Иммерсивный Индекс. Часть 1. Виток Эволюции

ВНИМАНИЕ! События и персонажи являются фантазией автора! Все совпадения случайны!
Данное произведение не является пропагандой противоправных действий или иных способов нарушения законов. Не несет цели оскорбить или задеть чьи-либо чувства. В рассказе могут присутствовать сцены курения, а так же употребления алкоголя. Курение и алкоголь вредят Вашему здоровью!

Кое-как скатившись вниз по открытой крышке большого мусорного бака, мальчик лет семи на вид поправил отцовский коричневый ватник (который был ему в значительной мере велик) и направился к выходу с завода. Сегодня он задержался из-за особенно трудных, даже, можно сказать, «взрослых» задач, поэтому сейчас собирался домой в полной тишине. Только заводские механизмы время от времени то позвякивали, то постукивали, и редкие глухие голоса всполохами раздавались в глубине. Но они его совершенно не пугали.
В небольшой раздевалке мальчик натянул на шерстяные носки старые валенки и взял из шкафчика резиновый противогаз. Окоченевшими от холода пальцами разобравшись с липким наголовником, он надел его, прикрутил тяжелый фильтр, а затем поверх противогаза нахлобучил огромную шапку-ушанку, тоже, по всей видимости, перешедшую к нему от отца.
Так, полностью собравшись, мальчик вышел на погребенную под сугробами улицу.
Белая земля уже тонула в густых сизых сумерках.
Плотно затворив дверь, мальчик спокойным шагом направился по некрутому съезду к заводским воротам. По обе стороны тянулись бетонные стены, увенчанные спиралью колючей проволоки, а за ними — складские помещения. На территории завода было очень тихо: ни лая собак, ни людских голосов — только прибитый колесами военных внедорожников снег едва слышно скрипел под ногами.
Мальчик, двигаясь вперед, поглядывал сквозь стекляшки противогаза на желтые точки, парящие в морозном тумане. «Глаза» радиовышек наблюдали неустанно, даже в такой поздний час.
Миновав проезд, он повернул направо и приблизился к КПП. Мальчику пришлось приподняться на носочки для того, чтобы дотянуться ручонкой до стекла и дважды постучать по нему. Головой он, конечно, до нужной отметки не доставал и из будки его было совсем не видать, поэтому охранник обычно сам вставал и смотрел на того, кто покидает территорию завода.
Мальчик стоял, задрав голову, и ждал, когда за пыльным стеклом появится голова в черной фуражке и противогазе, но этого все никак не происходило. Несколько секунд он стоял неподвижно, затем опустил голову и потоптался на месте. Подумал уйти без предупреждения, впрочем, быстро отказался от этой затеи. Мало ли чего. Он снова посмотрел наверх и постучал кулачком по стеклу — и снова никого.
Тогда он по-деловому расправил ватник и обошел сторожку. Железная дверь была открыта, а тесная будка пустовала.
На секунду мальчик замер и уставился на оставленное старое кресло.
Такого еще никогда не случалось.
Он робко огляделся по сторонам и, наклонившись вперед, заглянул в будку. Все ключи от предприятия были на месте, а значит смотритель все еще на территории завода.
«Ты чего здесь ошиваешься?», — неожиданно громыхнувший за спиной вопрос застал мальчика врасплох. Он резко обернулся и тут же, не удержавшись на ногах, приземлился на мягкое место — всего в шаге от него стоял широкоплечий мужчина в черном кожаном пальто и фуражке. Окуляры резинового противогаза отражали тусклый свет фонаря КПП и напоминали автомобильные фары.
Едва оправившись от падения, мальчик, заикаясь проговорил:
— Д-добрый вечер, сэр!
Голосок его был тоненьким, а буквы еще не все выговаривались так, как нужно.
— Я закончил и собрался домой, а вас нет и…
— Пропуск, — громила протянул широкую ладонь в кожаной перчатке.
Мальчик быстро поднялся на ноги и, пошарив по карманам, вытащил плотную шершавую бумажку бирюзового цвета. Караульный взял ее в руки и принялся внимательно изучать.
— Имя и номер? — для проверки спросил он, поглядывая то на мальчишку, то в пропуск.
— Калинин Виктор Борисыч, — гордо и по-взрослому отчеканил мальчик своим детским голосом. — Номер карточки: 12-45!
Солдат молча вернул ему бумажку и уже сунул руку в карман, чтобы достать ключи, как вдруг внутри заводских помещений раздался ужасающий скрежет, а следом — металлический грохот.
Гулкое эхо ударной волной пронеслось по территории предприятия и полностью стихло лишь спустя несколько секунд.
Караульный обождал еще мгновение, снял с плеча автомат и, кинув приказное «жди меня здесь», решительным шагом направился к зданию завода.
Витя остался стоять у будки КПП и смотреть как отдаляется фигура в черном плаще. «Что бы это могло быть?», — подумал он и замер.
Вокруг было тихо и холодно.
Безветренный мороз забирался под худой ватник, но Витя не шевелился, всматриваясь в гигантское здание краснокирпичной фабрики. Плотные ячеечные окна источали густую черноту, глядели на него неподвижно, как будто хотели утянуть.
Мальчик съежился. Совсем скоро ему начало казаться, что кроме него здесь больше никого не осталось. Странный грохот не повторился, солдат куда-то пропал, не гудели механизмы.
Ни единого звука.
Витя не знал, как ему поступить. Пойти к фабрике, искать людей? Остаться на месте и ждать, как велели? Перелезть через ворота и побежать домой?
Так он, чтобы отвлечься от нарастающего чувства страха, прикинул: прошло всего несколько минут, и едва ли за такой короткий промежуток времени караульный отыскал бы источник неполадки. Нужно всего лишь подождать.
И он решил подождать еще немного.
Взгляд цеплялся то за стены складских помещений, то за бетонные пластины, то за железную ограду, то за серые борозды на снегу…
Неожиданно заиндевевшую тишину разорвал оглушительный вой сирены, и воздух замигал ритмичными красными всполохами. Вся фабрика неожиданно пришла в движение. Витя вздрогнул от неожиданности и рефлекторно прижал варежки к ушам — сигнал был таким громким, что загудел во всем теле разом. Сердце завелось, и мальчик застыл от выбивающего дух ужаса. Он хотел побежать, но не мог пошевелиться — ноги как будто вросли в землю! 
Сирена вдруг умолкла и ей на смену пришел механизированный женский голос, раздающийся в громкоговорителях:
«Внимание! Радиационная опасность! Всем работникам фабрики немедленно надеть средства защиты органов дыхания и спуститься в ближайшее убежище!».
Снова разразился вой сирены.
Через минуту сообщение повторилось:
«Внимание! Радиационная опасность! Всем работникам фабрики немедленно надеть средства защиты органов дыхания и спуститься в ближайшее убежище!».
Витя понял, что ждать караульного больше нельзя. Он, преодолевая страх, взял себя в руки и побежал в сторону ближайшего подвала, как велел диктор из громкоговорителей. Мальчик, плача, поскальзывался на скрипучем снегу, обагренном красными вспышками, но все равно продолжал бежать вперед; слезы заливали маску противогаза и быстро замерзали под холодной резиной, разъедая кожу.
Завернув за угол одного из складов, Витя остановился возле низкой железной двери, ведущий в убежище, и дернул за ручку, но та оказалась заперта. Но она не должна быть заперта!
Должно быть, ключи есть в будке КПП.
Мальчик попытался протереть окуляры противогаза, но те запотели изнутри — ничего не видно, только размытые цветовые пятна.
Витя, дав себе секунду на то, чтобы успокоиться, осторожно двинулся в обратную сторону, интуитивно выбирая дорогу, как вдруг услышал раскатистый лай собачей своры — и тут же оцепенел от ужаса. Должно быть, она вырвалась из здания, когда загудела сирена, и теперь у нее было всего несколько минут до того, как воздух полностью уничтожит внутренности. Витя знал — свора двигается к нему. Лай приближался стремительно, как волна, становился все громче, и тогда раздался «щелчок». Слетел «предохранитель». Мальчик, сам того не понимая, содрал с себя липнущий к волосам противогаз и сорвался с места.
Собачий гвалт подстегивал, как плетью; жгучий воздух разъедал нос и горло.
Несколько секунд.
Всего несколько секунд.
Мальчик влетел в будку КПП и закрыл тяжелую железную дверь всего за мгновение до того, как свора рыжих псов оказалась в поле его видимости.
Витя забился под стол и, справляясь с колотящим адреналином, снова натянул противогаз. Он зажал уши руками, содрогаясь от каждого удара о будку — опьяненные бешенством, собаки бились, лаяли и ревели страшнее диких зверей.
«Сюда им не попасть!», — успокаивал себя мальчик, сидя в углу под низким столом.
За стеклом мелькали искаженные оскалы прыгающих собак.
Гудела сирена.
Ритмично вспыхивал красный свет.
На огромной краснокирпичной фабрике.

1.

Я запихнул туфли в пакет для сменки и, кинув его на скамейку в школьной раздевалке, взялся натягивать пуховик. День сегодня выдался неважный, прямо сказать, и я как-то плохо соображал, что делаю. Руки на автомате тянули за «собачку», застегивая молнию, а я что-то обдумывал. Не знаю, что именно. Половина дня, проведенная в школе, смешалась в голове в одну сплошную кашу, но при этом я ВСЕ РАВНО что-то обдумывал.
Из этого обдумывания меня выдернула «змейка», прищемившая кожу на подбородке. Я сморщился и тут же взялся потирать покрасневшее место.
Туда-сюда носились младшеклассники: одни приходили на уроки во вторую смену, другие радостно собирались домой. Иногда, глядя на них, я думал, как здорово было бы вернуться в «началку», но со всеми имеющимися у меня сейчас знаниями — я был бы самый умный!
Эта мысль заставила меня улыбнуться. Какие глупости.
Я уже надел свою дедовскую ушанку, как вдруг услышал нагловатый оклик:
— Эй, Ван-иш!
Губы сжались. «Ванишом» меня мог назвать только один человек — Русый.
Обернувшись, я увидел моего «хорошего» знакомого — Пашу Русакова — и его не менее хороших дружбанов.
— Привет, Ван-иш, — они, как «три грации» приблизились ко мне, самодовольно ухмыляясь.
— Привет, Русый, — подавив в себе желание выдать какую-нибудь колкость, я спокойно поздоровался.
— А ты на физ-ру не идешь? Прогуливаешь?
— Приходится, — я равнодушно пожал плечами, глядя в кошачьи глаза Паши, — отец сегодня на работе до ночи, я маме обещал помочь.
— «Я маме обещал помочь». Ути-пути, а шапку ты не забыл надеть?
Я недоуменно выгнул левую бровь, посмотрев на этих троих, как на придурков. Шапка была уже на мне, и издевка прозвучала как-то вяло. А когда Русый понял, что сморозил глупость, тут же осекся — достичь нужного унизительного эффекта у него не вышло. В этот раз.
— Это все? Мне пора уже.
Не дожидаясь ответа, я забрал пакет со сменкой и направился к выходу. Паша крикнул что-то мне вдогонку, но я не расслышал, что именно.
На улице было морозно и солнечно. В этом году зима выдалась особенно суровой, но мне нравилось это время года.
Преодолев скользкое крыльцо, я спустился на дорожку и быстро покинул территорию школы. Идти было недалеко, всего пятнадцать минут — и я дома.
Мы с родителями жили в восьмикомнатной коммунальной квартире. Красивое краснокирпичное здание советских времен, родное, но порядком надоевшее… Большой моей мечтой всегда было накопить много денег и переехать с мамой и папой в нашу собственную квартиру. Но, конечно, пока это были только мечты.
Я миновал сногсшибательный «советский Диснейленд» — детскую площадку, по-народному — и уже зашел под козырек подъезда, как вдруг заметил странного человека, стоящего на углу дома. Обычно я не обращал внимания на прохожих, но этого пропустить было просто невозможно. 
От его вида мне вдруг стало не по себе. В этом человеке не было ничего особенного, за исключением двух вещей: одежды и неприятно-пристального взгляда. Я, глядя на него, никак не мог понять, что именно меня пугает больше — его черное пальто и фуражка или равнодушное выражение бледного худого лица.
Неожиданно наши взгляды пересеклись, и этот странный человек теперь смотрел прямо на меня. Я стушевался и мигом поспешил скрыться в подъезде. Немного постояв на месте в странном ступоре, я обернулся проверить, не идут ли за мной.
Не идут.
Да и с какой стати должны?
Поднимаясь по лестнице на свой последний пятый этаж, я вспоминал его лицо. И чего это он меня так зацепил? Может, он просто гуляет? Или ждет друга?
Преодолев лестничный пролет, я открыл входную дверь и, наконец, оказался дома.
Включил свет в общей прихожей, переобулся в резиновые шлепанцы и, сняв куртку, повесил ее на вешалку рядом с верхней одеждой моих соседей — с ними нам повезло. Все чистоплотные и спокойные, поэтому вещи можно было без опаски оставлять на общей территории.
Пройдя тесный коридор, я зашел в нашу с родителями комнату — никого. Наверное, они оба на кухне. Я неспешно переоделся в домашнюю одежду, кинул рюкзак под стол и подошел к окну, которое выходило на главную улицу. Тот странный тип в фуражке все еще стоял на углу нашего дома, так же неподвижно, как стоял бы какой-нибудь конвоир. Что-то мне это не нравится. Проходящие мимо люди его совершенно не интересовали, он как будто искал кого-то конкретного. Стоило ли мне подойти к нему и узнать, кого именно? Наверное, не стоило. Понаблюдав за ним еще минуту, я ушел в ванную. Щелкнул переключателем. Электричество опять барахлило. Как всегда, зажигается спустя вечность после включения.
Я перевел излив крана к раковине и тщательно вымыл руки, после чего поправил клеенку, которая закрывала приличный зазор между бортиком ванны и стенкой — вечно ее кто-то трогает и не расправляет!
Умывшись, я обтер лицо полотенцем и пришел на общую кухню. Мама что-то готовила, а отец помогал ей чистить картошку.
— Привет, — я махнул обоим рукой.
— Привет, Ван, — не отрываясь от кастрюли, поздоровалась мама, — ты рано. Помнится, сегодня ты заканчиваешь в три?
