ВНИМАНИЕ! События и персонажи являются фантазией автора! Все совпадения случайны!
Данное произведение не является пропагандой противоправных действий или иных способов нарушения законов. Не несет цели оскорбить или задеть чьи-либо чувства. В рассказе могут присутствовать сцены курения, а так же употребления алкоголя. Курение и алкоголь вредят Вашему здоровью!
— Так, пиши теперь: два плюс два, ага.
Мишка сидел у меня на коленях и старательно выводил карандашом цифры на листе бумаги. Пару дней назад я притащил из дома Фрица несколько тетрадей и ручек и теперь с радостью учил брата Раи математике. Со дня нашего знакомства прошло уже больше недели и почти все свободное время я проводил у них в гостях. За эти дни я настолько привык к здешнему миру, что уже не чувствовал себя в нем чужеродным объектом.
Выезд за Стену пришлось отложить — достать разрешение оказалось непростой задачкой, и сейчас Фриц (с которым мы искренне сдружились) отдавал все силы на борьбу с бюрократией. Несколько раз меня вызывали в канцелярию, где солдаты один за другим задавали одинаковые вопросы и заставляли подписывать тонны бумажек.
Но сейчас я уже не волновался. Я был с девушкой, в которую влюбился, веселил ее и учил ее брата. И чувствовал себя странным образом хорошо. Воспоминания о доме все еще тревожили меня, однако и в этом мире я за короткий срок обрел что-то дорогое и важное.
— Так, и сколько будет? — я придерживал Мишу одной рукой, а второй помогал ему писать.
— Три?
— Нет. Давай, сложи пальчики. Два и два. Сколько тогда у тебя пальчиков?
Миша сосредоточенно пересчитал сложенные пальцы и ответил:
— Четыре?
— Да! Пиши вот сюда. Ставь знак «равно». Ага. Ну, ты боец! Молодчина, — я потрепал его по волосам, и тот заулыбался.
— Я так редко видела, как Миша улыбается, — из кухни вышла Рая и поставила нам поднос с чаем и чашками. — Может, прерветесь?
— Да, я бы выпил чаю, а ты? — я посмотрел на Мишу.
— Угу… Ваня, а у тебя с собой ничего нет?.. — тихо спросил он, поднимая большие глаза.
— Миш, — осадила его Рая, но я быстро ее перебил.
— Точно! — я встал и принес из куртки плитку шоколада. Я часто приносил им что-то вкусненькое, то печенье, то конфеты, и, хотя Миша быстро распробовал сладости, Рае почему-то это ужасно не нравилось. Она никогда ничего не брала из того, что я приносил из дома Фрица, и относилась к этому с какой-то непонятной мне ненавистью.
— Ура! Можно я всю заберу?
— Ну, конечно, — я отдал плитку Мише и посмотрел на нахмурившуюся Раю. — Если твоя сестра не захочет?
— Не захочет. Ты мне его разбалуешь, — она скрестила руки на груди.
— А мне кажется, тебе просто не нравится Фриц.
— А с какой стати мне он нравиться должен? Он солдат.
— Он мой друг, — я начал защищаться.
— А тебе твой друг не говорил? — слово «друг» Рая выдавила из себя с особым отвращением.
— Не говорил что?
— Что все, что сейчас происходит вокруг — это из-за таких как он? Что до автократора, до солдат этих все нормально было? И когда автократор умер затишье наступило? Да, небогато жили, но зато спокойно. А потом эта световая вспышка, бабах! И все — мы заживо в аду. И дружок твой… — Рая как будто хотела обозвать Фрица каким-то неприличным словом, но быстро подавила это желание. Она произнесла свою фразу так, как будто сняла ее с чужого языка. Мне показалось, что так говорила ее бабушка, ведь сама Рая не застала этой самой «спокойной жизни». Я ощутил болезненный укол ревности к своему другу и тут же поспешил его оправдать:
— Ну, знаешь, Фриц нормальный. У него, вон, и жена, и сын какой. Да и вообще…
— «Вообще». То, что он «вообще» я и без тебя знаю.
— Не ругайтесь… это же всего лишь шоколадка… — робко вмешался Миша, неловко прижимая к себе плитку в серебристой обертке.
— Давай не будем ссориться, — я понял, что надо смягчать нарастающий конфликт. Мне уже пару раз «посчастливилось» видеть характер Раи и доводить ее до белого каления как-то не хотелось.
Она посмотрела сначала на Мишу, потом на меня, и, развернувшись, молча ушла на кухню. Блеск.
— Мы ее расстроили… — мальчик шмыгнул носом.
— Я сейчас с ней поговорю. Не переживай. Девочки часто реагируют остро, — я погладил Мишу по голове и пошел следом за Раей.
Она стояла у раковины и старательно перемывала чистые тарелки.
— Рай. Ну чего ты?
О, нет… я увидел, как по опущенному лицу ее стекают бесшумные слезы.
— Да я же… я же ничего такого… — я осторожно положил руку на ее плечо, и она, дернувшись, вдруг со всего размаху расколотила тарелку о столешницу.
Я рефлекторно отскочил назад, в ужасе уставившись на обагрившуюся ладонь Раи. Несколько крупных капель крови скатились по ее запястью и ударились о белые осколки, разлетевшиеся по всему столу. После оглушительного удара на секунду стало тихо, и все тело Раи вдруг задрожало; она согнулась, и, сквозь усилие разомкнув зажатую челюсть, издала короткий душераздирающий вопль. Этот крик пробрал меня до самых костей. Как мне сейчас себя вести?!
Она со злостью начала собирать осколки, упавшие на пол, а у меня в голове образовалась пустота. Как будто выкинули из реальности.
