Генералиссимус 11 Б

Кабинет директора школы № 174 пах старым деревом, строгой властью и тревогой. Последняя исходила от классной руководительницы 11 «Б» Марии Ивановны, которая, заламывая руки, стояла перед массивным столом.

— Сергей Петрович, я больше не могу! — голос её срывался. — Этот Анатолий… он сводит меня с ума. И весь класс тоже.

Директор, Сергей Петрович, человек с невозмутимым лицом бывшего военного, отложил ручку.

— Успокойтесь, Мария Ивановна. Конкретизируйте.

— Он… он притворяется Сталиным! Ходит в школу в гимнастёрке и фуражке! И с трубкой! Откуда он её взял, семнадцатилетний парень? Я её отбираю — он на следующий день новую приносит! На замечания не реагирует. Говорит, что выполнение домашних заданий — это «очковтирательство буржуазной системы образования». На уроках встаёт и начинает пропагандировать коммунизм! И ведь не просто лозунги кричит, Сергей Петрович!

Мария Ивановна, почти плача, продолжала:

— Он всех загоняет в угол! Прочитал всего Маркса, Энгельса, Ленина, всех! Учитель обществознания, Аркадий Семёнович, после спора с ним на тему прибавочной стоимости снял очки и ушёл, сказав, что у него от перенапряжения мозг кипит! С ним бесполезно спорить! Он фанатик, но умный, чёртов гимназист!

Сергей Петрович тяжело вздохнул.

— Приведите его ко мне.

Через пятнадцать минут дверь кабинета открылась. На пороге стоял Анатолий. Щёгольски одетый в военную форму середины XX века, с самодельным орденом на груди, он держал во рту недорогую, но убедительно выглядевшую трубку. Его взгляд был спокоен и полон холодной уверенности.

— Товарищ директор, вы меня вызывали? — голос у него был низкий, нарочито медленный.

— Анатолий, твоё поведение неприемлемо, — начал Сергей Петрович, откинувшись в кресле. — Школа — не место для политических перформансов. Существует устав...

— Устав, — перебил его Анатолий, — есть порождение бюрократического аппарата, призванного подавлять волю личности и готовить послушные винтики для машины капитала. Буржуазная система образования абсурдна по своей сути. Она не развивает, а зомбирует.

Сергей Петрович внимательно посмотрел на него. Тактика «начальственного окрика» провалилась на старте. Он видел перед собой не хулигана, а оппонента. И директор решил принять его правила.

— Хорошо, Анатолий, — сказал он, складывая руки на столе. — Давайте поговорим на равных. Вы апеллируете к коммунизму. Но давайте вспомним его практическое воплощение. СССР. Сталин. Миллионы жертв репрессий, ГУЛАГ, тоталитаризм. Разве это не перечёркивает все ваши идеалы равенства и братства?

Анатолий не моргнул глазом.

— История не знает сослагательного наклонения. Мы жили в кольце враждебных государств, готовившихся нас уничтожить. Индустриализацию проводили, чтобы войну встретить на танке, а не чтобы чаи гонять на английских балконах. Жёсткая система была необходима для выживания страны. Цена была высокой, но альтернативой было полное уничтожение. Вы предпочитаете изучать историю по либеральным сказкам?

— А современный капитализм? — парировал директор. — Уровень жизни, технологии, свобода личности.

— Свобода? — Анатолий язвительно улыбнулся. — Свобода быть эксплуататором или эксплуатируемым? Капитализм в своей сущности — это война. Война за ресурсы, за рынки сбыта. Он неотъемлемо ведёт к новым мировым конфликтам. И следующая война, товарищ директор, будет ядерной. А что провозглашает коммунизм? Уничтожение эксплуатации человека над человеком. Равенство. Мирное сосуществование. Войны — это атрибут вашей системы, где буржуазия воюет за свои прибыли, а гибнут простые люди.

Они спорили ещё долго. Сергей Петрович, человек начитанный и с философским складом ума, приводил доводы о неэффективности плановой экономики, о важности частной инициативы. Анатолий парировал цитатами из классиков, историческими примерами, железной логикой, обнажая противоречия капитализма. Это была битва умов, и оба оппонента получали от неё странное удовольствие.

Мария Ивановна, стоя за дверью, слышала лишь глухой гул голосов и всё больше нервничала.

Наконец, дверь распахнулась. Анатолий вышел. На его лице играла лёгкая, победоносная улыбка. Он поправил воображаемый мундир, затянулся своей трубкой и, не глядя на классную руководительницу, прошёл в сторону класса.

Мария Ивановна робко вошла в кабинет. Она ожидала увидеть разгневанного или разбитого директора. Но Сергей Петрович сидел в своём кресле, и на его лице тоже сияла улыбка, задумчивая и немного странная.

— Сергей Петрович, что… что произошло? Он будет наказан?

Директор медленно перевёл на неё взгляд.

— Всё в порядке, Мария Ивановна. Мы нашли общие точки взаимопонимания. Уверен, он больше не будет доставлять вам хлопот.

— Но… как?

— Просто я нашёл нужные слова, — уклончиво ответил директор. — Можете быть спокойны.

На следующий день произошло чудо. Анатолий пришёл в школу в обычной одежде. Трубки не было. На уроках он сидел молча, а когда его спросили, поднял руку и дал блестящий, абсолютно адекватный ответ по физике. От его сталинского образа не осталось и следа. Он стал идеальным, улыбчивым учеником. Слишком идеальным.

Что же произошло в том кабинете? Никто, кроме самих директора и Анатолия, этого не знал. Но ходили слухи, что после всех идеологических баталий Сергей Петрович, глядя в горящие глаза юного фанатика, сказал ему нечто, совершенно сломившее его пыл. Возможно, это была не угроза, а намёк. Что-то вроде: «Настоящая борьба, товарищ Сталин, требует не театральных жестов, а стратегического терпения и конспирации. Иногда, чтобы выиграть войну, нужно на время стать невидимым».

И Анатолий, блестящий тактик, понял это с полуслова. Он просто перешёл к следующему, более сложному этапу игры.