— А, да, — я потянулся через плечо мамы к чайнику, — я на физ-ру не пошел. Мы сегодня сдаем нормативы по бегу, а я просто ненавижу бегать…
— Удивительно, я в свои школьные годы только физкультуру и любил, — улыбнулся папа, который, согласно моему «вранью», должен был сегодня работать допоздна, — рано или поздно тебе придется сдать этот норматив по бегу. Знаешь, ты не сможешь вечно от этого… БЕГАТЬ!
Довольный шуткой, родившейся экспромтом, отец засмеялся.
— Ха-ха, папа. Когда будем обедать? — я посмотрел на мамину кастрюлю.
— Минут через двадцать. Чаю пока себе сделай.
Я вытащил из шкафчика кружку и, кинув в нее чайный пакетик, начал заливать кипятком. В голову снова проникла фигура в черном пальто.
— Слушай, пап. Ты сегодня выходил куда-нибудь?
— С утра, в магазин. 
— А ты… не видел там человека в фуражке? Он на углу дома стоит, высматривает кого-то.
— Он там до сих пор что ли стоит? Как не отморозил себе ничего…
— Угу. Может нам полицию вызвать?
— Еще чего придумаешь? — резко вмешалась мама, — полицию они хотят вызвать. Стоит себе человек, никого не трогает.
— Мама права, — поддержал папа, поправляя очки запястьем, чтобы не касаться оправы грязными пальцами, — оштрафуют еще за ложный вызов. Не наше дело, Ван.
Я промолчал. А вдруг не ложный? Но спорить я не стал. Молча заварил чай с сахаром и, уйдя в комнату, встал у окна. На площадке перед домом играли дети, по протоптанным дорожкам иногда проходили взрослые, а человек в черном пальто все еще неподвижно стоял на углу. И чем дольше я смотрел на него, тем более мне становилось не по себе. Может, зря мы полицию не вызываем?
Я машинально сделал один глоток чая и попытался взглядом отыскать объект, на который смотрел этот человек. Но ничего не вышло. Слишком высоко. И можно было бы просто не обращать внимания, перестать забивать себе голову надуманными подозрениями и заняться более полезными делами, но — нет. Липкое чувство тревоги не давало сосредоточиться ни на чем другом.
Я даже не заметил, как закончился чай в кружке. Понял это только, когда попытался выпить воздух.
Нет, я так не могу.
Решительно поставив чашу на подоконник, я вышел в коридор, оделся и спустился на улицу.
— Простите! — позвал я человека в фуражке, стремительно приближаясь.
Я понятия не имел, что собираюсь ему сказать — придется положиться на случай и мое умение заговаривать зубы.
— Простите, — снова повторил я, когда оказался в паре шагов, и тогда он обратил на меня внимание.
На расстоянии он не казался таким высоким, как сейчас… Его водянистые глаза смерили меня дезориентирующим равнодушием.
— Простите… — зачем я повторил это в третий раз?!
— Я принял извинения с первого раза.
— Что вы здесь делаете с самого утра?
— Ты спустился с пятого этажа чтобы спросить меня об этом?
Откуда он знает, на каком этаже я живу?!
— Ну, вообще-то, да, — как можно более уверенно ответил я, — здесь дети играют, мало ли. Просто меры предосторожности.
— Похвально, — на его молодом лице появилась неискренняя улыбка, — можешь не беспокоиться и возвращаться к своим делам.
— Ага. Так что вы тут делаете?
Он повернулся ко мне, и я увидел в его глубоко посаженных глазах странный фосфорический блеск.
— Раз уж ты спросил. Здесь на днях мальчик потерялся, я его ищу. Примерно 120 сантиметров, худой, лет семи-восьми на вид. Прямые короткие волосы молочно-белого цвета, большие светло-синие глаза. Такого сложно не заметить в толпе.
Я ненадолго задумался.
— М, нет, такого я точно не видел. И он, говорите, потерялся? Так, а вы в полицию уже писали заявление? Надо родителям его звонить и…
— Не суетись. Не видел — значит не видел, — он снова от меня отвернулся и заложил руки за спину.
Меня крайне удивила такая… реакция.
— А как вас зовут? — предусмотрительно поинтересовался я. Внутри тянуло от нехорошего предчувствия.
— Не докучай мне, — холодно ответил он, даже не глядя в мою сторону.
— Нет, вы ответьте, — начал напирать я, — иначе полицию вызову я.
— Дружище, ты начинаешь меня нервировать.
— Уходя от ответа, вы только усугубляете свое положение, — я начинал постепенно расходиться. Если так подумать, что он мне сделает?
Но моя фраза дала совсем не тот эффект, на который я рассчитывал.
Резко повернувшись, он схватил меня за ухо так больно, что на секунду потемнело в глазах, и наклонился к моему лицу. Я тут же заскулил и вцепился в рукав его холодного кожаного пальто в попытке освободиться, но хват был железный. 
Человек стиснул зубы и, не размыкая челюсти, процедил прямо мне в лицо:
— Ты, паскуда, перед кем яйцами звенишь? Помериться хочешь, у кого громче, или просто в жбан давно не получал? Конвоира он из себя строит. Слышь, начальник, если ты сейчас не отшвартуешься отсюда, в твою начальническую физиономию прилетит благодатный «привет», доходчиво?
Как только он разжал кулак, я рефлекторно отпрянул в сторону, прижав к полыхающему уху холодную ладонь, и уставился на его перекошенное лицо. Сердце бешено стучало в груди, а в голове стало так неожиданно пусто, что я не мог вспомнить ни единого слова. Все во мне замерло, и тело впало в какой-то ступор. Я не мог открыть рта, чтобы ответить хотя бы что-то, и мое идиотское молчание, по-видимому, было достаточно убедительным. Этот… распрямился и снова принял привычное положение: расставив ноги на ширине плеч и заложив руки за спину.
Ноги сами отвели меня от этого человека и вернули в подъезд. Я обрел способность производить звуки только тогда, когда оказался в холодном предбаннике, у железной лестницы. Мне вдруг стало так неприятно и даже стыдно, что захотелось вылезти из собственной кожи. Какой же я идиот! Это так унизительно!
Облокотившись на перила, я зажмурился. Надо вернуться и ответить ему что-нибудь. «А ты думаешь, что твои яйца звенят громче моих? Там вообще есть, чему звенеть?». Или вообще хорошенько вмазать ему!
— Не стоит этого делать.
Неожиданно ответивший моим мыслям детский голос заставил открыть глаза. Я почти сразу увидел обладателя этого голоса и обмер.
Из-под лестницы, там где матери оставляют коляски, на меня смотрела пара огромных совершенно неземных… каких-то космических глаз: синих-синих, как океан. Они словно бездонные озера блестели на светлом лице беловолосого мальчика, сидящего под железными ступенями. Он был как инопланетное существо, которое каким-то образом оказалось здесь, на земле, и чем дольше я смотрел на него, тем сильнее становился его магнетизм.
— Привет… — я с трудом поднял руку, чтоб поздороваться.
— Вмазывать никому не надо. Особенно Циммерманну. У него в голове, — он постучал маленьким пальчиком по своему лбу, — одни опилки.
— Как… как ты понял, что я хочу…
— Громко думаешь, — мальчик улыбнулся и уполз под лестницу.
— Это тебя там… этот человек странный ищет?
«Громко думаешь». Бред какой-то.
— Циммерманн.
— Да, наверное…
— Ну и пусть ищет. Скоро он оттуда уйдет, и я дальше пойду.
Мальчик спрятался так глубоко, что я теперь слышал только его тоненький не менее магнетический голос.
— Эй, где твои родители? — я наклонился и посмотрел в черноту. — Давай я в полицию позвоню, скажу, что тебя преследует какой-то мужчина, а ты пока посидишь у меня в квартире?
— Ты добрый, — отозвался голос, — но мы с Циммерманном так играем. Тебе не надо беспокоиться.
— Ладно, как хочешь, — я махнул рукой и оставил мальчика сидеть под лестницей.
Хочешь, как лучше, всем помочь пытаешься, волнуешься, а в итоге это никому не нужно. Ну, значит не нужно. Я больше вообще в это дело не полезу.
Раздосадованный, я поднялся обратно на свой этаж и вернулся в комнату. Чтобы отвлечься, взялся разбирать старое дедовское радио, которое мы забрали с дачи, но как бы я не старался, странный мальчик и этот… Циммерманн никак не выходили из моей головы. Они оба как будто были из другого измерения. Еще имя у него такое — Циммерманн. Вызывает дурные ассоциации, как и его вид в целом.
Папа всегда говорил, что я чересчур честный и не умею сохранять нейтралитет, но в этом случае я почему-то был уверен, что нужно вмешаться. Непонятно во что, непонятно зачем, и кому от этого будет польза — я не знал, но во мне шевелилось что-то необъяснимое. Шило в одном месте, как выразилась бы мама…
Я сосредоточенно ковырял отверткой радио и настолько глубоко ушел в размышления, что услышал, как меня зовут обедать только с третьего раза.
Мама сварила куриный суп, который я просто терпеть не мог. Но за неимением выбора, и давления коронной фразы: «пока все не съешь — из-за стола не выйдешь» — я с рыцарской доблестью и медлительностью улитки поглощал родительское варево. 
К вечеру настроение упало ниже плинтуса.
За уроки я так и не сел, лег спать рано, но заснуть не смог. В моей голове еще никогда не было столько навязчивых мыслей, как сейчас.
До трех часов ночи я ворочался, скрипя кроватью, и вскоре, чтобы больше не тревожить родителей, решил уйти на кухню: напялил теплый свитер в полоску, вязаные носки, тихонько вытащил из хлебницы коробку с печеньем — и вышел из комнаты. Было темно. Ноги сами знали, куда идти. Половицы натужно скрипели под выцветшим половиком.
Я преодолел узкий коридор. Рука повернула стеклянную ручку. Открыла белую дверь с мутным застекленным окошком. Потянулась к выключателю. Но я остановил ее. Прошел вглубь кухни и зажег настенный светильник — красивый, с двумя плафонами в виде шишек из молочного стекла — отголосок былой роскоши нашей квартиры.
Теплый приглушенный свет «поморгал» и осветил кухню. Зевая, я в гробовой тишине поставил на стол коробку с печеньем, вытащил из шкафчика свою кружку, залил воду в чайник и, включив газ, поставил кипятиться.
Оглядевшись, я устало опустился на табуретку возле стола и замер, тупо уставившись на край загнувшегося линолеума. Вообще, интересно он загнулся: вспузырился и завернулся вверх, будто обожженный.
Голова была тяжелая, но спать все еще не хотелось — странное состояние, как в вакууме. И все-таки интересно он загнулся… вспузырился и завернулся вверх. Точно обожженный.
Глаза у этого Циммерманна странные. Пустые. Злые.
А белобрысый мальчик вообще, как будто с луны свалился.
Зачем я опять про это думаю? Почему меня так это задело?
В странном мире мы все-таки живем, пластиковом, игрушечном. Машинки гоняем, домики строим, как настоящие взрослые придумываем себе настоящие взрослые задачи.
Я усмехнулся собственным мыслям.
Да, интересно, почему этот линолеум не поправят? А почему «я» его не поправлю? Надо ли вообще? «Не наше дело, Ван» — сказал папа в моей голове своим обычным голосом. «Не наше дело». А что «наше дело»?
Я тяжело вздохнул и, не глядя, взял из коробки печенье. Закинул его в рот целиком, поднялся с табуретки, выключил вскипевший чайник. Кинул в чашку три ложки растворимого кофе и залил кипятком.
Ладонь машинально хлопнула по переднему карману «спортивок», и, убедившись в том, что главный «компаньон» на месте, я вышел через вторую дверь на лестничную клетку. Она вела к выходу на задний двор и использовалась жителями крайне редко — распространенное дело в домах-коммунах.
Я опустился на ступени и, поставив чашку рядом, вытащил из кармана мятую пачку сигарет.
Чиркнул зажигалкой. В темноте блеснул красный огонек, и по телу вместе с дымом разлилось приятное чувство.
На этом мысли закончились. Я просто сидел на железных ступнях. Курил.
— Чаго дверь не закрываш, когда дымить выходишь?
От неожиданно раздавшегося за спиной мужского голоса, я вздрогнул и едва не подавился дымом. Накатившую дремоту как рукой сняло. Я обернулся и вдруг обмер, увидев над собой нашего Луку Лукьяновича. Меня испугало даже не то, что он застукал меня с сигаретой в зубах в три часа ночи, а то, что он просто ЗАГОВОРИЛ. Дело в том, в свои восемьдесят с лишним лет он вообще не разговаривал. Ни с кем. Никогда. Дядя Лука после смерти своей жены жил так, как будто никого, кроме него в квартире не существовало. И его неожиданно осознанная речь поразила меня настолько, что я еще несколько секунд безмолвно таращился на него.
— Слышь меня? Двери закрывать надо, когда курить бегаишь.
— П-простите, Лука Лукьянович. Забыл подумать…
Дядя Лука был худым и дряхлым, с трудом передвигался и всегда мучился от жутких болей в суставах, но никогда не вызывал у меня отвращения. Даже его шрам над верхней губой вызывал скорее интерес, чем неприязнь.
— Дай-ка мне тоже.
Я тут же вручил ему сигарету. Он поблагодарил меня, но от зажигалки отказался — вытащил из фуфайки спичечный коробок. Дядя Лука спустился на пару ступеней вниз и, облокотившись на перила, посмотрел на меня своими глубокими помутневшими от старости глазами. В его измученном лице было что-то такое, от чего у меня по спине бежали мурашки.
— А вы чего не спите, Лука Лукьяныч? — осторожно спросил я, боясь спугнуть его неожиданную ясность ума.
— Город мне приснился. Кажду ночь мне снится, мочи нету уже.
— Город?
— Серый, как будто мертвый. Усю жись меня преследует, бесовский.
— Ну, в обычном городе ничего такого нет… Тем более, это же сон.
— Может и нет, Ванюша.
Я не стал говорить ему, что ненавижу, когда меня называют Ваней. Пожилой человек, бог с ним. Вообще удивительно, что он меня узнал.
— А ты чаго не спишь?
— Бессонница. Уснуть не могу, — я неопределенно пожал плечами.
— А кофию себе сделал, шобы уснулось хорошо? — он поднес сигарету к тонким сухим губам и криво усмехнулся. — Мысли мучают? Ты, Ванюша, счастливо живи, не надо себя мыслями мучить. Знаешь, как много всего на свете тебя измучить хочет? Ты-то ишо не добавляй себе.
Его слова заставили меня улыбнуться.
— Да как не мучиться? Дядь Лука, я вот помочь всем хочу, стараешься, беспокоишься, а ты вот и не нужен, как выясняется, — я сделал глоток кофе и «шлифанул» очередной затяжкой.