— Идиотка… — прошипела Рая себе под нос.
Я в каком-то вакууме обернулся на дверь и, как только увидел подглядывающего через щелку Мишу, вдруг добрался до полного осознания всего произошедшего.
— Рай, ты че?.. — я боялся ее трогать, хотя очень хотел взять за руку и оттащить от этих проклятых осколков.
Она сидела на корточках, и сразу, как услышала мой голос, замерла. Ее спина задрожала, и до меня донесся тихий всхлип.
— Рай… — я осторожно приблизился и боязливо, но ласково, положил руку ей на плечо. Это выбило мою подругу окончательно — она зашлась надрывным плачем. Кинув осколки обратно на пол, она встала и вдруг крепко обняла меня. Руками обхватила шею, как будто маленький ребенок, и прижалась щекой к моей груди. Она вся дрожала и так громко плакала, что у меня заныло сердце.
Я трясущимися руками обхватил ее так, как будто хотел спрятать от всего мира, и рефлекторно начал проговаривать успокаивающие слова.
— Все хорошо…
В кухню осторожно зашел Миша и начал убирать осколки.
— Оставь, я сам все уберу, — тихо попросил я, и он виновато отошел в сторону.
Такое с Раей случилось впервые, по крайней мере, в моем присутствии, и я был уверен, что дело вовсе не в шоколадке. И даже не во Фрице. Мне очень хотелось поговорить об этом, но знал, что нельзя. Надо бы вообще отвлечь ее чем-то…
— Пойдем, посидим? Давай.
Я увел Раю в ее комнату и закрыл дверь, чтобы никто не заходил. Миша жил в комнате с бабушкой, а Рая почему-то очень не любила, когда кто-то заходил в ее спальню. Но этот раз стал исключением. Она вообще ничего не сказала. Просто улеглась на свою кровать и, свернувшись калачиком, посмотрела на меня опухшими глазами.
— Ты как? — я сел рядом.
— Извини. Нашло что-то на меня… — дрожащим голосом ответила она.
— Ты устала?
Она зажмурилась, выжимая новые слезы, и кивнула.
— Я не хочу в этом мире жить. Я хочу в твой.
— Не говори так, — я провел рукой по ее волосам.
На несколько минут в комнате воцарилась тишина. Рая смотрела куда-то сквозь, а я был рядом. Смотрел на нее с сожалением и молчал.
— Знаешь… — вдруг начала она, снова начиная плакать, — такие глупости в голове… мне бы так хотелось убежать куда-нибудь, где совсем никого нет… Чтобы можно было выйти на какой-нибудь луг или… в лес… и лечь там на землю. И так лежать на траве… долго-долго. И знать, что, когда ты вернешься домой, там будет тот, кто тебя сильно-сильно любит. Он тебя возьмет за руку, и на душе станет тепло… И там, в этом «где-то», ты такой свободный. Никого над тобой нет, только Бог.
— Рай…
— Я как думаю о том, что всю жизнь жить так, как сейчас… — она всхлипнула.
Я встал и, расправив тканое покрывало, улегся рядом с Раей. Обнял ее крепко, и она снова расплакалась. Но я больше ничего не говорил.
Через час с небольшим она успокоилась и, несмотря на раннее время, сумела уснуть. Хорошо, так лучше для нее… Тогда я медленно, стараясь не скрипеть кроватью и половицами, встал и остановился. На душе было паршиво. Глупо, но после того, что случилось, я начал подозревать, что Рая со мной не до конца честна. Или она уже сходит с ума от жизни в этом аду, или что-то скрывает, или все месте. Обдумывая эту мысль, я очерчивал маленькую комнату взглядом. Ничего особенного, и почему ей не нравится, когда кто-то сюда заходит? Вообще, мне казалось это странным — в таких условиях злиться из-за отсутствия личного пространства как-то глупо. Хотя, это не мое дело, наверное.
Пора идти. Я подошел к двери и уже хотел было выйти в зал, как вдруг заметил на тумбочке у входа белую пачку сигарет с номером выпуска. Не понял… Нахмурившись, я взял ее в руки и открыл. Полупустая. Такие же сигареты курил Фриц; я просил их у него, когда мои, принесенные из прошлого мира, закончились. Но никто в семье Раи не питал страсти к курению, тем более — в Утопии оно запрещено, да и потом, откуда бы она достала солдатский табак?
Я положил пачку на место и, выйдя из комнаты, пошел на кухню собирать осколки разбитой тарелки. Внутри тянуло от неприятного предчувствия.
— Тебе помочь? — раздался голос Миши за моей спиной.
— Да не, не надо, — мрачно ответил я. — Миш, слушай… можно тебя спросить?
— Да?..
— Ты не знаешь, у Раи… есть кто-нибудь? Ну, жених, там?
— Не знаю. Вроде бы, нет. Ей еще рано.
— А ты… не замечал за ней какого-нибудь странного поведения? — я спрашивал осторожно, чтобы не спугнуть Мишу и не показаться слишком подозрительным.
— Она много нервничает. Еще иногда она отводит меня к соседке. Часто по воскресеньям. Я не знаю зачем. Бабушка себя плохо чувствует, у нее болят ноги и спина, поэтому почти не выходит из комнаты и не говорит мне ничего.
Я собрал осколки, завернул в старую газету и выбросил в мусорное ведро. Миша подал мне влажную тряпку, и я, на секунду замешкавшись, вытер подсохшие на столешнице капли крови.
— Я, наверное, пойду. Скажи Рае, что я попозже зайду.
— Угу. Только не в воскресенье.
