В тумане

Когда тьма, чуть потеснившись, уступила мир серому свету утра, человек пробудился, осознав себя сидящим в кресле. Было холодно и тихо. Человек осмотрел комнату, она была ему незнакома. Он прошелся, провел рукой по ткани кресла, в котором сидел несколько минут назад. Осмотрел стол, стоявший перед окном: кофейная чашка на блюдце, пару книг с потертой обложкой. Цветное покрытие тиснения стерло время, и в тяжелом свете на черной обложке название было не различить. Человек щелкнул выключателем электрической лампы на столе, но свет не зажегся. Он поднял взгляд от стола к окну.

За окном был виден город, пологим склоном подступивший к морю. Окна домов глядели темнотой, скукой и безнадежностью. С неприязнью посматривали они на пустынную улицу, отводя взгляды к небу или горизонту, желая держаться от наглой прямолинейности ее подальше. И когда человек ступил на дорогу, он почти чувствовал на себе осуждающие взгляды и стареньких покосившихся домиков и добротных, прямо стоящих на высоких фундаментах, домов и раздавшихся вширь, поджимавших телесами своими соседей, домищ.

Воздух был густ и колок. Поднявшийся с моря туман нависал над городом, обступил его с окраин. Туман, прозрачный вблизи, чувствовался и на улицах: воздух колол кожу морозом, точно наполненный крошечными неразличимыми глазом льдинками. Сгущала туманный воздух тишина, ни один звук ни шепотом, ни вскриком, ни скрипом не перечил безмолвию города. Лишь на берегу, куда недолгой дорогой вышел человек к морю, слышался плискающе-всклокивающий звук воды по тонкой наледи, повисшей на выступающих над водой камнях.

Отступив от воды дальше, берег укрылся полосой песка. Остановившись здесь, человек смотрел некоторое время на белесые морские испарения, которые, неспешно и причудливо клубясь, поднимались над водой. Звуки воды в камнях и движение тумана над водой скоро усадили его на несмерзшийся рассыпчатый песок, прислонив спиной к обтесанному ветрами и дождями валуну, излучавшему ледяной холод.

В холодной гипнотической дреме видел человек летнюю ночь своей юности.
 
Юноша слушал ночь и неспящих с ней. Притихшая темнота внимательно прислушивалась к нежданным звукам: одинокому шороху шин по асфальту; внезапно растревоженному и залившемуся лаем и так же вдруг умолкнувшему псу; вскинувшемуся, будто бы возмущенному тем, что разбудили, шелесту листвы. Ночь делилась и другими редкими, непонятного происхождения звуками, краткими и неясными. Сторонилась ночь только света и голоса железной дороги, звуки которой перекатывались и пульсировали словно в стороне от свершающейся жизни, словно бы и  не принадлежа ей, будучи чем-то чуждым, бутафорским.

Слушая рассказываемую ночью историю, юноша смотрел в темноту неба, на игру электрического света и мрака вокруг, смотрел на то, как лунный свет касался предметов и запускал пальцы в листву деревьев. Он смотрел на это с ожиданием, предвкушением, и душа, глядя на это щенячьим, любящим и доверчивым, взглядом, словно вопрошала: есть ли там — впереди, в жизни, в будущем — что-то для меня…

Человек открыл глаза. Он снова находился в комнате сидящим в кресле. Обстановка была едва различима, комната из последних сил сопротивлялась мраку. Человек поднялся, наощупь: касаясь руками гладкой холодной ткани кресла, стола, с неразличимой на его поверхности книгой, шкафа в углу комнаты — добрался до шершавой ледяной стены, прошел вдоль нее к двери и вышел на улицу.

Туман с воды наступал. Дома вдали скрылись серой занавесью. В вышине туман светился белизной. Вероятно, в небе над ним уже властвовали день, свет и, возможно, солнце.