— Добро, Ваня… — он задумчиво закачал головой, — добро должно быть всегда твоим, как говорится, компасом. Добро порождает добро… жена вот моя до последнего дня доброй была. А я таких злых людей видал в своей жизни… таких злых… И сам я злой. Ужасный человек, — Лука Лукьянович застыл, как будто думал о ком-то конкретном, и это немного напугало меня.
— Лука Лукьяныч, да вы о плохом-то не думайте.
— Бог побежден, Ваня, — неожиданно заключил он, — о нем все забыли.
— Не согласен, — возразил я.
— Человек возгордился, ему больше бог не нужен, ему машины нужны. Любови ему не нужны, душа — дура, все измеряется глупостями каким-то. Мозги подавай, а мозги же ж не понимают ни черта. Бог понимает.
Я промолчал, не зная, что ответить. Не уверен, что хочу влезать в философские споры с этим странным человеком. Да и потом, я сам не был силен в этой теме — останусь с носом.
На счастье, Лука Лукьянович быстро понял, что в экзистенциальных вопросах я полный профан, поэтому молча докурил свою сигарету и, пожелав мне «спокойной ночи», ушел обратно в квартиру.
Это была самая странная и короткая беседа в моей жизни.
Так, в размышлениях, я просидел на лестнице еще около часа, а затем вернулся в кухню. Взял из коробки еще одно печенье, зажал его между зубами и, ополоснув чашку, выглянул в окно. Мама всегда сыпала соль между деревянными рамами, чтобы та впитывала влагу, но сейчас там были только черные трупики мух. С осени там лежат, надо бы убраться… Хотя, сейчас холодно, сломаю еще что-нибудь. Нет, лучше к весне.
Разжевав печенье, я вдруг неожиданно для себя принял решение выйти на улицу. Наскоро оделся в коридоре: куртка, ботинки, шапка — и вышел через вторую лестничную клетку, где еще десять минут назад курил. В ночном полумраке я вышел из подъезда на задний двор. Справа от меня высилась краснокирпичная стена, которая огораживала дом от заброшенной железной дороги, а слева — запутанный выезд на главную улицу.
Тихо. И очень холодно. На парковке — ни одной машины. Колючий морозный воздух проникал в легкие и вырывался наружу клубами пара. Дыхание перехватывало, и щипало раскрасневшиеся щеки, но отчего-то мне вдруг стало так хорошо. Я сделал несколько шагов по скрипучему снегу и остановился у стены, облитой светом фонарного столба. 
Неожиданно кто-то налетел на меня сзади, и я едва коньки не отбросил — это был тот самый мальчик с космическими глазами. Он прижался ко мне и только бормотал: «помоги мне, помоги мне!». Вцепился в пуховик мертвой хваткой. Сердце завелось; я резво обернулся и тут же увидел всего в нескольких от себя шагах фигуру в черном пальто. Циммерманн. Твердо стоящий на ногах и держащий в руках автомат. Из-под козырька с равнодушной решительностью смотрели два водянистых глаза.   
Автомат.
У него в руках автомат.
Мальчик прятался за моей спиной, цепляясь за пуховик, как за островок спасения, а я оцепенел. На секунду показалось, что душа покинула тело — я не чувствовал адреналина, но грудь ныла от страха. Голос пропал, руки и ноги перестали подчиняться. Со мной происходило то, что я не мог контролировать; виски стянуло и голова стала такой тяжелой…
Циммерманн не сказал ни слова — он поднял автомат, и раздался оглушительный выстрел. Меня словно несильно толкнули в грудь, и справа стало тепло. Несколько мучительных секунд я смотрел прямо перед собой, думая, что выстрел был предупредительным, и только тогда, когда пришла острая разъедающая боль, осознал, что произошло. В мои мышцы словно впились сотни осколков, и в голову ударила ужасающая мысль: я умираю!
Перед глазами все поплыло и стало так жарко, что захотелось все с себя скинуть. Поскользнувшись, я грохнулся на снег и, кажется, услышал чей-то крик.
Далекий.
Сдавленный.
Слабый. 
Мой собственный…

2.

Перед глазами расплылось мутное черно-серое небо.
Спину жгло холодом.
Ноздри и легкие разъедало кислотой — едкий запах заползал в глаза.
Легкие выжигали огнем.
Тело тряслось.
Задыхалось.
Я — был не я.
В ушах стоял тонкий пронзительный звон. Мозги плавятся…
Рот хватал ядовитый воздух.
Глотку перекрыли; ком внутри.
Дышать.
Не могу дышать.
Гудеж, рев мотора. 
Жар у затылка.
Перед глазами появилось лицо. Черный противогаз.
Помогите…


Я проснулся от осторожного щелчка входной двери. На лицо лился слабый утренний свет — наверное мама с папой на работу ушли.
Голова была тяжелая, и в висках стояла неприятная пульсация, но я, вопреки этому, принял вертикальное положение. Моя кровать не заскрипела по обыкновению, да и вообще была какая-то странная. Как будто на пружинах. Шумно вздохнув, я с трудом разлепил припухшие веки и тут же с гулким ударом сердца окончательно проснулся.
Это не моя комната. 
Я сидел на пружинном диване с деревянными подлокотниками в очень опрятной комнате: красный узорчатый ковер на полу, длинная «стенка» с лакированными деревянными дверцами (за стеклом одного из шкафчиков даже сервиз стоял!), идеально выглаженные красные шторы…
Я, стараясь не поддаваться панике, встал с дивана и на ватных ногах приблизился к плотно закрытому окну в деревянной раме. Все щели и стыки были намертво загерметизированы, а ручки створок откручены. И за стеклом — мгла. Серовато-молочная пелена была такой густой, что поглощала объекты в радиусе нескольких метров.
Это мне только снится.
Я закрыл глаза и, чтобы унять бешеное сердцебиение, отсчитал до десяти, после чего принял решение выйти из странной комнаты. Тихо, осторожно, готовясь в любую секунду защищаться. Хотя и с виду казалось, что в квартире было все спокойно, меня не отпускало чувство нарастающей паники.
Остановившись на пороге, я окинул пустую прихожую взглядом: на вешалке висело черное кожаное пальто и резиновый противогаз, у обитой дерматином двери стояли три пары обуви — мужские сапоги, женские туфли и детские ботинки. Тут живет семья. Стараясь не скрипеть половицами, я осторожно вышел, заглянул в открытую комнату и замер в полушаге, на секунду забыв, как дышать. Вероятно, это была гостевая — просторная и без излишеств — и в ней, закрыв глаза рукой, на диване в центре дремал какой-то мужчина. Широкая грудь спокойно то вздымалась, то опускалась.
Не стоит его будить. Точно не стоит.
У меня не было никакого желания его разглядывать, поэтому я быстро «дал заднюю» и направился к белой двери с застекленным окошком. Оттуда доносились едва слышные бытовые шумы, значит, в этой квартире есть кто-то еще. Я успокаивал себя мыслью, что если же меня не связали, да и в целом, не нанесли никаких повреждений, то ничего страшного не произойдет. Стоит быть начеку только так, для собственного спокойствия.
Открыв дверь, я оказался в кухне и сразу же столкнулся взглядом с мальчиком, который сидел за столом и обедал картофелем с мясом.
Не успел я рта открыть, как он громко и уверенно выдал: «мама».
— Юрген!
Только сейчас я заметил стоящую у плиты женщину, которая резко повернулась к мальчику и шикнула на него. Это была просто невероятной красоты женщина. Ухоженные золотистые волосы, чистая кожа, красные аккуратные губы, платье по фигуре… да я таких никогда в жизни не видел! Она как будто сошла с обложки какого-нибудь журнала. 
— Разбудим отца — он будет злой и недовольный.
— Мама, но он проснулся, — мальчик Юрген указал на меня пальцем, и женщина тоже обратила на меня внимание.
— Добрый день, молодой человек. Прикрой дверь, будь так любезен, — голос ее прозвучал холодно и даже… надменно.
Я сделал, как меня попросили, и тут же заговорил:
— Простите, я не понимаю, что происходит, где я, и вообще, как тут оказался…
— Все разговоры, когда проснется муж, — она повернулась обратно к плите и совершенно меня дезориентировала своей отстраненностью. — Как чувствуешь себя? Голова не кружится?
— Да вроде… нет… — я растерянно посмотрел на Юргена, который продолжил поедать свой обед, а затем на идеально прямую спину этой женщины, — п-простите…
— Ева Константиновна, — уведомила она, не оборачиваясь.
— Ева Константиновна, простите, может, я домой лучше пойду?
— Я уже сказала: когда проснется муж, тогда и будете разговаривать. Я вопросы подобного характера не решаю.
Да какие вопросы?! Я проснулся в чужой квартире, сразу после того, как почувствовал жар от выстрела… Выстрел!
Рука рефлекторно легла на грудь, и пальцы сквозь свитер попытались нащупать рану. Ничего не чувствую…
— Чай будешь? — совершенно обыденно спросила Ева Константиновна, взявшись протирать полотенцем столешницу.
— Нет… спасибо… я бы домой хотел пойти…
— Ты очень странный, — пробухтел этот Юрген с набитым ртом, за что мигом получил от матери крепкое замечание.
В кухне повисло гнетущее молчание. Происходит что-то ужасно странное, неправильное, я чувствовал, что уже ничего не могу контролировать, даже собственные эмоции. Осев на рядом стоящий табурет, я пытался вспомнить обо всем, что предшествовало происходящему. Бессонница, разговор с Лукой Лукьяновичем, коробка с печеньем, пустынный зимний двор, мальчик с голубыми глазами, Циммерманн, выстрел… как в каком-то низкобюджетном кино. И где я теперь? Хоть бы позвонить родителям дала эта Ева Константиновна, что ли…
— Мам, а можно я сейчас доем и гулять пойду?
— Спросишь у отца. Сразу после того, как расскажешь ему, что принес в портфеле двойку.
— Кто тут двойку принес? — прозвучал в дверях мужской голос, который заставил меня встать с табуретки.
На пороге стоял высокий человек с коротко стриженой головой и симметричными светло-голубыми глазами. Лицо у него было немолодое с тяжелым армейским отпечатком, но по-своему приятное, хотя низко опущенные брови добавляли ему суровости.
— Пап, да там всем в классе плохие оценки поставили… — сразу потупился Юрген.
Я вдруг почувствовал, что хочу слиться со стеной и исчезнуть. Лишь бы при мне разборки не начались.
— И по какому предмету? — он принял из рук своей жены чашку с кофе и, посмотрев в мою сторону, заверил коротким жестом, что сейчас возьмется и за меня.
— По математике…
— Где угол показать?
— Нет, я сам, — мальчик тут же вылез из-за стола и быстро вышел из кухни, как будто боялся получить в довесок ремня.
Меня передернуло. Мужчина был спокоен, но что-то такое промелькнуло в его голосе, что и у меня отбило бы всякое желание спорить.
— Мы тебя не разбудили? — спросила у него Ева Константиновна, когда закрылась дверь.
— Нет, — он сделал глоток кофе и сел за стол, жестом приглашая меня сделать то же самое, — Ева, принеси из кабинета папку, которая у меня на столе лежит.
Ева Константиновна без лишних вопросов сделала так, как ее попросили. Все то время, что она отсутствовала, мы сидели в абсолютном молчании. Этот мужчина сверлил меня оценивающе-спокойным взглядом, а я просто не знал, куда себя деть, и когда вернулась его жена, как будто гора с плеч упала.
— Теперь можно поговорить, — он открыл папку, взял перьевую ручку и какой-то бланк для заполнения, — имя, фамилия, отчество, если есть; возраст.
— Это допрос что ли? — я нахмурился.
Мужчина поднял на меня глаза.
— Пока что — нет. Пока что — это дружеская беседа. Но будешь со мной в таком тоне продолжать разговор, пойдем на допрос.
Я нервно сглотнул, но все-таки ответил:
— Ван Кит Родионович, — заметив недоумение в его глазах и не дожидаясь вопроса, я сразу выдал заученное пояснение: — Ван — имя, Кит — фамилия. 17 лет.
— Документы с собой?
— Нет, я никогда их с собой не ношу. Тем более, я вообще не понимаю, где я и что происходит.
— Почему не носишь? Ты, смотри, попадешься когда-нибудь на проверку. Номер пропускного билета тогда назови, раз документа нет.
— Чего? Нет у меня пропускного билета никакого, я еще не учусь. Ну, в смысле, не студент еще. А в нашей школе нет пропускной системы…
Мужчина оторвался от заполнения своего бланка и посмотрел на меня так, как будто я сказал что-то непоправимо страшное.
— Головой приложился, да? А вот нечего из дома без противогаза выходить. Адрес свой помнишь?
— Конечно. Только вам он зачем? Вы из полиции? С какой стати я должен вам говорить свои личные данные? Где ваше удостоверение? Чего вы тут сидите и все фиксируете?
— Парень, ты, давай, не расходись. Я, конечно, тебя спас, но наглеть не нужно, правда.
— Спасли? От чего это вы меня спасли?
— Ты на дороге лежал, в снегу, без противогаза. Задыхался. Если бы я тебя не нашел, ты был бы уже мертв.
Я отвел взгляд в сторону и тут же вспомнил мутное черно-серое небо. Я увидел его почти сразу после того, как выстрелил Циммерманн…
— Так это были вы, в черном противогазе? — у меня перехватило дыхание.
— Конечно, я.
— Ничего не понимаю… Можно я родителям позвоню? Правда, я вообще ничего не понимаю!
— Адрес свой скажи, и я сам с твоими родителями побеседую. Не нервничай.
— Рождественская, 1, пятый корпус.
Услышанному удивилась даже Ева Константиновна, которая до этого момента вообще не вникала в наш разговор. 
— В нашем городе нет такой улицы, — мужчина поднялся из-за стола и подошел к бирюзовому стационарному телефону, висевшему на стене.
— Да вы издеваетесь что ли?
— Помолчи минуту, — он набрал какой-то номер на поворотном циферблате и через несколько секунд, глядя прямо на меня, заговорил с человеком по ту сторону провода: — Лука Лукьяныч, добрый день; Это Фриц вас беспокоит, да; Лука Лукьяныч, будь другом, посмотри в картотеке молодого человека по имени Ван Кит Родионович. Ван — имя, Кит — фамилия, да. Номер пропускного, адрес…
На несколько секунд воцарилась тишина, после которой Фриц (видимо, так его звали) заключил коротким: «понятно» — и повесил трубку.