Я не стал комментировать. Мишка проводил меня до порога, помахал ручкой и закрыл дверь.
Надев противогаз, я вышел на улицу и быстрым шагом направился к дому. Хорошо, идти недалеко.
Дойдя до пешеходного перехода, я остановился в ожидании зеленого света, сунул руки в карманы и засмотрелся на проходящего по той стороне автоматона. «Безупречных» в Утопии было много — в каждом магазине, в каждом трамвае, на каждой улице по три, а то и четыре модели. Никогда не забуду, как один из них остановил меня однажды у подъезда Раи с требованием предоставить документы и пройти проверку светового фона. Разговаривать с ним было невозможно.
Загорелся зеленый. Я перешел на другую сторону улицы, как вдруг позади раздался автомобильный сигнал, который заставил меня рефлекторно остановиться и обернуться, а через секунду рядом остановился черный внедорожник. Сердце ёкнуло, и я уже приготовился доставать документы. Вот никак без приключений. Водительская дверь открылась, и солдат в противогазе немного подался вперед.
— Пригожий денек, а? — прошумел голос в переговорном устройстве.
Я подошел ближе и потянулся к карману.
— Доброе утро, сэр.
— Не узнал? А твою походку ни с чем не спутать, Ван.
Я сначала не уловил смысла его слов, а потом до меня дошло.
— Фриц?
— А ты думал, кто? Принцесса-фея? Залезай, давай.
Спазм нарастающей тревоги как рукой сняло. Я тут же обогнул машину и, забравшись на переднее сиденье, подал руку своему другу. Тот снял кожаную перчатку и крепко ответил на приветствие.
— Ты меня чертовски напугал, я уже за документами начал тянуться, — облегченно выдохнул я.
— Это чтоб ты не расслаблялся. Гулял?
— У Раи был. А ты? Домой ехал?
— Да, тебя забрать.
Я повернул к нему голову.
— Я добился, — Фриц потянулся к своему портфелю и вытащил оттуда черную папку, — поднял всех на уши, но добился. Пришлось в Иммерсивный Индекс отправлять запрос.
— Ты пропуск достал?!
— А ты думал! Со мной лучше не связываться.
— Мы сейчас поедем? — я распереживался.
— Да. Наш пропуск действителен 72 часа с момента получения документа, — Фриц развернул машину и поехал в противоположную от дома сторону, — нервничаешь?
— Немного. Ты говорил, что я там один буду. Не уверен, что готов. Может завтра… или через часик поедем?
— Ну, конечно, только я такой ерундой не занимался. Не забивай себе этим голову. За Стеной не опасно. Я высажу тебя максимально близко от того объекта, где по нашим расчетам должен быть индиго. Буду тебя ждать.
— Угу, понятно.
— И да, Ван. Помнишь бумажку, которую ты подписывал?
— Их было миллион, какую именно?
— О неразглашении. Когда вернемся в Утопию рассказывать о том, что происходит за Стеной строго запрещено. Если пойдут слухи, очаг определят очень быстро, и я тебе уже помочь ничем не смогу.
— Да, я понял, только не понимаю, почему, — я понял, что забыл пристегнуться и перекинул ремень безопасности через плечо.
— Поймешь, когда покинем город.
— Ты там уже бывал?
— Я там родился. После «Зарницы» тоже бывал пару раз.
Всю дорогу до выезда я был в нетерпении и легкой тревоге. Фриц знает, что делает, но неизвестность пугала меня… пугала так же сильно, как возможность встретить синеглазого индиго. Еще неделю назад я желал поскорее начать поиски, но теперь терзался неприятными сомнениями. Мое желание вернуться домой никуда не делось, но после знакомства с Раей появилось «прекрасное» чувство вины. Я все лелеял надежду забрать ее с собой, ведь если мне удалось попасть из своего мира в этот, то наверняка и местные люди могут сделать то же самое.
Вопросов было много.
Фриц разобрался с патрулями на КПП при выезде из города и, вернувшись в машину, проехал через открывшиеся массивные ворота.
— Чего притих? — спросил он, выезжая на пустую мокрую от дождя и снега трассу.
— Да, думаю…
— С девчонкой своей поругался что ли?
— Нет. Просто ее состояние меня беспокоит, — я доверял Фрицу целиком и полностью. — Много нервничает. Сегодня психанула, тарелку разбила, сама порезалась и брата напугала.
— Почему?
— Если б я знал. То смеется, то плачет.
— Женщины. Настоечки успокаивающие ей попить надо.
— Наверное.
Мы снова замолчали. Я долго смотрел в окно и в какой-то момент начал замечать редкие озеленения вдоль дороги… Поначалу это мне показалось естественным, но, когда я вдруг осознал, что в этом месте — растительность вообще не естественна, сердце громко ухнуло в груди. Я припал к стеклу, всматриваясь в буйно цветущие поля, перелески, луга… небо прояснилось, густой смог и тучи остались позади, и теперь во всю светило по-летнему яркое солнце. Это… совершенно невероятно…
— Фриц!
Я повернул к нему голову, желая поделиться всем спектром возникших внутри эмоций, как увидел то, что повергло меня в еще больший шок. Одной рукой мой друг снял фуражку и стащил с себя противогаз.
— А-а, хорошо… — он сделал глубокий вдох и, улыбнувшись, посмотрел на меня, — снимай.
Я дрожащими пальцами снял холодный противогаз и впервые почувствовал запах машины. Бензин и резина. Меня даже немного укачало с непривычки.
