Метеорит

Орбита его судьбы была причудлива и даже в самые лучшие периоды его жизни , когда удача, казалось, повернулась к нему лицом, лицо это было закрыто вуалью, как у блоковской незнакомки и нельзя было с уверенностью сказать, что в следующее мгновение она вовсе не отвернется от него. Удача была женщиной и вся его жизнь по большому счету делилась на неравные отрезки времени, так или иначе, но связанные с женщинами. Определяли ли они его жизнь или его судьба, делая очередной причудливый зигзаг, прорубала просеку в их жизни, вторгаясь в нее, сказать однозначно нельзя.
Он не был планетой, равномерно скользящей по раз и навсегда заданной орбите, скорее метеоритом - большим, ярким, несущимся на невероятной скорости по трудно определяемой траектории в бесконечном пространстве космоса. Такие, закончившие свой путь метеориты лежат на задворках музея естественной истории в Мехико холодными черными глыбами точно надгробные памятники самим себе. Люди со священным ужасом прикасаются к ним, удивляясь, что это могло когда-то лететь в облаке огня и света, заставляя задирать голову к небу, любуясь падающей звездой и загадывая какое-нибудь бессмысленное желание, которому и так было суждено сбыться.
Жизнь щедро наградила его чувствительной и отзывчивой душой, способной воспринимать прекрасное, в чем бы оно ни выражалось - в распускающемся цветке, в слове, в линии женского лица. В этом восприятии прекрасного всегда присутствовал художник, не было ничего пошлого, двусмысленного, оскорбляющего красоту. Душа художника, живущая в нем, жаждала красоты, искала ее и когда вдруг находила, то не могла отступиться. Тогда в нем рождалась музыка слов, музыка надежды, даже музыка любви. Он хотел играть эту мелодию в четыре руки и какое-то время это получалось неплохо, но, то ли у него не хватало терпения, то ли у другого мастерства, но мелодия довольно быстро сбивалась, пальцы  слишком сильно били по клавиатуре, звук становился резким и неприятным и красота исчезала.

Законы физики применимы даже для человеческих душ - притягиваются противоположности и чем острее чувствует человек, тем ярче проявляется отличие в энергетических зарядах и, чтобы набрать свой жизненный опыт, он менял свой собственный знак, становясь то положительным, то отрицательным. Да он был жадным до ощущений, точно  пытался что-то вспомнить, что его душа знала прежде, искал это что-то в женщинах, может быть порой находил, но найденное было только частью и он не останавливаясь шел дальше, надеясь сложить целое.

Почему имея часть он не додумывал остального, почему ему нужны были именно частицы живой женской души, почему он все время пытался воссоздать прежнее, а не создавал новое - скорее всего он и сам не знал этого. Он был художник, а не пахарь, брал уже готовое, то, что его вдохновляло, а не взращивал свое. Трагична ли жизнь бабочки, ведь ее век недолог. Кто-то скажет да, но ведь за этот краткий век, длящийся день - два она успевает увидеть прекрасное и насладиться им. Ее огорчения, если они есть, кратки и быстротечны, а в нашей памяти она - символ красоты.

Я знаю имена женщин, определивших его жизнь и возможно смогла бы начертить траекторию его движения, только это будет сухая ветвь, лишенная жизни, а ведь на каждом ее отростке цвел нежный цветок любви. Каждый имел свой неповторимый аромат, пьянил и сводил с ума.

Сначала раскрылся цветок сакуры, в своей внешней простоте таящий образ совершенства. Он еще почти мальчик старался впитать этот образ, постигнуть философию минимализма, хрупкость едва обозначенных  линий, пробуждающийся тонкий весенний запах. Очарование сакуры осталось в нем навсегда, даже когда он вырос тонкие брови, взлетающие подобно крыльям ласточки над смеющимися раскосыми глазами порой проступали в его воображении сквозь время и пространство, напоминая о том, что первая влюбленность непреходяща.