— Да-а, — протянул он и вернулся за стол, — что с тобой делать-то? Давай так. Расскажи мне, как ты додумался на улицу без противогаза выйти и, что было до этого. Хотя бы последние сутки.
— Никогда в жизни не носил противогазов, — в мою голову начала закрадываться безумная мысль, что я провалился в какой-то потусторонний мир. И, хотя я всегда с гордостью причислял себя к кристальным скептикам, сейчас уже был неуверен в собственных убеждениях.
Я в красочных подробностях рассказал Фрицу обо всем, что со мной случилось. Он слушал меня предельно внимательно, не перебивая и иногда что-то фиксируя в своих документах, а после того, как я замолчал, вкрадчиво поинтересовался:
— Ты получил пулю в грудь и выжил?
— Я сам в шоке, — выдал я, начиная чувствовать себя спокойнее, — вообще, я осторожно выскажу свою теорию… но мне кажется, я оказался здесь из-за того мальчика. Только так можно объяснить то, что мы с вами друг друга не понимаем.
— В твоих словах есть здравый смысл. Ты встретился с мальчиком-индиго.
— Индиго? Я думал, это псевдонаучная теория.
— Нет. Опасные дети, разрушающие систему Иммерсивного Индекса. После Зарницы в Утопии их расплодилось, как сорняков. Опустим детали… Ладно, Ван, решим, что с тобой делать. Сейчас поедем в канцелярию, документы на тебя оформим. 
— Простите, а вас… как зовут? — я нервно улыбнулся. Хоть я услышал его имя через телефонный разговор, все же хотелось познакомиться по-человечески. 
— А, ну да, — на его лице появилась ответная улыбка, подчеркивающая неглубокие морщины, — Фриц Эрхардович Стагхаунд.
Он, пристав со стула, протянул мне широкую ладонь, и я охотно ее пожал в ответ.
— Очень приятно, Фриц Эрхардович.
— Просто Фриц. Ты не голодный?
— Не особо… Мне бы, — я замялся, — а можно у вас тут окошко открыть и, ну, покурить?
— Окошко открыть? Откроешь «окошко» — сигареты тебе уже не пригодятся. Так кури.
— Только не на кухне, пожалуйста, — Ева Константиновна оторвалась от раскладывания чистой посуды по полкам и посмотрела на мужа.
— Да, давай уйдем с женской территории.
Мы с Фрицем переместились в гостевую комнату, где я достал из кармана свою мятую пачку сигарет и закурил.
— А почему у вас окна открывать нельзя? Курить в квартире… мама моя меня бы убила, — я встал у подоконника и посмотрел на затянутую молочно-серым облаком улицу.
— А ты сам как думаешь? — Фриц опустился на диван. — Если мы в противогазах ходим по улице.
— Это туман? — я догадывался, к чему клонит мой собеседник.
— Нет. Это дым от заводов. В производственных районах, как наш, он особенно тяжелый. Противогаз нужен, чтобы, как ты, в снегу, не кончиться от удушья.
— Ясно… — я ненадолго замолчал, после чего посмотрел на спокойно сидящего Фрица и, выдохнув дым, произнес: — спасибо, что помогли… помог… хотя я все еще не понимаю, где я и что происходит…
— Будешь должен, — отшутился он. — Не нервничай ты так, разберемся и с твоей проблемой.
Отчего-то от его слов на душе стало легче. Я не один. Я оказался в странном месте (может, даже мире!), но я не один. Напротив меня сидел человек, готовый помочь.
Когда я докурил, мы начали куда-то собираться. Фриц отдал мне свою штатскую куртку — телосложением мы с ним были похожи, а сам надел черное кожаное пальто и фуражку. Точно так же был одет и Циммерманн! Неужели, они как-то связаны?
— Ты надолго? — в прихожую вышла Ева Константиновна и, передав мужу противогаз, поправила лацканы его пальто.
— Нет. Сделаем документы и вернемся.
Они обменялись дежурным поцелуем, после чего мы вышли на холодную лестничную клетку и спустились на первый этаж.
Рядом с герметичной железной дверью в вахтерской будке сидела тощая дама с острым носом и неправдоподобно доброй улыбкой.
— Добрый день, Фриц Эрхардович! На работу идете?
— Как всегда. Эльвира Агрипповна, запомните этого молодого человека. Какое-то время он поживет со мной.
— А документы есть у молодого человека? — в слове «документы» она сделала ударение на буку «у» и пристально посмотрела на меня.
— Будут. Запишите у себя: Ван Кит Родионович.
— Угу… Хорошего дня, Фриц Эрхардович.
— Надевай противогаз и поехали, — Фриц снял фуражку и надел резиновую маску противогаза первым, а я последовал его примеру. Никогда бы не подумал, что уроки ОБЖ мне когда-нибудь пригодятся… может еще и «Калаш» придется собирать?..
Мы вышли на улицу, прошли по сырому тротуару мимо железной оградки, выкрашенной желтой краской, и сели в черный внедорожник. Фриц повернул ключ зажигания и, выждав несколько секунд, выехал на широкую дорогу.
Я сидел на переднем сиденье и молча смотрел в окно, иногда протирая его ладонью.
Ничего подобного я не видел никогда в своей жизни.
Город, мелькающий за запотевшим стеклом, был мертв. Черно-серые панельные дома, сухие безжизненные деревья, заводские трубы, редеющие в густом тумане — все было стянуто облаком дыма и смога. И по улицам ходили люди в одинаковых противогазах. Их было немного (совсем немного), но все, как один — сгорбленные и измотанные. Чаще всего я видел таких людей, как Фриц. Мужчин и женщин, одетых в черное. Видимо, они представляли власть в городе и следили за порядком.
Чувства меня переполняли самые разные, от ужаса до любопытства, и все же я старался сохранять хладнокровие. Решать проблемы по мере их поступления, так мама всегда говорит? Я здесь не один. Это самое главное.
Я страшно хотел поговорить обо всем, что здесь происходит, но почему-то молчал. Какой-то странный ком в горле мешал начать беседу, поэтому я истязал себя догадками и фантазиями.
Вскоре Фриц въехал на просторную парковку и остановил машину перед краснокирпичным фасадом пятиэтажного здания. Мы вышли на площадь, такую же мрачную, как и весь город, но все-таки облагороженную.
Я потянулся и расправил плечи. В этом строении было что-то особенное, запоминающееся, знакомое…
— Красиво… ты здесь работаешь? — осторожно спросил я, все еще присматриваясь к моему сопровождающему.
— Да у тебя отменное чувство юмора, — Фриц повесил на правое плечо черный автомат, — это центральная канцелярия. Тут ребята сидят круглыми сутками, света белого не видят. А я работаю по своей прописке.
— В своем районе?
— Угу. И вполне этому рад.
Я оглядывался по сторонам, рассматривая сквозь окуляры противогаза площадь, и вдруг замер, заметив, как несколько рабочих воздвигают пугающую человеческую статую.
— Что они делают?
— Воздвигают монумент богу нашему всевидящему, — ответил Фриц, но из-за глухого звука переговорного устройства я не понял, язвит он или говорит серьезно.
— Богу?
— Иммерсивный Индекс, Ван. Пойдем.
Иммерсивный Индекс. Уже второй раз Фриц произносит это словосочетание. А этот монумент… «богу»… Скорее дьяволу. Жуткая статуя из бетона, выставленная на площади, как надзиратель. Глаза их «бога» как будто видели все, что происходит вокруг. Интересно, а стоят ли в его каменных зрачках камеры слежения?..
Задержавшись взглядом на статуе еще на несколько секунд, я развернулся и поспешил за Фрицем к главному входу в его канцелярию.
Внутри, когда герметичная железная дверь закрылась, наконец-то, можно было снять противогаз и вздохнуть полной грудью. Нас встретила просторная приемная, где несколько людей в штатском сидели на скамейках и, по всей видимости, ждали, когда их вызовут. Их лица… лица были настолько напуганными, серыми и измотанными, что мне становилось не по себе.
Фриц подошел к одетому в черный китель человеку, сидевшему за регистрационным столом у входа, и крепко пожал ему руку в знак приветствия.
— Фриц Эрхардович, какая встреча! Ты же выходной сегодня, — человек поправил козырек фуражки и бездушно улыбнулся. 
— У меня непредвиденные дела. Лука Лукьянович свободен?
— Луковка? У него прием через пятнадцать минут, но тебе же без очереди можно. А это кто рядом с тобой мнется?
— «Родственник». Документы надо выписать, — Фриц взял какой-то журнал и что-то написал в одной из пустых колонок. 
— А-а, понимаю, — тот закивал, как будто слово «родственник» означало какой-то тайный код, понятный только малому кругу людей.
Заполнив журнал, Фриц повел меня в сторону полутемного широкого коридора в правой части канцелярии. Здесь было довольно мрачно — старые деревянные панели облицовывали стены, на обитых кожей дверях висели потертые таблички с номерами и фамилиями; чеканный звук каблуков Фрица по паркету гулким эхом раздавался в разных частях коридора, отчего у меня внутри рождалось неприятное чувство тревоги.
Я молчал, почему-то боясь говорить. Как будто тот Фриц, с которым я приехал, и тот Фриц, который сейчас шел передо мной — это два разных человека.
Мы остановились у дальней двери с номером «114» и табличкой «Агнец Л.Л.». Интересная у него фамилия…
— Так, — Фриц посмотрел на меня, — говорить буду я, но на все вопросы, которые Лука Лукьянович будет задавать тебе, отвечать быстро и честно. Он человек сухой, с плохим характером.
Я кивнул и зашел в кабинет следом за ним.
Внутри было неприятно светло, тесно и очень душно. В самом центре за столом сидел худощавого телосложения мужчина, и как только я увидел его, то рефлекторно выдал: «Лука Лукьянович?!». Этот возглас был таким неожиданным, что я сам его испугался. Но это был он! Дядя Лука, с которым я говорил ночью на лестнице! Его лицо, только еще молодое, его шрам над верхней губой!
Я смотрел на него и не мог оторвать взгляда.
— Добрый день, — он спокойно кивнул, однако явно был изумлен моим возгласом. Как и Фриц, собственно.
Я тут же извинился, почувствовав себя неловко.
— Мы к вам по делу, Лука Лукьянович, — Фриц решил не заострять внимание на моем выпаде, и положил свою папку на стол, — надо выписать документы и внести молодого человека в архив.
— «Родственник»? — Лука Лукьянович сразу принялся заполнять какие-то бланки и листочки.
— Да. В папке персональные данные. Прописку оформи на мой адрес.
— Щедро. Садись, — велели мне, и я опустился на жесткий стул возле стола.
Несколько минут я наблюдал за тем, как Лука Лукьянович с серьезным видом заполняет документы и ставит одну печать за другой.
— У тебя запись сегодня? — спросил Фриц, вставая у окна.
— И не одна. Так, — он посмотрел на меня и положил передо мной несколько листов желтой бумаги, — подпиши, где галочки.
Я захотел прочитать то, что мне дали под роспись, но тут же был остановлен строго-нетерпеливым: «время не тяни» — и под давлением подписал в указанных местах. Лука Лукьянович вложил листы в плотную папку, затем взял небольшого размера карточку бирюзового цвета и убористым почерком быстро заполнил пустые поля. Затем поставил печать и выдал мне. Я пробежался глазами: «пропускной билет № 09-16»… «ИМЯ: Ван, ФАМИЛИЯ: Кит, ОТЧЕСТВО: Родионович»…
— Пока основные документы не будут готовы — пропускной билет носить при себе, — Лука Лукьянович посмотрел на меня своими пустыми водянистыми глазами и быстрым заученным тоном проинформировал: — За отсутствие документа при досмотре служителями порядка предусматривается наказание — карцерное заключение до сорока суток при смягчающих обстоятельствах; при иных подозрениях — служитель порядка имеет право применять огнестрельное оружие на месте без выяснения обстоятельств. Доходчиво?
— Угу…
— Иди погуляй.
Я посмотрел на Фрица и, дождавшись его одобрения, покинул кабинет.
В коридоре я с облегчением выдохнул и вдруг заметил стоящую у противоположной стены девушку. Девочку. Задумчивую и явно сильно уставшую. Она показалась мне невероятно красивой, хотя ничего особенного в ее внешности не было. Обычное, на вид удобное платье, прорезиненные сапоги, теплый шарф; но лицо… что-то в ее глазах было такое, отчего у меня бежали мурашки. Интересно, что ее тревожит? О чем она думает?
Может, стоит подойти?
Я собрался и, решив, что времени для сомнений не так много, осторожно приблизился с коротким, немного неуверенным: «привет». Она резко поднял на меня свои невероятные зеленые глаза, и сердце замерло. Кажется, я напугал ее, но внутри все закачалось от волнения и какого-то невероятного восторга, совершенно непонятно откуда взявшегося.
— Здравствуйте… — она сделала едва заметный шаг в сторону.
— Ты сюда?.. — я указал на кабинет Луки Лукьяновича.
— Да.
— Угу… понятно. А зачем? 
Боже, что я несу?
— Вам нужно что-то? Простите, просто не понимаю, зачем вы подошли. Я никого не трогаю.
— Прости, я совсем не хотел тебя напугать или что-то такое… можно на «ты». Меня Ван зовут, — я чувствовал себя ужасно неловко. Наверное, она сейчас стоит и думает, какой я идиот.
— Очень приятно… — неуверенно протянула она, — Рая.
— Рая. Какое красивое имя…
— Обычное.
— Ты тоже очень красивая, — я резко прикусил язык и покраснел, как рак.
Даже приготовился к тому, что сейчас прилетит звонкая пощечина, однако мой несуразный комплимент неожиданно вызвал у нее такой пронзительный хохот, как будто я рассказал какую-то невероятную шутку. Это было так… странно. Не ожидавший такой реакции, я напрягся и сразу попытался ее утихомирить — громкий смех разносился гулким эхом по пустому коридору и наверняка его было слышно во всех кабинетах. Она хохотала до слез, пока нас не осадили вышедшие из кабинета Фриц и Лука:
— Молодежь, — сухо одернул последний, — Солнцева, угомонись. Заходи. 
Рая сразу умолка, взглянув на Луку Лукьяновича и, кинув на меня короткий взгляд, исчезла за дверью кабинета.
— Все нормально? — спросил я у Фрица, сгорая от стыда.
— Да. Через пару дней привезу тебе твои документы. Пойдем.