Вскоре впереди замаячили руины города, полностью отданные природе. Пронзительные солнечные лучи ложились на кроны раскидистых деревьев, на оплетающие стены лианы, на цветущие кустарники — все жило и как будто даже дышало легче и глубже. Мы проезжали мимо невысоких домов, смотрящих черными разбитыми глазницами окон, мимо оставленных магазинов, вдоль заросших трамвайных путей и все это больше не принадлежало человеку.
Меня колотило от радости и ужаса одновременно. Почему люди вынуждены страдать, умирать от черноты и вечной зимы, когда за Стеной есть жизнь!? Почему Иммерсивный Индекс, солдаты, Безупречные скрывают все это?! Ведь мечта Раи ближе, чем она думает…
— Фриц… — я медленно повернул голову, намереваясь со всей серьезностью озвучить свои вопросы, но он меня быстро осадил.
— Я знаю, что именно ты хочешь спросить. Это неправильные вопросы. Никогда, никому, особенно солдатам, их не задавай.
— Но это безумие. Это нелогично, негуманно, это… это…
— Успокойся, — он строго на меня посмотрел. — Без эмоций.
— Извини. Я просто… просто не понимаю.
— Тебе не нужно понимать.
— Да-да… ты прав, это не мое дело.
«Не наше дело, Ван». В последний раз, когда я не послушался папиного наставления, все закончилось печально. И то, что я сейчас здесь, а не дома, только моя вина. Но я чувствовал, что это неправильно. Рая… да не только она. Сколько людей живут, как слепые котята, следуя правилам жизни, созданной каким-то эфемерным Иммерсивным Индексом! Теперь понятно зачем я подписывал все эти бумаги о неразглашении.
Фриц остановил машину на обочине у дорожного кольца. Я отстегнул ремень, открыл дверь и вылез на улицу. Жарко-то как! Я снял куртку, потянулся и с шумом вобрал в легкие напитанный свежестью и озоном воздух. Никогда бы не подумал, что он может быть таким вкусным! Глаза блаженно закрылись, и лицо само потянулось под лучи летнего солнца. В покинутом городе стояла безветренная тишина, наполненная стрекотанием сверчков и редким шелестом листвы.
— Хорошо, правда?
— Да… — я еще секунду стоял неподвижно, а затем посмотрел на своего друга. — Я эту тишину как будто руками могу потрогать…
— Мы в центральной части города. Вон в той стороне, — Фриц указал вперед, на широкий четырехполосный проспект, пересеченный трамвайными путями, — жил автократор. Ты пойдешь немного правее. Я подготовил тебе карту.
Я взял из его рук лист бумаги с напечатанными координатами и принялся изучать. Да, это тебе не мобильный навигатор…
— То есть, через дворы…
— Да.
— А почему именно туда?
— Потому что нам пока известны только три «объекта» в городе. Два других… достаточно нестабильны и есть определенные риски… Тот «объект», куда пойдешь ты, безопасен. Если мальчика не будет там, пойдем исследовать другие.
— Понял.
— Погоди, — он открыл кобуру с пистолетом и вручил его мне. — Пользоваться умеешь?
— Зачем это?.. — я взял его в руки. Тяжелый… Похож на люгер.
— Для моего спокойствия, — Фриц подробно рассказал мне, как снять его с предохранителя и воспользоваться в случае острой необходимости. — Здесь встречаются своры собак. Не все они агрессивны, но лучше просто не подходи, если увидишь.
— Ага, понял… Надеюсь, он мне не пригодится.
— Ну, готов? Я буду тебя ждать на этом месте.
Я коротко кивнул, спрятал пистолет и, махнув Фрицу рукой, отправился на поиски «объекта». Карта была достаточно понятной, но я никуда не торопился. Вот, правду говорят, что человек ко всему привыкает — за время, проведенное в изоляции, я перестал замечать, как от нехватки кислорода болит голова и путается сознание, а сейчас воздух казался таким вкусным, как никогда! Хотелось надышаться впрок.
Я пробирался через заросшие бурьяном улицы, мимо оставленных домов, ловя совершенно «особенное» чувство. Я уже когда-то это все видел. Знакомые дворы, подъезды, гаражи, разноцветные площадки, на которых когда-то играли дети. Мне даже как будто слышался смех, зацементированный временем в каруселях и горках…
Пройдя по тротуару мимо корпуса пятиэтажки, я повернул за угол и направился через небольшое баскетбольное поле с деревянной стойкой, на которой остался поломанный щит и железное кольцо без сетки, и ручной разметкой на асфальте. Сквозь трещины уже проросли пучки травы, но я сумел прочитать написанную белой краской надпись: «Ты раб беса в черных погонах!». Экзистенциально… а там, где стоял восклицательный знак, через узкий разлом пробивался пушистый одуванчик, желтый-желтый. Жизнь всегда найдет выход… я сразу подумал о Рае, которая, как этот солнечный одуванчик, цветет в бетонной трещине. Наклонившись, я бережно сорвал его и спрятал в широкий карман брюк, с намерением потом подарить своей подруге.
Я прошел через поле и еще минут двадцать двигался по ориентирам. Еще дальше от объекта Фриц остановиться не мог. Вскоре я свернул в очередной двор и увидел перед собой краснокирпичное пятиэтажное здание. Левая часть была совершенно разрушена — выбитые окна заколочены деревянными фанерами и покрыты плотной тканью, сколотые кирпичи свалены в кучу у основания. Перед тремя подъездами среди зеленых деревьев виднелась очередная площадка: качели, горка, сколоченный вручную деревянный домик.
В этом месте было что-то особенное. Разбитые черные глазницы высоких ячеечных окон, краснокирпичные стены, овитые буйством растительности…
Туда мне и предстояло войти. Но я медлил.