За порогом дома холод злее накинулся на человека. Уже известной дорогой он направился к морю. Заиндевелые дома хмурились наличниками над окнами, смотрели враждебно, раздраженно. Нигде не щелкнула под натиском мороза ни одна деревянная рейка, ни отозвалась звуком на шаги человека дорога. А человек, даже здесь захваченный привычкой, шел к воде и не замечал, как легкая его одежда и кожа покрывались белым инеем. Как становился он частью тумана, поглощаемый им.

Теперь на побережье был виден лишь самый краешек моря. Белая стена приблизилась и уплотнилась. Море по-прежнему оставалось самым живым существом в округе, продолжая издавать звуки движения воды у берега.

Смотреть в этот раз было совершенно не на что и еще раньше, чем прежде занял человек все то же место у камня.

А во сне снова было лето и теплая ночь. Но теперь она наполнилась танцем. Двигался в своем резвом и гибком танце огонь в мангале. Двигались в танце под электрическим светом люди. Двигались под дыханием воздуха листья деревьев, обступивших лужайку с веселящимися людьми. Листья кроны причудливо узорились, играя со светом и ночной тьмой.

— Кто это? — спросил человек.

— Где, — собеседник посмотрел в том же направлении, что смотрел человек, и сразу понял, о ком был вопрос.

Среди танцующих выделялась молодая женщина. Ее тело было во власти музыки, и ритмы делали с ним, что хотели. Волной движения вплетались в танец прямые длинные волосы. Огонь, испокон веков привыкший завораживать взгляды людей, в эту ночь уступил ей.

—  Это давняя университетская подружка моей жены.

— Как же давняя, если я ее впервые у вас вижу?

— Очень просто. Она из другого города, издалека. Скорее больше мы у нее в гостях бываем, чем она нас навещает.

Волшебство танца увлекло человека, заманив своим теплым, горячащим сердце прикосновением. В этом моменте случился не выбор, не решение, а свершилась неизбежность…

С пробуждение сердце наливалось предчувствием счастья. Человек поднялся с кресла и взглянул в светлое окно. Он видел, что за домами поднимались заснеженные горы. Чуть розовел под солнцем снег среди синевы леса. За склоны еще цеплялись облачка тумана. Молочные, полупрозрачные по контурам и без тени угрозы. В слабом солнечном свете, отдававшем чем-то талым, весенним, человек скоро пришел к воде. В ней отражалось небо, и море добродушно, молодо синело. Человек долго разглядывал уходящие вдаль по изгибу берега горы, сходящие в гладь моря.

Он не собирался более присаживаться у промороженного, пропитанного вековой болью камня. Но восторг утомил ожившее вдруг сердце, и дрема усталости все же взяла верх.

Ночь. За окном купе на совершенно черном фоне проплывали бетонные столбы, заглядывающие в вагоны холодным светом фонарей. Свет, пробежав от перегородки к перегородке, мелькнув по столику, спешил уступить место следующему любопытствующему тусклому взгляду.

Предвкушение, ожидание, нетерпение метались между перегородками купе.

Жажда будущего, наверное, никогда не исчезает в человеке. Порой она притупляется, не колет сердце, как в моменты юношеского вопрошания к судьбе. А былые страстные ожидания вспоминаются с ностальгической улыбкой. Скрытой от посторонних, затаенной в глубинах улыбкой, возникающей лишь в момент, когда нити воспоминаний случайно вытягивают ее на поверхность мыслей.
 
Жизнь в момент начинает идти по стальному пути, движется быстро и стремится двигаться еще быстрее, чаще и чаще отстукивая стыки дней, так что едва успеваешь замечать дни, себя и все, что вокруг.

И вдруг — вагон, ночь и жажда будущего. И дар, живущий в сердце томлением и полетом. Прозрачное, как оконное стекло в купе, будущее, у которого появились лицо, глаза и улыбка. Будущее, обретающее в сумраке вагона нежность голоса в мыслях, ласку дыхания по коже и ощущение прикосновения в руках…

Человек открыл глаза. Белое свечение тканей, свет солнца проскользнувший через едва приоткрытые пластины жалюзи на окне.

В кресле дремала женщина: ладонь подпирала щеку, поддерживая голову; локоть опирался на ручку кресла; темный прямой поток волос скрывал лицо.