Мы вернулись в приемный холл, где Фриц оставил меня, попросив подождать, и исчез в служебном помещении. Сколько сложностей у них с этой бумажной волокитой…
Некоторое время я топтался на месте, затем огляделся и подошел к стенду с информацией. Объявления для граждан Утопии…
Я посмотрел на листочек, с пометкой «ВАЖНО»: «На семью полагается 4 (четыре) купона, которые равны 50 (пятидесяти) жетонам. 1 (один) купон на неделю, который следует распределить на покупку продуктов первой необходимости. Фильтры для противогазов (как и новые противогазы, при предоставлении доказательств непригодности уже существующего) выдаются строго РАЗ в месяц — 1 (один) на человека. Фильтр рассчитан на 31 (тридцать один) час, что приравнивается 1 (одному) часу в день. Стоимость дополнительного фильтра — 4 (четыре) купона».
— Интересно?
Голос Фрица заставил меня вздрогнуть.
— Напугал… Да, любопытствую просто…
— Для кого тут это все висит? — Фриц цокнул языком. — Место занимает. Печальное напоминание. Я закончил, ты готов?
— Да…
Снова упаковавшись в противогазы, мы вышли на улицу и, пройдя через парковку, сразу же сели в машину. За последние несколько минут я вдруг почувствовал себя так мерзко, как будто меня вывернули наизнанку и опустошили.
— Билеты… люди не работают? Там висело объявление, я прочитал…
— Нет. Всех людей обеспечивает Иммерсивный Индекс.
— Не понимаю… как одного билета может хватить, чтобы прокормить всю семью? А если в семье большего одного ребенка?
Фриц повернул ко мне голову, еще не заведя мотор. 
— Все обговаривается в канцелярии. Обычно на детей выделяются пособия. Но с этим сложно. Чего загрустил?
— Как вообще люди в этом месте кого-то рожают? Не то что двух, одного!
— С этим строго. Все молодые люди от 18 до 25 лет обязаны родить ребенка и зарегистрировать его. Если этого не сделать, то к тебе с «приветом» постучится проверка и будет выяснять. Если один из партнеров не может иметь детей, его очень быстро увозят. А другому находят замену, с которой он должен в течение текущего года родить ребенка или зарегистрировать соответствующее положение.
Я был в ужасе. От правил, от того, с какой уверенностью и спокойствием об этом говорит Фриц…
Автомобиль завелся, и мы выехали с парковки.
— Это ужасно… — пробубнил я, но шум переговорного устройства спрятал мое робкое возмущение.
— Ван, послушай внимательно, что я тебе скажу, — спустя несколько минут серьезно начал Фриц, смотря на дорогу, — ты здесь застрял. Каким образом я еще не понял, но я выясню. И несмотря на то, что я тебе друг, законам придется следовать. Мне бы очень не хотелось оказаться с тобой по разные стороны баррикад. Это первое. Второе — никаких «лишних» вопросов ты не задаешь. Держи рот на замке, излишнее любопытство не приведет ни к чему хорошему. Тебе же особенно лучше не отсвечивать. Если ты и правда свалился сюда из другого мира — знать об этом никому не стоит.
— Я тебя понял… Просто для меня это все так странно и… страшно. Вдруг я не смогу выбраться отсюда?
— Успокоиться тебе нужно для начала.
— А ты… не расскажешь мне про этих… индиго?
— Дома.
Понял. Всю оставшуюся дорогу мы ехали в молчании. И тогда я почувствовал, как устал. Как подступает злость. Тошнота. Страх.
Я представлял, как будто все еще сплю. Что всего этого не существует. Даже закрыл глаза, но, когда снова открыл — ничего не изменилось. Все те же мелькающие в окулярах противогаза мрачные урбанистические картинки.
Мы доехали достаточно быстро, поднялись в квартиру, и я сразу улегся спать — Фриц разрешил мне занять гостевую. Тревожный сон накрыл меня, едва голова утонула в подушке.

Я проспал до вечера. Снилась какая-то мешанина из воспоминаний и собственных страхов — я не запомнил. И все-таки я проснулся в этом странном мире. Мне пришлось приложить усилие, чтобы подняться с дивана и доползти до кухни, откуда слышался голос Фрица.
— Как самочувствие? — он посмотрел на меня и поставил чашку на стол, за которым сидел.
— Как будто асфальтоукладчиком переехали…
В маленькой кухне горел теплый мягкий свет, а за окном было совершенно черно. Как будто текстуры не прогрузились, как в компьютерной игре. Спросив разрешения, я сел на стул, и Ева Константиновна тут же поставила передо мной тарелку — запеченный картофель с хорошим куском мяса. От аппетитного вида моего неожиданного ужина живот предательски заурчал.
— Приятного, — ее аккуратно накрашенные красной помадой губы растянулись в улыбке.
— Спасибо… — я неловко взял в руку вилку и нож.
— Уверяю, ничего вкуснее ты никогда раньше не пробовал, — прокомментировал Фриц.
Я воспринял это как приглашение: отрезал небольшой кусочек стейка и отправил в рот. Мясо было мягким, в меру острым и действительно невероятно вкусным!
— Это потрясающе, — я непроизвольно посмотрел на Еву Константиновну.
— Ничего особенного, это моя работа, — она сняла правую туфельку и, размяв стопу, снова надела ее.
Неужели она целыми днями на каблуках? Ноги, должно быть, в ужасе от такой нагрузки…
— Женщина, иди погуляй, — Фриц посмотрел на жену, и она, спокойно сняв фартук, молча вышла из кухни.
Я проводил ее удивленным взглядом, а потом посмотрел на своего друга, которого совершенно не смутили собственные слова. Если бы мой папа сказал что-то подобное моей маме, она бы быстро нашла способ поставить его на место. 
— В чем дело? — заметив мое недоумение спросил Фриц, допивая кофе.
— У вас прям… домострой…
— Чего?
— Ну… патриархат.
— А что, по-другому где-то?
— Ну…
— Или у вас там барышни мужчинами командуют?
— У нас, как его, э-э-э… равноправие, вроде как, — я впервые произнес это слово с такой неприятной неловкостью, что стало ужасно стыдно перед Фрицем.
— Что у вас? — он вскинул брови. — Равноправие? Ха, да-а… интересно девки пляшут. Равноправия не существует, как бы его не трактовали. Справедливое отношение к мужчинам и женщинам, да — в идеальном мире, а равноправие — чушь собачья. Нет, вот это да… «равноправие».
— А как же уважение к женщине?
— Кит, уважение вещь универсальная, работать должна в обе стороны.
— Может быть… — я не хотел спорить на эту тему. Фриц все равно в более выигрышном положении, поэтому я отправил в рот еще одну картофелину и быстро сменил тему, — ты обещал про индиго рассказать.
— Да… — он сцепил пальцы в замок и отвел взгляд в сторону, очевидно, продумывая ответ. — Индиго… сложная тема, на самом деле. В более узких кругах существует теория, что дети индиго это следствие токсичной среды. Риски рождения таких детей увеличились после «Зарницы» в несколько десятков раз. Они… особенные, — Фриц говорил медленно, как будто боялся сказать что-то лишнее, — их мозг уникален, чувствителен. И они крайне уязвимы.
— Они опасны?
— Да. Для системы Иммерсивного Индекса.
— Фриц… — я ненадолго задумался, после чего с опаской высказал свое предположение, которое пришло ко мне совершенно неожиданно: — я попал сюда, как только встретился с тем мальчиком… а что если… если я попал сюда из-за него, может благодаря ему я смогу и вернуться?
— В этом есть зерно истины. Дети индиго обладают разными способностями.
— Только найти его уже вряд ли получится…
Фриц сделал глоток кофе и ненадолго замолчал.
— Может, и можно… — задумчиво протянул он и поставил чашку на стол. — Да… она, в принципе, должна знать…
— Она? Кто она? — мое сердце забилось от волнения и надежды.
— Завтра кое-куда съездим.
— Как скажешь. Если это поможет, — расправившись со своим ужином, я взял тарелку и отнес к раковине.
— Оставь, Ева сама разберется. Она не любит, когда на ее кухне хозяйничают.
Я немного смутился, но все-таки оставил тарелку. Немного помедлив, я хотел вернуться за стол, как вдруг заметил на столешнице, в углу черно-белую фотографию в рамке. На ней были двое: юноша в пальто и высокий мужчина в фуражке, заложивший руки за спину. Лицо у второго было ужасающе равнодушным, и глаза… глаза, как будто мне знакомые, странно отражались на пленке. Такое чувство, словно в жизни у этого человека они были совсем белые.
Я осторожно взял фотографию в руки и, не отрывая от нее взгляда, спросил у Фрица:
— Кто это?
— М? А, это мое фото с выпуска из Академии. Слева — я, а справа от меня — автократор Отто. Здесь он уже в достаточно солидном возрасте. Мне посчастливилось его застать.
— Автократор?
— Талантливейший человек был. Наша система началась с него, всех в ежовых рукавицах держал, зато порядок был. А сейчас — черт-те что. Я был одним из тех, кому он лично вручал фуражку. Большая честь, — Фриц рассказывал мне об этом Отто с большой патетикой, очевидно бесконечно им восхищаясь. — Солдаты моего поколения крайне его уважают. Отто для многих стал примером для подражания, очень многих воспитал, и я не исключение.
— А давно он умер? — я спрашивал скорее не от любопытства, а от желания просто поговорить о чем-нибудь отвлеченном.
— О, лет двадцать уже как. Он скончался в очень преклонном возрасте. Не соврать бы — девяносто с лишним ему было. 
— А этот… Иммерсивный Индекс? Это проект вашего автократора? — я говорил такие умные слова, хотя сам не понимал их значения.
— Нет. Это попытка поддержать созданную им систему. Хотя, — Фриц усмехнулся, — некоторые всерьез верят, что Иммерсивный Индекс — это последующая форма автократора. Я, конечно, считаю это глупостью.
— Я, наверное, никогда не смогу понять этот мир… даже если закопаюсь в твоих историях.
— А тебе оно надо? Или ты тут задержаться планируешь?
— Не знаю, — я пожал плечами и, неловко улыбнувшись, поставил фотографию на место. Мне не хотелось показывать свой пессимистичный настрой. — Я тут… заложник, кажется.
— Да брось. Хочешь, сходи погуляй, развейся, пока еще не слишком поздно. Дома-то тебя никто не держит.
— А можно?
— Можно, конечно. Ты же не собирался тут маячить перед глазами круглыми сутками? — Фриц странно улыбнулся. — Только предупреждай, когда уходишь, и пропуск не забывай.
Я понял своего нового друга буквально: оделся, взял противогаз и отправился на прогулку. Ева Константиновна дала мне ключи и проводила до лестничной клетки. Попрощавшись с ней, я начал спускаться на первый этаж — и все же, подъезды почти как у нас… отголосок чего-то родного и теплого. Это место все больше напоминало мне мир-перевертыш, как из фантастических книжек. Такие же дома, улицы, люди, но при этом другие. Серые и мрачные.
Выйдя из подъезда на темную улицу, освещенную фонарными столбами, я двинулся в сторону детской площадки. Уходить далеко от дома в такую темень я не собирался — это глупо. Мрачные семиэтажки, как пластинки домино, были выстроены друг за другом: справа от них стелился припорошенный черным пеплом и снегом пустырь, слева бетонные плиты ограждения, а между ними — детские площадки. «Лазалки», качели, паутинки… — все как в моем детстве, только окруженное пугающей тишиной и вечерним одиночеством. 
Я перешагнул через разноцветное ограждение и уселся на скамейку. Странное щемящее чувство пробралось внутрь, и я впервые за долгое время ощутил подступающий к горлу ком слез. Вспомнил круглое пухлое лицо мамы, ее мягкие руки; папины большие глаза, смотрящие сквозь окуляры квадратных очков в роговой оправе, его голос. Вспомнил о нашей комнате в тесной коммуналке, о долгих разговорах на кухне с соседями, о привычных дорожках, по которым я ходил в школу… Дом. Это слово все крутилось в моей голове. Дом. Я не был готов его покинуть. Всегда хотел уехать учиться в большой город. Если выживу в этой антиутопии — никуда и никогда в жизни не уеду. Мне все еще казалось, что этот мир — не реален. Было стыдно признаться самому себе, что я оказался психологически абсолютно не готов к экстремальной ситуации. Что бы я делал, если бы на месте Фрица оказался кто-нибудь другой? Тот, кто не стал бы со мной так возиться? Тот, кто не поверил бы моему рассказу?
Я повернул голову и увидел прибежавших на площадку двоих ребятишек. На детские противогазы, закрывающие их лица, были надеты шапки-ушанки, из-под рукавов теплых курточек выглядывали варежки на резинке (я тоже такие когда-то носил). Дети бегали друг за другом и перебрасывали какой-то крупный металлический кусок, как будто мяч…
Я долго наблюдал за этой печальной картиной. Вернулся в квартиру только через пару часов.
Перед сном мы с Фрицем еще немного поговорили, но о чем-то совершенно житейском. Он вскользь поделился со мной незначительными подробностями своей личной жизни, рассказал о сыне и работе — политического устройства мы не касались. Я больше не хотел сегодня думать о чем-то серьезном.

Утром я принял душ, позавтракал в компании Евы и вместе с Фрицем собрался в какой-то исследовательский центр. Как я понял из короткого пояснения, в этом здании занимались изучением феномена детей-индиго.
Я был уже полностью одет и ждал, пока это сделает Фриц. Сегодня он был при параде: черная рубашка, китель, отутюженные брюки, высокие кожаные сапоги, пальто, фуражка…
— Пап, я готов! — из комнаты выбежал Юрген и, кинув портфель у входа, принялся шустро зашнуровывать свои ботинки.
— Отлично, — Фриц затянул ремень и повесил на плечо черный автомат. — Готов?
Я коротко кивнул.
Мы втроем вышли из квартиры. Юрген побежал по лестнице вперед, и я тут же заметил на лице своего друга отцовское недовольство.
— Да ладно, он же еще маленький… — неловко улыбнулся я, надевая противогаз.
— Звон пряжки от ремня забыт его ушами, кажется.
Промолчав, я вышел на улицу вслед за Фрицем. Не мое вообще дело, как он своего ребенка воспитывает.
Юрген уже ждал нас у машины.
— Я быстрее!
— Не быстрее моего ремня, — осадил Фриц, садясь за руль. Мальчик забрался на задние кресла, а я — вперед. — Так. Мы сейчас тебя отвозим в школу. Обратно пойдешь пешком. Если еще раз принесешь в портфеле двойку — убью.