В одиночестве этого дома был свой ужас. И своя красота. Я чувствовал жизнь в его стенах, хотя и знал, что я — единственный живой человек на много километров.
Еще несколько минут я смотрел на него, слушая жаркую тишину.
Ну, что. Пора.
Я зашел под козырек и, прежде чем войти внутрь, прочитал на табличке возле двери: «власть Автократора единая и неприкосновенная». Понял.
Шагнув в сырой подъезд и поднявшись по короткой лестнице, я остановился перед длинным темным коридором, заставленным старой мебелью и техникой. Я немного постоял на месте, обдумывая, с чего начать, и направился вперед к большому ячеечному окну в конце жилого пролета. Вздувшийся пол под ногами опасно скрипел, и до тошноты воняло плесенью. Неужели тут когда-то жили люди? Хотя, вспомнив квартиру Раи, понял, что ничего особенно-то и не поменялось.
Многие двери были настежь распахнуты, и пустующие, погребенные под кучами щебня квартиры молчаливо приглашали в гости. Я смотрел на их внутренности — печальное напоминание об ушедшей жизни и людях, когда-то здесь живших.
Вдруг из размышлений меня выбил какой-то дребезжащий шум на верхних этажах. В тишине города-призрака этот звук стал таким громким, что у меня от страха закололо сердце. Я резко отскочил в сторону и рефлекторно повернулся к источнику звука, ударившись бедром о старый холодильник. Изнутри вырывалось визгливое матерное ругательство, когда на лестнице мелькнуло нечто, отдаленно похожее на человека. Державшееся за перила, сгорбленное нечто — оно исчезло из поля моего зрения так быстро, что я не сообразил вообще, что только что увидел. Да ну его!
Подстегиваемый паникой и колотящим в грудь ужасом, я выскочил на улицу и отбежал от подъезда на несколько метров. В голове один мат сменял другой, как будто это могло мне как-то помочь. Это что было?! Я был уверен, что видел человека… что-то на него похожее.
Сердце больно билось о ребра, пытаясь успокоиться. Я всматривался в разбитые окна дома, судорожно ища взглядом странное существо, но все было тихо. Никого. Ни единого звука.
Мне же не могло это привидеться?.. Я не хочу туда возвращаться… Фриц сказал, там безопасно, какого лешего?!
А может, это был мой индиго?..
— Все нормально?
Прозвучавший за спиной детский голос, добил меня. Вздрогнув, вместо крика я слишком резко вдохнул и чуть не подавился собственной слюной. Развернувшись, я отпрянул назад и посмотрел на стоящего передо мной уже знакомого мальчика-индиго, и тогда меня накрыла волна крупной дрожи. Сложно описать словами то облегчение, которое я испытал! Он смотрел на меня своими космическими глазами без вины, но со странным сожалением.
— Господи, как я рад…
— Я не хотел пугать. Я чувствовал, что ты меня ищешь.
— Да, да, Господи, как хорошо, что я тебя нашел. Вернее, что ты меня нашел.
— Я должен извиниться, да?
— Нет… просто… просто ты же можешь мне помочь? Я попал сюда из-за тебя? — успокаиваясь, я перешел сразу к делу.
— Я не знаю, как это случилось. Мне очень стыдно, но я не знаю, как это произошло.
Мальчик прошел мимо меня и сел на ступеньку под козырьком подъезда.
— Что значит, ты не знаешь?.. а ты… ты сможешь меня вернуть домой?
Он отрицательно покачал головой, и в тот момент во мне что-то сломалось. Как будто весь мир в одну секунду обрушился в бездну.
— Если бы я знал «как», я бы даже не сомневался в том, чтобы тебе помочь, честно-честно. Ты хотел меня защитить от Циммерманна, и из-за меня все это с тобой происходит. Но я не знаю, — он обхватил ободранные коленки руками и с печальным спокойствием поднял на меня не по годам взрослые глаза.
Я несколько секунд стоял в каком-то ступоре, переваривая в голове слова приговора, а затем подошел к мальчику и сел рядом.
— Мне жаль. Я правда хотел бы помочь. Но я всего лишь ребенок.
— Особенный ребенок.
— Ничего особенного во мне нет. И вообще во всех нас… мы просто дети. У которых, на наше несчастье, после рождения не закрылся третий глаз. Кто-то говорит так. Кто-то считает, что мы — сверхразум. И опасны для системы «Иммерсивного Индекса». Но мы такие же, как и вы, — мальчик посмотрел на меня пугающе невинным взглядом, — просто вы боитесь нас услышать, боитесь, что мы разрушим иллюзию, но вы не понимаете, что вся Вселенная и есть иллюзия. Система считает нас угрозой, но никто не видит очевидного: самая большая угроза для Системы — это сама Система. Все, что происходит — это игра, Ван. Услышь, что я говорю. Игра. Всего лишь один из пластов реальности. Эти пласты не объять ничем ограниченным, ни языком, ни искусством, ни Системой. И ты в игре, Ван. То, что ты попал сюда говорит о том, что ты такой же, как и я. Как и другие индиго.
Я потрясенно смотрел на пятилетнего мальчика, который с таким проникновением говорил совершенно мистические истины, и волей-неволей хотел им верить. Как будто он совершенно точно знал о чем, говорит.
— Но я не индиго…
— Нет. Но ты похож на нас. Иначе бы ты здесь не оказался, а ушел в ноосферу. Ждать следующего перерождения.
— Что это за место?.. параллельный мир? — я смутно понимал смысл его слов, но почему-то хотел знать больше.
