Живой дом

Я к своему дому долго не могла привыкнуть. Чужой он был, навязанный. Я его не покупала, не выбирала по сердцу. Он достался мне из-за долга сестры, когда-то давно. Я ей дала взаймы, а она, покупая эту дачу, вписала меня в бумаги — «на всякий случай». А «случай» настал. Она не смогла отдать, и ключи грузно легли в мою ладонь, как чужой камень.

Двенадцать лет. Почти двенадцать лет я жила в его стенах, дыша его настороженностью, но не его воздухом. Он был немым свидетелем моего нетерпения. Я сбегала от него в длительные, многочисленные командировки, дышала полной грудью только в апартаментах и гостиничных номерах. Возвращалась с неохотой. А сын… Сын прикипел к нему сразу. Двести квадратов, кухня двадцать пять, камин, летняя кухня с мангалом, баня под одной крышей, как говорится живи-не хочу... Не долго думая, перевёз сюда мебель.
Перетащил сюда старые отцовские и дедовы журналы, пластинки, инструменты. Какую-то блохастую кошку, начал её лечить, мыть. Потом собаку такую же неприкаянную, построил ей вольер. Друзья ходили толпами. Меня его кипучая бытовуха раздражала. Я не чувствовала здесь себя хозяйкой.

И вот сын уехал. Уехал, когда решил, что больше не может спокойно спать, когда на Донбассе убивают русских. На пороге, уже с рюкзаком  , он обернулся и сказал, глядя мне прямо в глаза: «Мама, дом не бросай. Обещай». Я обещала. Скрипя сердцем.
Но три плодоносящих лозы без сына умерли. Потом погибла груша, та которую не стесняясь просили соседи, плоды которой были слаще сорта конференц и пекхам. Я, конечно, склонна была обвинять на слишком богатый урожай, когда на одной ветке висело по два десятка плодов, но закрадывалась мысль, что дерево скучало по моему сыну, его кипучей деятельности, его рукам, которые гладили её по стволу.

Сначала было тихо и пусто. Невыносимо пусто. Я ходила по комнатам, и скрип половиц звучал как стоны. Но обещание есть обещание. И я, скорее из упрямства, стала делать то, что казалось мне нелепой игрой. Вернувшись с работы, я, переступая порог, говорила в тишину прихожей: «Дом! Милый дом, здравствуй!» Слова висели в воздухе, неестественные и глупые.

Потом Я Нашла на кухне маленькое, с голубым ободком, блюдечко. Наливала в него чистой воды и ставила в угол на столе. «Кеша, — говорила я в пустоту, чувствуя себя полной дурой, — это тебе». Уходя, бросала через плечо: «Кеша, остаешься за главного! Смотри за домом!» и представляла сонного домового, который здесь не жил, а так, иногда забегал.

Шло время. Ритуал стал привычкой. Слова перестали резать слух. Однажды поздним вечером, читая в гостиной, я услышала тот самый скрип половиц. Но это был не унылый стон, а мягкий, убаюкивающий звук, будто дом поворачивался с боку на бок во сне. Я подняла глаза от книги и вдруг почувствовала не пустоту, а наполненность. Тепло от старой печки, уютный полумрак, знакомый запах бани и яблок из подвала — все это обняло меня невидимыми руками.

И я почувствовала отдачу. Тихую, едва уловимую, но неподдельную. Будто дом, все эти годы ждавший не хозяйки, а просто слова, наконец-то вздохнул и ответил. Он принял мою воду, мои глупые слова, мое обещание сыну. И отозвался теплом. Теперь, возвращаясь, я не играю. Я здороваюсь с тем, кто меня ждал. С тем, кто наконец-то стал домом.

А Кеша теперь из дома ни ногой. Или чем там у него вместо ног. Сторожит исправно и вместе с домом ждут меня каждый раз, как только отлучусь. А все вместе мы ждём хозяина.