Я инстинктивно сжался. Наверняка, он сказал это метафорически, но по мрачной интонации нельзя было понять наверняка. 
— Понял… А вы куда?
— На работу.
На этом содержательная беседа была закончена. Фриц казался мне странным человеком. Со мной — настоящий душка. С женой и ребенком — конвоир. Не всегда, конечно, только тогда, когда они делали что-то не так, но тем не менее. Будет ли он жестким со мной, если вдруг я оступлюсь?
Через некоторое время мы остановились возле серой школы, по периметру огороженной забором с колючей проволокой. На территории перед крыльцом не было ни одного ребенка, только заложившая за спину руки женщина в форме и противогазе стояла в ожидании собирающихся учеников.
Юрген попрощался с нами и, схватив рюкзак, вылез из машины.
— Жутковатое зрелище…
Мы продолжили путь.
— Почему?
— Безжизненное все такое…
— Ты привыкнешь.
Вряд ли. Сомнение, родившееся в моей голове, я озвучивать не стал. Мы ехали молча, однако сегодня мне было не так страшно и грустно, как вчера. Хотя сосредоточение Фрица напрягало. Он не удосужился толком объяснить, куда именно мы едем, но сказал, что это самое охраняемое место в Утопии.
Мы выехали на трассу, ведущую куда-то за город. Мрачные панельки сменились похороненными под снегом пустошами, связанными проводами телевышек и фонарных столбов, и совсем скоро я начал замечать патрулирующих вдоль дороги солдат в черном. В густом тумане замаячили фабричные трубы.
Неожиданно в мою голову забрался образ Раи. Как будто эти мертвые картины спровоцировали воображение вспомнить о чем-то прекрасном. Зеленые напуганные глаза. Звонкий, немного нездоровый смех — реакция на глупый комплимент. Почему я про нее вспомнил? Интересно было бы с ней поговорить в спокойной обстановке… все-таки она была очень красивой.
Интересно…
Я оживленно повернул голову к Фрицу и спросил:
— Слушай, а солдаты любого человека в городе могут найти?
— Неожиданно. Тебе зачем?
— Я… хотел бы с одной девушкой поговорить… — я смутился и впервые обрадовался, что мое краснеющее лицо скрывает противогазная резина.
— Не с той, случайно, которая вчера к Луковке на прием приходила?
— С той…
— Можно. Напомни, я вечером наберу в архив, запрошу адрес.
Как легко… Так легко, что я не сразу поверил. Как будто бы я не был готов к положительному ответу.
— Понравилась? — сквозь шум переговорного устройства я уловил смешок.
— Что? Нет! Вовсе нет! Просто… просто мне интересно. Она показалась мне… умной. Да.
Автомобиль тряхнуло, когда колеса задели неглубокую яму.
Фриц повернул на меня голову, ненадолго задержавшись взглядом окуляров, а затем снова на дорогу. Он больше ничего не сказал, но я понял, что мои слова его позабавили. Конечно, я и сам не верил в бред про любопытство и ум, но стало как-то обидно.
Неожиданно мы завернули на огромную совершенно пустую парковку, засыпанную снегом, и остановились возле выключенного фонарного столба. Приехали, кажется. Я отстегнул ремень и нехотя вылез из теплой машины на холодную улицу. Промозглый ветер, гуляющий по пустырю, быстро забрался под куртку, и меня сразу пробрало до самых костей. Фриц разбирался с машиной, а я прыгал от холода и пытался согреться. Подняв воротник, я обернулся и, резко забыв про мороз, едва не осел на землю…
Мы стояли у подножия высокого бетонного здания, не имеющего ни единого окна, странной конструктивистской формы и утопающего вершиной в сером тумане. Исполинский памятник серому ужасу… Вокруг не было ни души, хотя Фриц говорил, что это самое охраняемое место в городе… от вида этого здания мне стало до тошноты страшно, как будто оно выстроилось из самых ярких футуристических кошмаров.
— Фриц… что это…
— Веди себя спокойно. Нас уже заметили и держат на прицеле. Идем.
Он завел меня под бетонную кровлю, где показал удостоверение такому же солдату, и пропустил вперед.
Внутри было очень душно, как в теплице; пронзительно-белый свет электрических лампочек бил по глазам, и когда я снял противогаз, потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть. Фриц разрешил мне раздеться и оставить куртку на вешалке, предупредив, что в самом здании будет еще жарче.
Мы в абсолютной тишине преодолели длинный коридор и оказались в небольшом кабинете, напоминающем регистратуру в больнице. За стерильно чистым столом сидела женщина в белом халате, накинутом поверх черной формы, и что-то сосредоточенно писала в толстом журнале. Услышав, как мы вошли, она подняла свои холодные огромные глаза и, сухо поздоровавшись с Фрицем, положила перед ним желтоватый лист бумаги.
— Молодому человеку — халат, — проговорил он, стоя заполняя бланк.
Женщина молча поднялась из-за стола и, открыв стоящий рядом железный шкафчик, выдала мне идеально выглаженный белый халат.
— И ключ от камеры №1098, — продолжил Фриц и посмотрел на меня, — надевай.
И я послушно напялил халат поверх свитера.
— Рина сейчас на занятиях. Восьмой блок.
Обменявшись любезностями, мы прошли через вторую дверь и непривычно решительным шагом преодолели несколько коридоров и помещений, охраняемых солдатами. Внутри людей в черной форме было так много, что в какой-то момент я почувствовал себя беспомощным зверьком. Как будто Фриц ведет меня на убой, и, если попробую дернуться — убьют на месте.
Это не так.
А что если… что, если именно так и есть?
Меня пробила холодная дрожь, и сердце провалилось в пятки. С чего я вдруг решил, что Фриц на моей стороне? Что сейчас он не приведет меня в какую-нибудь камеру и не устроит допрос с пристрастием? Что если все это время он просто прикидывался хорошим, чтобы я не пытался убежать?
— Фриц, — я попытался позвать его уверенно, но мой голос предательски дрогнул.
Он не отозвался.
Чем дальше мы заходили, тем отчетливее я понимал, что в случае опасности убежать уже не получится.
Фриц остановился возле лифта и, нажав на кнопку вызова, поправил козырек черной фуражки.
— Куда мы идем? — не унимался я.
Я просто себя накручиваю. Все нормально. Все будет нормально.
Двери лифта с грохотом распахнулись, и, зайдя внутрь, мой сопровождающий нажал на кнопку с цифрой Б8.
— Ван, — наконец, заговорил он неприятно серьезным низким голосом, — сейчас мы поднимаемся в блок 8. Там проходят занятия со старшими детьми-индиго. Прежде чем мы туда попадем, нужно будет пройти досмотр, на котором ты будешь стоять спокойно и молчать. Короткого «здравствуйте» будет достаточно. Если спросят, ответишь так: «меня привел сюда Фриц Эрхардович, как свидетеля индиго». Ни словом меньше, ни словом больше. Понятно?
— Понятно…
Я одними губами проговорил фразу, которую должен был запомнить, и держал ее в голове до тех пор, пока мы не поднялись на нужный этаж.
Там нас встретили двое: оба солдаты, но тот, что стоял слева был каким-то… странным. Неестественное лицо, гладкое, как у куклы, пустой взгляд… кажется, он даже не моргал. Тело большое и неподвижное. А еще в руках не было автомата, в отличие от того, что стоял справа. Мне казалось, они все носят оружие.
С нами коротко поздоровались. Фриц сухо проинформировал о цели своего визита, и у меня, слава богу, ничего не спросили.
— Вообще, предупреждать нужно о визитах, — пробормотал солдат справа, проверяя мои документы.
— Я выше тебя по званию, — холодно ответил Фриц, — и отчитываться не обязан. Давай поживее.
Да, у моего друга характер, как говорится, «что надо»…
Неожиданно солдат с неподвижным лицом, грохоча всем телом, подошел ко мне почти вплотную и прижал большой палец в кожаной перчатке ко лбу. От его напора, я чуть не упал, но вовремя среагировал. Фриц сказал стоять спокойно. Видимо, это тот досмотр, о котором он говорил.
Пока длилась непонятная проверка, я смотрел на странное лицо солдата и пытался понять, что именно кажется мне таким неестественным. И скоро я понял. Понял, когда заметил механическое движение в его глазных яблоках, а за этим — ползущие по шее железные трубки и пластины… Это робот!
— Цвет ауры: серый. Признаки индиго не выявлены, — механическим голосом проинформировал солдат и вернулся на свое место.
— Проходите, — буркнул второй и, открыв дверь, отдал мне пропускной билет.
Мы с Фрицем оказались в очередном широком коридоре — еще более душном и светлом, чем все остальные. Раскаленные белые лампочки шипели и светили так ярко, что уже болели глаза; в жарком воздухе стоял запах аптечных препаратов, спирта и чистящих средств; по спине, под халатом и свитером стекал пот, и как будто становилось тяжело дышать.
— Можешь выдохнуть.
— Ну ты прям… жесть, — я не нашел других слов, чтобы выразить все бурлящие во мне чувства.
— Только дай им повод — загрызут, как голодные псы. Что ж, — словно для себя проговорил Фриц, — на твое счастье, мои опасения не оправдались.
— Чего?
— Ничего.
— Кто это был? Тот, что слева? — я оттягивал горловину свитера. — У него… это робот?
— Автоматон. Выпуск Иммерсивного Индекса кода «Безупречные».
Мы двинулись по коридору.
— Они считывают световой фон человека и таким образом определяют «индиго». Они не исполнители и всего лишь выявляют угрозу. Их часто можно встретить на улице, — Фриц брезгливо цокнул языком.
— А почему у него не было оружия? Я думал, вы все… — я обернулся на отдаляющуюся входную дверь.
Мимо нас прошла полноватого телосложения женщина в белом халате и медицинской маске, спущенной на подбородок. Как только она зашла в один из кабинетов, за стеной раздался истошный крик.
— А ты вручил бы машине автомат?
Я снова переключился на разговор. Этот вопрос поставил меня в тупик. Я не убеждал себя в святости Фрица, но сильно сомневаюсь, что автомат в руках машины страшнее автомата в руках человека. Тем более обученного убивать без сожаления.
У дальней стены открылась дверь, и двое солдат под руки выволокли тощего парня, истерически сопротивляющегося и выкрикивающего какие-то странные слова. По моей спине прошла волна неприятной дрожи. Как в психиатрической больнице…
— Так, — Фриц остановился у двери в кабинет, — инструктаж. Ван.
Я с трудом оторвался от развернувшейся в конце коридора сцены и с тревогой посмотрел на своего друга.
— Да, я слушаю…
— Рина — очень специфичная барышня. Внутри этой комнаты еще двое солдат. Оставаться с ней один на один строго запрещено. Говорить с ней начну я, потом ты — мы рядом. Она хорошо знает, что бывает, если вести себя плохо. Но новое лицо может… сильно возбудить ее нервную систему. Ее реакции, какой бы она ни была, не пугайся. Если вдруг почувствуешь головокружение, боль, слабость, предобморочное состояние — не молчи. Мы доходчиво напомним Рине о правилах поведения.
Когда Фриц открыл дверь, я переступил через порог просторной белой комнаты, где не было ничего (ни мебели, ни картин на стенах); только в центре за школьной партой друг напротив друга сидели двое: женщина в белом халате и девочка с двумя темными косичками. Перед ней были выложены вырезанные из бумаги фигуры — два треугольника — желтый и красный, и два квадрата таких же цветов. Услышав, как мы вошли, девочка с косичками повернула голову и резко поднялась со стула, на котором сидела — двое солдат, которые неподвижно стояли за ее спиной, крепче взялись за оружие.
Она замерла в неестественной позе и вытаращилась на меня. Черная рубашка, юбка, белые колготки, красный платок, повязанный под воротником. Огромные голубые глаза… она была похожа на фарфоровую куклу. На очень страшную куклу.
— Рина, вернись на свое место, — спокойно и очень медленно потребовала женщина в халате, а затем посмотрела на нас, — Фриц Эрхардович. У нас занятие.
— Вам придется прерваться. Привет, Рина, — он поравнялся со мной. 
Девочка склонила голову на бок, все еще почти не моргая.
— Здравствуйте, — тоненьким, как будто специально сделанным голосом, ответила она. На вид ей было лет шестнадцать, может, чуть больше. 
— Я сегодня привел к тебе посетителя. Ты знаешь кто это? — Фриц говорил медленно, с родительским снисхождением, как будто перед ним был пятилетний ребенок.
Рина снова перевела взгляд на меня. Между нами повисла напряженная пауза, и все присутствующие в комнате вдруг перестали существовать. Белый свет с шипением разросся в глазах, как будто пытался выжечь глаза; неожиданно меня накрыла болезненная слабость, и к горлу поднялся тошнотворный ком; в ушах что-то взорвалось, оглушив пронзительным писком, и я пошатнулся. Упасть мне не дала чья-то хорошая реакция. 
Все симптомы, однако, прошли в ту секунду, когда Рина получила по виску прикладом автомата — один из солдат быстро оказался рядом с ней. Пока я приходил в себя и пытался понять, что только что случилось, девочка согнулась и захныкала. Театрально.
Отпустив мою руку, Фриц в несколько решительных шагов подошел к Рине почти вплотную и, опустившись на корточки, сквозь зубы процедил: «Мы давно в темную комнату не спускались? Я тебе задаю вопрос. Ты отвечаешь. Это сложно?».
Она медленно распрямилась, и ее нытье незаметно переросло в какой-то совершенно отчаянный смех. Хохот. Пронзительный. От которого заныло под лопатками, от которого сводило зубы и замирало сердце, от которого захотелось спрятаться…
И резко умолк. Несколько секунд она исподлобья смотрела на меня своим буравящим взглядом, после чего одними губами громким шепотом произнесла:
— Ван. Кит.
Меня пробила дрожь.
— Правильно, Рина, — сухо похвалил Фриц. — А ты знаешь зачем я его к тебе привел?
— А он не знает. Я больше не помню, где жила. А тут уже давно все мертвы, и ты тоже, — Рина обращалась ко мне, — скоро будешь. Мне все равно.
— Рина. Соберись, — Фриц сосредоточенно посмотрел на меня, — расскажи ей о своем индиго.
— А… — я принялся судорожно подбирать слова, все еще находясь в ступоре. Индиго. Нужно рассказать про него. Его внешность. Голос. Глаза? — Он… он невысокого роста, лет восьми, может… у него белые волосы и голубые глаза… на нем темная курточка была, когда я его видел, валенки… я не знаю, как его зовут… ты знаешь, где он сейчас?