— Нет. Параллельный мир — это тот мир, который не соприкасался бы с твоей реальностью. На то он параллельный, что идет рядом. А это — пласт реальности. Слой. Как хочешь. Таких слоев много, и они все очень-очень разные. Они тоже умеют играть, поэтому иногда переплетаются друг с другом, смешиваются, как краски в палитре. Но люди так глубоко спрятались в свои раковины, что совсем не видят этого. Они умели видеть. Но потом разучились. Их оторвали от мира. Создали Систему. Но иногда… мы можем услышать отголоски — чувство уже виденного. Бывает, идешь куда-то, а потом понимаешь, что где-то ты уже это видел или проживал, но знаешь, что такого с тобой точно никогда не случалось.
— Дежавю.
— Наверное.
— Звучит очень сложно…
— Я же говорил, что нельзя безграничное описать граничным.
— Неужели ты совсем не можешь мне помочь? Хоть какие-нибудь зацепки…
«Это мы уже сами выясним».
Угрожающий мужской голос вмешался в наш разговор так неожиданно, что я не сразу услышал в нем опасность. Я поднял глаза на троих солдат, остановившихся перед нами, и мигом понял — ничего хорошего от них ждать не стоит. Мальчик-индиго засуетился и, когда я поднялся на ноги, сразу же спрятался за меня.
— Ну, все, набегались, — слева от нас встали еще двое, а со стороны въезда во двор — черная машина, из которой вышли трое. И среди этих троих был Фриц…
— Отошел от него, — велел мне лающий голос, подтверждённый жестом автомата.
— Что происходит?! — я завел руки за спину и обхватил ими плечи дрожащего мальчика, как будто хотел убедить в том, что не дам его в обиду. — Фриц?!
— Ван, отойди в сторону, пожалуйста. Ты свою работу сделал, мы будем делать свою, — поднимая автомат, спокойно проговорил Фриц с ужасающей решительностью глядя мне в глаза.
— Нет!
Я спиной чувствовал страх моего маленького индиго, и все как будто повторялось… только теперь вместо одного Циммерманна передо мной выстроился отряд вооруженных псов.
Псы.
Это слово родилось во мне, как вспышка.
— Ван. Лучше отойди.
— Тебе надо отойти… — вдруг проговорил мальчик, маленькими ручками, сжимая мою кофту. — Они тебя убьют, если ты не послушаешься…
Я, боясь отрывать взгляд от окруживших нас врагов, посмотрел сначала в синие глаза индиго, а затем на Фрица. Он все это спланировал заранее… может, он не так долго выбивал пропуск на выезд из города, как готовил своих солдат к предстоящей операции. Собрать отряд, внушить мне важность, отправить, как приманку и захлопнуть ловушку в нужный момент… все для того, чтобы поймать маленького «вредителя» системы.
Как же я беспомощен…
— Он ни в чем не виноват…
— Ван. Я не хочу стрелять, — Фриц смотрел на меня, не мигая, — пожалуйста, не лишай меня выбора.
— Отойди, Ван, — индиго отпустил мою кофту и сам сделал маленький шаг в сторону.
Мое сердце защемило. От собственной ничтожности, от несправедливости… Еще никогда мне не было так трудно отрывать от земли ноги. Я отходил так, как будто конечности залили сталью.
Оставшись без моей защиты, мальчик попытался убежать, но черное кольцо сомкнулось, и его быстро поймали. У него не было ни единого шанса убежать… Я смотрел на то, как солдаты связывают его и заталкивают в машину, и ненавидел себя за то, что ничего не делаю. Убеждаю себя в том, что не могу ничего сделать.
— Хорошая работа, — похвалил Фриц какого-то солдата, а я не мог оторваться от белого лица индиго, смотрящего на меня через окно машины. Это все неправильно!
Когда автомобиль отъехал, и мы с Фрицем остались вдвоем, я повернулся и впервые за все время захотел врезать ему по морде. Двинуть от души, со всей силы. Но вместо этого жалко процедил:
— Ты все это заранее придумал?
— Я выполняю свою работу.
— Мог бы меня предупредить, что собираешься поступить как муд*к.
— Не расходись, — Фриц нахмурился. — Если мальчик читает мысли, то он никогда бы не появился, расскажи я тебе о своих планах.
— Ты вообще не должен был этого делать!
— Давай-ка ты не будешь говорить о том, что я должен, а что нет, — Фриц сделал наступательный шаг вперед, и я рефлекторно отпрянул назад. — Не забывай, что я пытаюсь помочь тебе. Но если ты еще раз попытаешься влезть не в свое дело, я тебя убью.
Его угрожающий тон быстро потушил во мне всю спесь, и я еще несколько секунд с тупой растерянностью смотрел на него, глотая всю злость и непонимание. Он прав… Он взял меня под свою защиту, если бы не он — я скорее всего вообще был бы мертв.
Я сделал еще один шаг назад и опустил растерянный взгляд.
— Прости… Я правда ничего не понимаю…
Выражение лица Фрица смягчилось, и на мои волосы опустилась рука в кожаной перчатке. Он по-отцовски потрепал меня по голове, и я по внутреннему побуждению, подавшись вперед, уткнулся лбом в его черное пальто. Как будто он из моего друга резко превратился в папу. Такого мудрого взрослого… хотя с моим отцом они и так примерно одного возраста.
— Все нормально будет, — его ладонь закрыла мое ухо, чуть прижала к себе, и внутри загудела пустота. — Никто ему там больно делать не будет.
— Чувствую себя гнидой… — мой голос потерялся в пропитанном табаком воротнике.
— Ну, перестань. Все случилось не так, как ты планировал, но мы только начали.