Вторым раскрылся бутон розы, темно-бордовой, почти черной, но удивительно прекрасной как августовская ночь - темная, бархатистая, звездная. Это была страсть. Она затягивала его уже несколько повзрослевшего, в воронку своей любви - эгоистичной, надменной, всегда на грани срыва в никуда, словно черная дыра давя прессом своих эмоций, не обещая никакого спасения. Она подарила ему другой мир - теплый, искрящийся многоцветьем беспричинной опиумной радости, а забрала душу - такой, в сущности, пустяк.
Разбитый и потерявший самого себя среди бесплодный фантазий, он с изумлением заметил, что распустился третий цветок. Выбросив тонкую стрелу стебля, цветок словно разрезал пространство времени на двое, отсекая прошлое от настоящего, объявляя это темное прошлое ничем. Белоснежный ирис - цветок надежды и нежности расцвел перед ним, маня своей чистой аурой юности. Он наклонился к нему, от цветка веяло почти морозной свежестью, которую тот щедро источал для него, омывал его истаявшую от сомнений душу. Он с нежностью рассматривал его почти прозрачные серповидные лепестки, устремившиеся ему навстречу, но застенчиво приоткрывающие свою еще неосознанную суть. Он, рожденный с отзывчивой и доброй душой хотел остаться возле этого цветка, дающего ему отдохновение, навсегда - заботится о нем, любить, наслаждаться. Но темная, почти черная роза его не увядшей памяти поманила его обратно и он ушел, оставил белый цветок ириса под налетевшим вдруг ниоткуда ветром и ледяным дождем. Он не прикрыл его своими ладонями, не отогрел дыханием, лишь равнодушно произнес, глядя на горделиво вскинутый к небу стебель:
- Ты достаточно хорош для того, чтобы тебя полюбили другие, правда сначала для этого им нужно тебя заметить и почувствовать. Если бы ты распустился не в речной пойме, а среди большого города, все было бы иначе.
Равнодушие и предательство стоят дорого, но мало кто задумывается об этом - боль другого, не твоя боль.

Еще один цветок распустился на ветке его судьбы - цветок белоснежной магнолии, не похожий на все другие. Не его цветок, но привлеченный  тяжелым призывным запахом мясистых восковых лепестков, раскрытых в откровенном желании, он, опустошенный темной розой, склонился к нему. Мучителен был тот сон, который подарила ему магнолия, мучителен и тяжел. Очнулся он больным и разбитым на обочине чужой дороги, по которой гнали скот на бойню. Тело болело, душа была нема. Он лежал в пыльной придорожной траве стараясь понять, как он сюда попал, зачем? И вдруг среди пыли и мусора разглядел запоздалый цветок татарника - яркий точно огонь маяка, зажженного ради его спасения. Медовый запах последнего цветения исходил от цветка и он шагнул к нему, не заметив ни уродливого, покрытого острыми шипами, стебля, ни подсохших, царапающих его тело, разросшихся веток, образующих непроходимую стену. Он шагнул к тому единственному цветку, который видел в тот момент.
  Цветок скоро отцвел, остался только мощный немилосердно колючий стебель татарника, который мертвой хваткой держал его тело. В этом бездвижение его душа, обретя вдруг вновь способность видеть прошлое, звала себе на помощь темную розу, но роза была слишком занята собой. Сакура облетела, период ее цветения прошел и остался лишь кряжистый серый ствол сливы, желающий, чтобы его оставили в покое. Тогда его душа, как ни стыдно ей было, обратилась к белому ирису и тот откликнулся как мог. Застывший и заледеневший он тоже хотел, чтобы его согрели дыханием любви и надежды, рассказав, как он прекрасен. Но кто может бороться с разросшимся к осени татарником, только человек, а он был слаб. Хотел быть слабым и был. А может быть, он просто устал и там, среди зарослей подсохших колючек, куда не долетал ветер перемен, ему было даже уютно.