— Он где-то тут, я не знаю.
Она продолжала шептать слова, неподвижно глядя в мои напуганные глаза.
— Рина, подумай, пожалуйста, — женщина в белом халате поднялась из-за стола и отошла к дальней стене, с недовольным видом наблюдая за происходящим.
— М-м-м, у Рины извилины болят! — девочка закрыла лицо руками и замотала головой. — Это здание есть в городе. Безопасно и тихо. Там хорошо. Везде опасно, но там хорошо. Воздух не нужен, горький и душный, там — хорошо. Объекты. Много. Далеко. Он его помнит, ему стыдно, он поговорит. Но, когда будет один. Здесь все умерли. Давно. Помни корни.
Рина снова подняла глаза на меня и замерла.
— ПОРА ПРОСНУТЬСЯ, ВАН!
От ее неожиданного крика я вздрогнул и отпрянул назад. Двое солдат тут же схватили ее за руки и немедленно пресекли опасную попытку нападения — Рина хотела вцепиться ногтями в лицо одного из них, но не смогла и сразу забилась в истерике.
— Он не будет говорить, пока рядом опасность! С Ваном будет!  — она рычала, смеялась и плакала одновременно. — Гады бездушные! Тронете его — всем плохо будет! Я хорошая! Хорошая!
Перед моими глазами замелькали несвязные картинки: шестиэтажный архитектурный дом, нарисованные мелком круглоголовые человечки, держащиеся за руки; белая дверь, красный свет полицейской сирены; человек в черной фуражке, белые глаза, люди в противогазах — и шум. Невыносимый шум в ушах, гул, звон, грохот, автоматная очередь… 
Мне стало плохо, и тело не выдержало. Какая-то неведомая сила вытолкнула меня из кабинета. Выскочив в коридор, я схватился за стену, согнулся пополам и оттянул горловину свитера, делая глубокие вдохи. Под истошные вопли Рины, сотрясающие стены, и попытки ее успокоить, я судорожно пытался успокоить себя.
Но совсем скоро все смолкло. И несколько мучительно долгих минут внутри кабинета стояла гробовая тишина. Я напрягся, но возвращаться не собирался. Нет, ни за что. Сумасшедший дом.
— Ты как? Нормально? — спокойный голос Фрица за спиной показался мне таким громким и неожиданным, что я снова вздрогнул и отскочил в сторону. Да твою!..
— Господи… Нормально все. — Я начинал злиться. — Что это было?
— Я предупреждал, что Риночка своеобразная девушка. Но мы узнали то, за чем приходили. Ты очень помог.
— Да ну? — я нахмурился. — Она больше похожа на душевнобольную, чем на нормального человека.
— Все индиго «с особенностями». Поговорим с тобой в машине. Не надо здесь языком чесать.
— Как скажешь.
Я никак не мог отделаться от одержимого взгляда Рины. Ее фарфоровое белое лицо стояло у меня перед глазами, и тонкие губы изломанно шевелились, произнося беззвучные слова. Фриц сказал, что мы узнали то, зачем приходили, хотя я не понял ни слова из того, что она сказала.
Я был рад вернуться в машину. Это здание — самое ужасное место, где мне когда-либо приходилось бывать.
Прежде чем заговорить со мной, Фриц выехал с парковки и еще минут десять гнал по пустой дороге.
— У нас много работы.
Я смотрел вперед, на чернеющие в тумане городские дома.
— Мне придется вывезти тебя за стену.
— Стену? — я не шелохнулся.
— Утопия окружена защитной стеной. За ее пределами — нет жизни. Разрушены деревни, города. Там нет людей. Покидать Утопию нельзя. Никому, кроме солдат, которые там работают. Только если у тебя нет персонального пропуска образца Иммерсивного Индекса. Мы с доктором провели короткую диагностику слов Рины, и пришли к выводу, что твой мальчик-индиго сейчас за стеной. На одном из Объектов.
— Очень сложно. Что за объект?
— Объект — это зона, где стоит большое скопление токсичных элементов. Есть достаточно безопасные объекты, а есть… куда ходить не стоит. Ты пойдешь туда один. 
— Чего?! — шум переговорного устройства подавил мой крик.
— Индиго не покажется, если будет находиться в опасности, как мы поняли. Я для него — угроза. Не паникуй. Я все тебе расскажу потом. За стеной… относительно безопасно.
Я ничего не сказал. Фриц еще какое-то время что-то мне объяснял, но я больше не хотел вникать. Не мог. Понял только, что придется подождать несколько дней, прежде чем мы сможем выехать за стены…


Через минут сорок мы уже были дома. Фриц сразу же уехал на работу, а я маялся от скуки. Дважды предлагал свою помощь по дому Еве Константиновне, и дважды получал отказ. И это был не такой отказ, когда тебя просто не хотят напрягать, а решительный, с осуждением, такой, когда один только взгляд говорит: «ты нормальный?» — и я отстал.
Пришлось читать книжки. На полках были только большие романы, написанные ужасно сложным языком. Я и так не был большим любителем читать книги, а тут еще вникать приходилось, поэтому я бросил это занятие скорее, чем думал. И часам к пяти снова пришел к Еве. От скуки. Просто поговорить.
Она сидела на стуле напротив зеркала и красилась. Я неловко остановился в дверях.
— Заходи, — она оторвалась от губ и посмотрела на меня через отражение, — чего-то хотел?
— Нет, просто… вы собираетесь куда-то? — я робко вошел и присел на краешек дивана, рассматривая спальню.
— Готовить стол к ужину. Фриц придет домой голодный и уставший. Он не обязан видеть меня неухоженной, — она говорила это сдержанно и с какой-то… холодностью.
— Вы… конечно, очень красивая… но вас это не напрягает?
— Что именно?
— Ну… краситься дома… одеваться, на каблуках бегать… вы же тоже живой человек. Можете выглядеть неидеально, уставать…
— Уставать? — она отняла от тонких губ красную помаду и, обернувшись, недоуменно посмотрела на меня. — Устает Фриц. Потому что пашет, как лошадь. И полностью обеспечивает свою семью. А я не работаю. Моя задача — поддерживать квартиру и себя в идеальном состоянии. Муж создает для этого все условия.
— Вы, наверное, очень его любите…
— Я была бы полная дура, если бы его не любила. Моей маме он никогда не нравился, зато отец был его хорошим другом. Приятно, что вопрос моего брака лежал на отцовских плечах.
— Так вы… не по своей воле за него вышли? — я спрашивал осторожно, вдруг у них тут некоторые темы табуированы. Ну и дикость.
— Солнышко, о таком муже, как Фриц, можно только мечтать. Я, как женщина, абсолютно защищена на всех уровнях жизни. Я ни в чем не нуждаюсь. У меня хорошая одежда, хорошая квартира, обутый, сытый и образованный ребенок, мой муж красивый, обеспеченный и самодостаточный — мужчина, одним словом. Я не решаю никаких вопросов, кроме тех, которые касаются дома. С милым рай и в шалаше — чушь, — она щелкнула крышкой пудры и неискренне улыбнулась своему отражению.
Я хотел ответить, но меня перебил хлопок входной двери. Ева Константиновна тут же поднялась со стула и, забыв про меня, вышла в коридор.
«Ты рано».
«Сегодня сокращение по графику», — ответил голос Фрица.
«Подожди немного, я сейчас все приготовлю».
Стук каблуков удалился в сторону кухни, а я только очнулся — Фриц уже зашел в комнату.
— Привет, — я смущенно встал с дивана.
— Привет, — расстегивая китель, он вразвалочку подошел к шкафу, — жену мою кадришь?
— Нет-нет! Ты че! — я покраснел.
— Смотри мне.
У него явно было хорошее настроение.
— А то твоя Рая расстроится, если ты умрешь.
— Чего?
— Адрес тебе достал, — Фриц вытащил из кармана брюк карточку и протянул мне, — это недалеко отсюда. В соседнем квартале буквально.
— Спасибо… — я на секунду забыл, как дышать. Приятно, что он не забыл… — А как пройти?
— Как выйдешь из подъезда, повернешь на главную улицу, пройдешь мимо бетонной стены — перед глазами всегда должна маячить радиовышка вдалеке. Иди прямо на нее. Подойдешь к дому с номером 15/19 и от него зайдешь во двор, — Фриц снял рубашку и надел поверх белой майки серый свитер, — слева от тебя будет нужный дом из красного кирпича. С подъездом разберешься, думаю.
— Ага, понял, а меня пустят?
— Если не захотят пускать, скажи, что тебя солдат направил. Откроют быстро, — он сунул в зубы сигарету и, криво усмехнувшись, подмигнул мне. — М!
Фриц спохватился и вышел в коридор, а затем вернулся с какой-то маленькой бирюзовой книжечкой и вручил ее мне. Я пробежался глазами по хорошо пропечатанным буквам: «документ подтвержденного образца системы “Иммерсивный Индекс”» — а внутри — мои данные.
— Спасибо. Так быстро…
— Обрати внимание, на второй странице есть желтый вкладыш, который подтверждает твою причастность к апексу. Страница, которая дает тебе счастливую дорогу в жизнь — не солдатский билет, конечно, но при ее демонстрации можешь решить очень многие проблемы.
— Это значит, что я чуть выше, чем другие люди?
— Умничка. Ну, ты там к девушке собирался? — Фриц выдохнул облако серого дыма. — В ящике у входа возьми новый фильтр, на всякий случай. Менять умеешь?
— Да, умею, вроде…
— Если почувствуешь, что на улице заканчивается и запасного не будет, на каждом углу стоят киоски — покажешь желтый вкладыш, тебе выдадут.
Я кивнул. Так много информации, а в голове теперь была только Рая.
Через несколько минут я уже был при параде: оделся, причесался, взял противогаз, коробку конфет, которую мне вручил Фриц для подарка в честь знакомства — и уже стремительно двигался по данным мне указателям. Я шел по мокрому тротуару вдоль глухой бетонной стены. В тумане чернела железная паутина радиовышки. Людей на улице почти не было — только солдаты и эти… Безупречные. Никто из них не пытался меня остановить, хотя я не чувствовал себя в опасности.
Уже смеркалось. Серые панельки медленно темнели и прятались за плотным слоем низкого тумана. А когда я дошел до дома с номером 15/19 начался снегопад: огромные хлопья, смешанные с пеплом, ложились на сырой асфальт и тут же таяли.
На секунду я остановился и поднял голову. Холодно. И тихо. Как в тот вечер, когда я… умер. Замерзшая рука сжимала коробку конфет. Вдалеке раздался вой полицейской сирены. Пепельный снег медленно падал на окуляры резинового противогаза и так же медленно превращался в испарину.
Рука протерла стеклышки от капель, и я, сильно сбавив темп, поплелся дальше. Азарт от предстоящей встречи куда-то пропал. Появился страх.
Я вошел во двор, прошел по протоптанной дорожке мимо пустой детской площадки и повернул налево. В карточке, которую мне написал Фриц, был указан 4 подъезд. Я поднялся по припорошенным снегом ступеням; на железной двери висел список фамилий людей, которым было необходимо явиться в отдел канцелярии. В голове сразу возникли неприятные ассоциации: я бы, наверное, испугался, если бы увидел свою фамилию… Ладно. Собравшись с мыслями, я зашел в подъезд и, плотно закрыв обе двери, снял противогаз.
— Здравствуйте, — я подошел к вахтерше, которая смерила меня подозрительным прищуром. — Я пришел к… — сверился с именем в карточке, — к Раисе Сэмовне Солнцевой.
— Она никого не ждет. Откуда у тебя ее адрес?
— А я… я в архиве узнал. Мы с ней виделись в канцелярии…
Вахтерша посмотрела на коробку конфет в моих руках, и лицо ее помрачнело.
— Шестой этаж, первая дверь слева… Что ж вам всем от девчонки-то надо, Господи…
— Спасибо… — неуверенно поблагодарил я, и пошел наверх.
Какая странная женщина... Я поднялся по сколотой лестнице на нужный этаж и, остановившись возле двери, сразу же позвонил в звонок, чтобы не давать волнению взять верх. Внутри раздался треск, и уже через пару секунд мне открыли. Рая. В мятом свитере, с растрепавшимися волосами, собранными резинкой.
Она посмотрела на меня с таким испугом, что я почувствовал себя каким-то злодеем. Но, кажется, она все-таки узнала мое лицо, и ее испуг быстро сменился настороженным недоумением.
— Привет… — я неловко улыбнулся.
— Тебе чего?
Сейчас передо мной как будто была совсем другая девочка.
— Я… это… хотел с тобой познакомиться по-человечески… никак из головы не выходила, вот я и…
— А. Адрес мой у тебя откуда?
— Мне друг помог…
— Какой друг? — она была настроена враждебно.
— Фриц…
Господи, что происходит? Я себе совсем не так представлял нашу встречу.
— М. Понятно. С солдатами дружишь.
— Это как-то может мне помешать с тобой подружиться?
Она осмотрела меня с ног до головы и спустя минуту пригласила войти. Я неловко переступил через порог и закрыл за собой дверь. Квартира была маленькой, без излишеств. Старая мебель, голые половицы, между которых местами зияли широкие щели, давнишние хрустящие обои… квартира Фрица выглядела совсем иначе.
— Разуйся. Я тут только все отдраила. 
Сняв ботинки, я аккуратно поставил их в угол и расстегнул куртку. Взгляд зацепил свое отражение в маленьком зеркале на стене — взъерошенные волосы и красное лицо. Класс...
— Рай, я тебя не хотел напугать, — я начал приглаживать хохолки на голове.
— Да, я так и поняла. Поэтому ты попросил поднять архив, найти мой адрес и неожиданно заявиться в гости. Как тебя зовут, я не запомнила?
— Ван.
— Ну, проходи, Ван. Я сейчас чаю сделаю. И не шуми, у меня бабушка отдыхает.
Я робко прошел в скудно обставленный зал и встретился с сидящим за круглым столом мальчиком лет семи в огромной растянутой кофте. Он посмотрел на меня и по-взрослому серьезно поздоровался. Видимо, брат Раи.
Я огляделся. Совершенно непригодные для жизни условия, а я еще думал, что у нас в коммуналке разруха. На стене, правда, висели черно-белые фото с изображением безрадостных людей, и гирлянды из самодельных бумажных звездочек на нитке… на комоде — детские поделки из веток и камней, а рядом, на скатерти, пряталось радио.