И тут меня накрыло. Все, что бушевало внутри все эти дни освободилось неконтролируемым потоком слез. Они полились сами по себе, и остановить это уже было нельзя. Я из последних сил пытался спрятать их, отвернуться, только чтобы Фриц не почувствовал, но, кажется, моим содрогания были такими сильными, что не заметить это было сложно.
— Ван, ты что, с ума сошел? — он второй рукой похлопал меня по спине, — мужчины не плачут, ты чего это тут сырость развел?
— Я не плачу. — Буркнул я, делая глубокий вдох.
— Кажется, кому-то нужно хорошенько отдохнуть, — Фриц взял меня за плечо и, немного отойдя назад, посмотрел в красные глаза. — Да?
Я тут же взялся утирать лицо ладонью.
— Ничего, бывает, перенервничал, — он заверил меня мягкой улыбкой.
— Что они с ним будут делать? — мой голос все еще мне не принадлежал, но я изо всех сил старался успокоиться.
— Изучат его способности, определят уровень опасности. И когда информации будет достаточно, попробуют найти способ отправить тебя обратно домой, — спокойно ответил Фриц, а я подумал: как странно, что все эти люди с автоматами хотят мне помочь. Столько усилий ради какого-то парня, непонятно откуда свалившегося в их идеальную систему, да и вообще — неужели кто-то еще знает о том, что я не местный?
Бескорыстием здесь и не пахнет. Им нужно было поймать индиго — и они его поймали. Может быть, Фриц и на моей стороне, но все остальные — точно нет.
— Я уже не уверен, что вернусь домой, — заключил я, поднимая на него красные от слез глаза.
— Не падай духом, этого мне еще не хватало. Человек слишком живучее существо. Пойдем, пора ехать.
Я ничего не ответил и, развернувшись, побрел к машине. «Живучее существо»… да уж, точно. Последние несколько дней я успокаивал себя тем, что в крайнем случае останусь жить здесь с Раей, в системе, но сейчас эта мысль вызывала отвращение и страх.
— Что тебе рассказал индиго? — спросил Фриц, когда мы сели в машину.
— Много чего. Непонятного, — я вытянул ремень безопасности и пристегнулся. — Говорил, что они не опасны, что для системы опасна сама система. Рассказывал про слои реальности. Чушь, в общем.
Фриц промолчал, и до самого города мы больше не разговаривали. Я думал о своем, он, очевидно, о своем. Возвращаться совсем не хотелось. Как вообще можно спокойно находиться в этом ужасном месте, зная, что где-то за его пределами есть жизнь, я не понимал. Но лишних вопросов мне задавать было нельзя. И говорить обо всем, что происходит за стеной, тоже.
Мы приехали домой только к вечеру. Я всеми силами пытался поднять себе настроение, думать о хорошем, но когда мы зашли в подъезд и начали подниматься по лестнице, я неожиданно для себя остановился и задал вопрос:
— Почему местные обыватели так ненавидят Систему и солдат?
Фриц, который шел впереди меня, тоже остановился и оглянулся.
— Чего?
Он услышал. Свой вопрос он задал, потому что не ожидал от меня такой провокации.
— Я спросил: почему обыватели ненавидят Систему и солдат?
Я прямо смотрел на повернувшегося ко мне друга с нижней ступеньки и понимал, что спрашивать подобное, наверное, не было необходимости, еще и в таком тоне, но внутри что-то кипело. Решимость и обида. На что-то. Или на кого-то. Я сам не понимал.
— Ван, — кажется, Фриц хотел на меня наехать, но что-то его остановило, и он сдержанно проговорил: — ты устал, и тебя переполняют эмоции. Я даже могу понять, какие именно. Но вопросы, которые иногда появляются в твоей голове, неправильные. Озвучивать их не нужно. Особенно за пределами моей квартиры. Пока ты находишься в Системе, пожалуйста, провоцировать мою профессиональную необходимость не нужно, — он спустился ко мне и положил руку на плечо, — я могу тебя понять. Твои страхи, сомнения. Возможно, в том мире, откуда ты пришел, все по-другому. Но ты не в своем мире. По крайней мере сейчас. И я диктую тебе закон. Не нарушай его.
— Я не нарушаю закон. Я лишь хочу знать, почему…
— Ван. Мы закрыли эту тему.
Окей. Я больше не стал спорить.
Ночью уснуть у меня не получилось, проворочался до самого утра. Все думал и думал, а как только за окном начало светать, собрался и ушел к Рае. Перед выходом мы пересеклись с Фрицем, который, собираясь на работу, пообещал мне разобраться с мальчиком-индиго в кратчайшие сроки и как можно скорее отправить меня обратно домой. Я, конечно, поблагодарил его, но, после вчерашнего внутри крепко засела мрачная безысходность, депрессивное, серое сомнение в том, что мой кошмар вообще когда-нибудь закончится. Все это не имеет смысла. Все эти поиски, попытки. Как долго солдаты будут исследовать этого индиго? Месяц? Два? Год? Сколько мне еще быть в этом ужасном мире? И как скоро вирус Иммерсивного Индекса задавит мой иммунитет? Когда я стану таким же, как и выживающие здесь люди?
Я двигался медленно, как будто ноги с каждым шагом вязли в смоле. Дорога до дома Раи за несколько дней стала мне такой же безопасной и привычной, какой была дорога до школы. Бетонные стены, двухполосное движение, светофор, серые дома, фонарные столбы, знаки, арка, пустующие дворы, грязно-зеленые козырьки… Как же быстро человек способен приспособиться к новым условиям. Приближаясь к подъезду Раи, я подумал: а все это уже происходит. Выхода нет. Над заснеженной землей редеет тьма, небо черное, люди давно мертвы и их жизнь — это остаточный механизм, никто не знает, когда он прекратит работу. А мира за стеной и правда нет. Для людей. Он принадлежит природе, и мечтать о нем бессмысленно. Иммерсивным Индексом чипировали и сердца, и головы — даже если кто-то и узнает о том, что есть что-то лучше жизни от карточки до карточки, то все равно не поверит.
