться требовала, чтобы он ночевал дома. Любовница скандалы устраивала. Он между ними метался.
Не выдержал.

Папа тяжело вздохнул.

— Я думаю, он просто попугать хотел. Ну не может человек из-за такого жизни себя лишить.

Аграфена молча сложила фотографию и убрала в сумочку.

— Зачем тебе? — спросил отец.
— На память, — тихо ответила она.

Папа кивнул и полез в пакет за следующей фотографией.

А Аграфена сидела и смотрела в окно.
И думала:
а если бы тогда, в Коломенском, я сказала — горит?

Но ответа не было.