Я осторожно положил коробку конфет на стол и подошел к нему, хотел рассмотреть поближе. Старая модель, у моего дедушки в сарае такое, кажется, тоже было. 
— Я еще ужин не успела приготовить, — раздался голос Раи, и я обернулся. Она поставила пузатый чайник и чашку на стол, а затем посмотрела на меня. — Оно сломалось. Обидно так, моя бабушка его получила еще в молодости. Сейчас такое не достать уже.
— Я могу посмотреть. Если там какое-нибудь повреждение антенны или кабеля… несложно будет починить.
— А ты у нас на все руки мастер?
— Ну, не сказал бы… — я неловко улыбнулся, и только сейчас заметил, что Рая переоделась. Серую кофту, в которой она открыла мне дверь, сменила белая рубашка, простенькая, но подходящая фигуре. Это она ради меня приоделась? И волосы причесала…
— Если починишь, будешь молодец. Садись чай пить.
— Да, я тебе конфеты принес.
— Конфеты? — Рая посмотрела на красную коробку, оставленную мной на столе, и с какой-то тревогой протянула, — спасибо, наверное… я не слишком сладкое люблю. Миш, иди к бабушке.
Мальчик без разговоров вылез из-за стола, и закрылся в дальней комнате. Рая села за стол и, подперев рукой подбородок, посмотрел на меня.
— Я, честно, удивлена, Ван.
— Чему? — я сел рядом.
— Запомнил меня. Адрес узнал. Не самый, конечно, лучший способ найти друга, но узнал же. Да и вообще.
— Ты просто засела в голове. И этот смех твой… я хотел комплимент сделать, — я посмотрел в ее зеленые глаза и сделал небольшой глоток чая, чтобы скрыть волнение.
— Это было очень неожиданно и мило. Поэтому и рассмеялась.
— А что ты там делала? В канцелярии?
— Билет на брата получала. А ты? Ты пришел с тем солдатом. Твоим… другом, я так полагаю.
— Да, с Фрицем. Он привел меня получить документы. Такая история со мной приключилась. Вообще! Ну, это долго рассказывать.
И мы оба замолчали. Мне было ужасно неловко, но виду я не показывал. Держал лицо. А Рая все буравила меня взглядом, пока я пил несладкий чай.
— Так, — наконец, я не выдержал, — есть у тебя инструменты? Я ваше радио посмотрю.   
— Ага, — она быстро встала, открыла нижний ящик шкафа и достала оттуда небольшую коробочку.
Я тем временем перенес радио и принялся его осматривать, пытаясь понять, что именно сломалось. Проблема нашлась довольно быстро, и я сразу взялся ее устранять. Рая же села рядом, пристально наблюдая за тем, как я отверткой ковыряюсь во внутренностях техники. Мне было очень приятно чувствовать тепло рядом с собой и замечать любопытство моей новой знакомой. Как будто я творил какое-то волшебство, хотя сама поломка была совсем несерьезной.
— Ван, — Рая навалилась на стол и склонилась еще ниже, — а ты правда думаешь, что я красивая?
Я оторвался от радио и снова посмотрел в ее зеленые глаза, которые сейчас находились в опасной близости от моего лица.
— Ну… да…
Она смущенно улыбнулась, и от этой улыбки у меня внизу закололо.
— Тут… в общем, не серьезная поломка, — я сразу попытался увести тему разговора в другое русло, — должно работать. Как будет возможность, проверь.
— Правда починил?! — Рая взяла его в руки и, быстро подключив к розетке, включила. Немного покрутив ручку настройки, она нашла частоту, на которой транслировали новости. — Ура!!! Работает!
Она повернулась и, с разбегу кинувшись на меня с объятиями, крепко поцеловала в щеку. От такого неожиданного напора я опешил и даже не сообразил ответить на жест благодарности.
— Что это вы тут расшалились? — из комнаты, шаркая, вышла пожилая женщина, и я тут же смущенно отступил на шаг назад.
 — Ба! Он твой приемник починил! Работает! — Рая прямо-таки светилась от счастья. Я ничего сверхъестественного не сделал, а сколько восторга…
— Можеть, хоть представишь кавалера-то? — бабушка, которой на вид было уже глубоко за девяносто, подошла к столу и налила в мою чашку заварку.
— Это Ван. Он очень хороший. Мы с ним недавно совсем познакомились, — сейчас Рая говорила обо мне так, как будто знала много лет. — Это моя бабушка. Полина Мироновна.
— Очень приятно познакомиться, Полина Мироновна, — я неловко стоял в стороне, совсем уже потеряв связь с реальностью.
Меня с ног до головы осмотрели глубоко запавшие усталые глаза, и на секунду остановились на моем лице. Могло показаться, что Полина Мироновна читает мысли, и уже вытащила из моей головы самые сокровенные тайны.
— Служишь? — вдруг спросила она совершенно спокойно и взялась за чайник с кипятком.
— Э-э… нет. С чего вы взяли?
— Ба, — Рая нахмурилась.
— Табаком солдатским от тебя пахнет. Да и лицо хорошее.
— У меня друг…
— С солдатами опасно дружить. Бдительности не теряй, — она говорила больше с наставлением, чем с осуждением. Хотя мне было интересно, почему солдат все так боятся. Надо будет при случае спросить у Раи. Полина Мироновна задержалась в зале ненадолго — забрав мою чашку с чаем, она ушла в кухню, и мы с моей новой, как я уже считал, подружкой снова остались одни.
— От меня реально сижками пахнет? — я посмотрел на Раю.
Она недоуменно выгнула левую бровь.
— Чем?
— Ну сижками. Сигаретами.
— А… да, пахнет. Но я привыкла, поэтому особенно уже не обращаю внимания.
— Ты куришь? — спросил я, надеясь услышать отрицательный ответ. Она же девочка, все-таки.
— Нет. У нас запрещены сигареты. — Она тут же стушевалась, как будто поняла, что сболтнула лишнего и сейчас хотела избежать новых вопросов. — Моя бабуля солдатский табак ни с чем не спутает.
— Правда? — мы уселись на диван под монотонный голос диктора из радио.
— Угу. Она еще при автократоре жила, представляешь?
— Мне Фриц кое-что о нем рассказывал. Сказал, что при нем было лучше… хотя я и с этой-то системой не очень знаком. Не могу судить.
Рая скривилась и, немного отодвинувшись, посмотрела на меня. Она же не знает, что я попал сюда совсем недавно и совсем случайно.
— Это долго рассказывать. Ты не поверишь. Скажешь, что я идиот какой-то, — тайны в моей истории не было, и я не видел ничего страшного в том, чтобы рассказывать ее.
— Не поверю во что?
Я цокнул языком, но все-таки решил рассказать. Это точно ее ошеломит. Сделав глубокий вдох, я собрался с мыслями и с незапланированной патетикой выдал:
— Я пришелец.
Молодец. Другого слова подобрать не мог. Несколько секунд Рая молча и пристально смотрела на меня, очевидно, пытаясь уложить в своей голове только что услышанный факт, а затем разразилась таким пронзительным хохотом, что мне даже как-то обидно стало.
— Да я правда… — я тут же попытался прорваться своими оправданиями через ее смех, но она никак не реагировала. — Рай.
— Ну, насмешил! Пришелец! — она встала с дивана и, продолжая смеяться, пошла в сторону кухни. — Я нам сейчас что-нибудь поесть принесу, пришелец. У тебя там на твоей планете пришельцев человеческую еду едят или каких-нибудь детей?
Это был риторический вопрос. Она исчезла за дверью, а я остался с ощущением неприятного осадка. Хотя, на что я надеялся? Что она поверит, как поверил Фриц? Я бы, наверное, тоже себе не поверил. Да и, честно говоря, я до сих пор не верю в то, что происходит.
Еще немного посидев, я встал и медленно подошел к говорящему радио. Приглушенный голос сквозь помехи официально уведомлял:
«Уважаемые граждане! Напоминаем: Иммерсивный Индекс призывает вас надевать противогаз всякий раз при выходе из помещения!
Напоминаем: каждый человек в возрасте от 18 до 25 лет обязан зарегистрировать брак, рождение ребенка или соответствующее положение! Важно поддерживать демографию! ТЫ — ее главное звено!
Поддерживайте чистоту в Утопии! Помните: сигареты и алкоголь строго запрещены!
Каждый человек имеет право на защиту своей личности! Всегда можно обратиться за справедливостью к служителям порядка, и Иммерсивный Индекс обязательно решит вашу проблему!».
Я выключил радио. Рядом с ним под гирляндой из бумаги стояла фотография в деревянной рамке — какой-то мужчина в рабочей одежде, худой, измученный застыл возле затемненного арочного входа и держал на руках маленькую девочку. «Сэм, Рая, крещение» — я прочитал в нижнем углу.
— Это папка мой.
Я обернулся. Рая поставила на стол две тарелки с перловкой и поделенным пополам кусочком хлеба.
— С ним все хорошо?
— Да. Он на фабрике работает. Садись есть. Извини, больше предложить не могу. 
— Спасибо, — я не был большим любителем перловки, но отказывать не стал. Рая старалась, да и потом, что-то мне подсказывало, что в отличие от солдат, обычным людям достается куда меньше… — я думал, что у вас люди не работают.
— Не работают. Они там отрабатывают. Папа человека убил. Отбывает там наказание.
— Ой… извини.
— Ничего. Он всего лишь человека убил. Если бы на Иммерсивный Индекс попытался бочку катить — было бы страшнее.
Я ужаснулся. Всего лишь?!
— Ты ешь.
Я зачерпнул ложкой кашу и отправил в рот. Пресная. Как картон. Я с трудом протолкнул комок в желудок, стараясь не показывать, что это самое ужасное варево, которое мне доводилось пробовать.
— Да ладно, не притворяйся. Я знаю, что это мерзко.
— Соли бы…
Рая грустно улыбнулась.
— Ван… — она ковырялась ложкой в своей тарелке, — а там… на твоей планете пришельцев… Как вы там живете?
Я удивился ее вопросу.
— Я думал, ты не поверила.
— Я и не поверила. Просто мне интересно, как ты себе ее придумал, эту твою планету, — она говорила упрямо, однако я услышал в ее голосе странную грусть. Как будто она хотела верить.
— Ну… — я задумался, опуская ложку в тарелку, — у нас, в целом, все хорошо. Мы с моими родителями живем в коммунальной квартире. Ну, это такие квартиры, в которых несколько не связанных между собой семей занимают свои комнаты, а места общего пользования находятся в совместном владении. В этом году я должен был закончить школу, одиннадцатый класс. Хотел на программиста поступить… — я почувствовал, как от воспоминаний заныло в груди. Только не это. Держи себя в руках. — Нас никто не контролирует, в принципе. Поступай куда хочешь, живи, как хочешь. Хочешь — заводи семью, не хочешь — не заводи. У нас люди свежим воздухом дышат, никаких противогазов.
— Красиво… ты скучаешь по своей планете?
— Да… — к горлу поднялся душный ком.
Рая посмотрела на меня, и предательская слеза крупной градиной выпала из моих глаз. Я закусил губу и быстро поднялся из-за стола, только чтобы она не увидела, как я ною…
Но она встала следом и, подойдя ко мне, крепко обняла. Совсем ничего не сказала, но я всем телом ощутил ее поддержку, сопричастность. Искреннее сожаление.
— Я бы тоже скучала. Там, наверное, очень хорошо.
— Угу. Да все нормально, правда.
— Если бы было все нормально, то ты бы не плакал, — она продолжала крепко меня обнимать.
— Я не плачу. Тебе показалось, — попытался убедить я дрожащим голосом. — Я точно вернусь домой. Фриц мне помогает. Мы найдем индиго, из-за которого я сюда попал, и он вернет меня домой.
— Ладно, — она подняла голову. — Мы все справляемся с горем по-разному. Если тебе легче думать о других мирах — ничего в этом страшного нет.
— Знаешь, можешь мне не верить, — я нахмурился и резко отстранился, — я ничего не придумываю. И у меня нет никакого горя. Я счастливый человек! Просто я скучаю по дому, вот и все!
— Не кричи. Я же тебя не осуждаю, — Рая кинула на меня короткий взгляд и отошла к окну. — Может, я так говорю, просто потому что не хочу верить, что где-то может быть лучше… Я родилась за год до Зарницы. И не знаю, что значит дышать полной грудью, без противогазов. Когда в квартире может быть свежий воздух. Мой папа и моя бабушка видели зеленые деревья. И траву. А Миша вообще не знает, что это такое.
— Извини. Не хотел показаться эгоистом…
Мне вдруг стало ужасно стыдно.
— Да ничего. Человек ко всему привыкает. Ты только не сдавайся. Помни — всегда может быть хуже, — кажется, она пыталась пошутить, но получилось очень плохо. — Так, ты недорассказал. Про свою планету.
Она усадила меня обратно на диван и потребовала продолжения. И я продолжил. Рассказывал о своем доме, о не слишком теплых отношениях с одноклассниками, о Пашке Русакове тоже упомянул. Рассказывал о своих увлечениях, технологиях, самолетах — да вообще обо всем, что приходило на ум. Рая не перебивала меня, не задавала вопросов. Просто слушала. Через какое-то время она улеглась набок, положив голову на мои колени, и я машинально начал гладить ее по волосам. Я не мог понять, интересно ли ей меня слушать или нет, но я все равно продолжал. Кажется, так мы оба просто убегали от страшной реальности, а я чем больше рассказывал, тем сильнее осознавал, насколько классно жил до всего этого безумия.
Мы сидели так вдвоем до поздней ночи, просто разговаривая. Я никогда не испытывал ничего подобного… тревога и умиротворение, как что-то совсем несовместимое. 
В какой-то момент я замолчал. Рая даже не заметила. Ее глаза были закрыты, но я не был уверен в том, что она спит. Может, делает вид. Мои пальцы медленно гладили ее жесткие сухие волосы, взгляд задумчиво бродил сверху вниз и обратно: от немного скошенного профиля до поджатых ног, спрятанных в штопанные носки. Рая не была красивой. Во всяком случае, так могло показаться со стороны. Мне же она почему-то казалась чертовски привлекательной. И все-таки знакомство с ней — самое странное знакомство в моей жизни. Быстрое, неожиданное.
А ведь если у меня все получится, и я вернусь домой, то никогда больше с ней не увижусь... Нет, сейчас я об этом думать не хочу. И, вообще, неизвестно, как все будет.
Вообще, неизвестно, как оно все будет…