Сопротивление бесполезно.
Я остановился.
Желание что-либо делать, чтобы убраться из этого мира пропало окончательно. Так и выглядит смирение? Нет, наверное, я просто трус и слабак.
Меня удивило то, с какой легкостью я признался себе в этом. Да, удобная позиция, оправдание собственного бездействия.
Я зашел в подъезд и, задумчиво поздоровавшись с вахтершей, двинулся на шестой этаж. В кармане куртки был спрятан маленький подарок, который я планировал вручить сразу, как только откроется дверь.
Рая все-таки грела мою душу. Мой последний огонек надежды…
Поднявшись, я приблизился к знакомой двери и уже потянулся к звонку, как вдруг меня окликнул женский голос: «Ваня» — и я обернулся. Позади стояла пожилая соседка из квартиры напротив, тетя Нина. Я виделся с ней пару раз, когда гостил у Раи.
— Доброе утро, теть Нин.
— Ванечка, иди сюда, — она обеспокоенно просеменила ко мне и, взяв за руку, быстро увела к себе в квартиру.
— Теть Нин, вы чего?
Она закрыла входную дверь и проговорила:
— Ты у меня пока посиди, сынок. Я тебе чаю сделаю, Миша вот у меня, надо посидеть с ним. А то я ничего не успеваю с ним…
Ее нетвердые слова, подкрепленные странной тревожной суетой, прозвучали неубедительно — Миша был ребенком спокойным. Мог и один посидеть. А вот тетя Нина как будто не хотела меня пускать к Рае.
— Да случилось-то чего? Я вообще к Рае пришел…
— А Раи дома нет, — она начала быстро снимать с меня куртку и приговаривать, — давай, разувайся, умывайся, я сейчас приготовлю чего-нибудь, Мишенька там вот, в комнате…
— Теть Нин, — я решительно взял ее за плечи и, отойдя на шаг назад, со всей серьезностью посмотрел в мутные глубоко посаженные глаза, — что происходит? Вы чего так суетитесь? Сегодня выходной, как Рая не дома?
Тетя Нина была невысокого роста, и сейчас, со страхом смотря на меня, выглядела пугающе жалостно. Я не мог понять по ее сочувственному взгляду, что именно происходит, но точно знал, что она чего-то боится. И этот ее страх медленно перебирался на мою кожу. Чем дольше она молчала, тем холоднее мне становилось.
Мои пальцы медленно разжались, и я снова заговорил, но на этот раз намного тише:
— Тетя Нина, пожалуйста.
— Рая… занята сейчас. Ее не надо отвлекать. Посиди с Мишей, ну чего тебе стоит?
Я колебался несколько секунд, но все-таки сдался. Разулся, поставил ботинки в угол, вымыл руки в ванной и зашел на маленькую кухню.
— Заходи, заходи, Ванечка, — соседка стояла у запятнанной жиром старой плиты и что-то готовила, — я сейчас вам покушать приготовлю…
— Да не надо. Вы хоть на меня свои продукты не тратьте, — я сел на деревянный стул возле стола, и из вежливости спросил, — вы как поживаете?
— Да, потихонечку. Грустно вечерами, кончено, как деда не стало, так совсем тоска… а днем «ничего». Делами занимаешься, дак оно и спокойно.
Я угрюмо вздохнул, глядя на ее уставшую сгорбленную спину.
— Помочь вам?
— Ой, не надо. Я тут сейчас быстренько все организую…
Отвечать я не стал. Тетя Нина всегда была одержима заботой о других, всегда хотела все сделать сама, чтобы только не напрягать никого. И улыбалась часто, но за этой улыбкой плотной пеленой стоял беспросветный мрак, тоска, усталость.
Я хотел отвлечься от навязчивых мыслей и тревоги, но не мог. В голову лезли дурацкие подозрения, а от усталости и бессонной ночи все вокруг вызывало раздражение. Звон посуды, шипение еды на сковороде, скрежет, суета тети Нины, тихие причитания, скрип половиц под ногами — буквально все накаляло мои нервы, и тогда я решил, что лучше уйти к Мише. Предупредив о своем намерении, я вышел из кухни и заглянул в большую комнату.
Мишка сидел на старом ковре возле дивана, укутавшись в огромный черный свитер, и что-то рисовал цветными карандашами, которые я ему подарил. На желтом листе бумаги под маленькой рукой появлялись странные яркие фигуры, линии, точки — такие необычные и красивые. Я стоял в дверном проеме, тихо наблюдая за творческим процессом, и боялся заговорить. Я как будто смотрел на себя маленького, играющего в большой комнате дедовской квартиры… Мама с папой отвозили меня к нему на новогодние каникулы каждый год. Странно сейчас думать, но ведь это было лучшее время в моей жизни…
Интересные он все-таки картинки рисует… Я наклонил голову, пытаясь повнимательнее рассмотреть его каракули, но быстро оставил эту затею и спросил напрямую:
— Миша, а чего ты там рисуешь? — я тихонько прошел в комнату и присел на корточки перед листом бумаги.
— Сон.
— В смысле?
— Мне такие сны снятся. Яркие. Фигуры всякие, звезды, они еще поют, но я не знаю, как звук нарисовать. Вот тут волны, — он ткнул пальцем в волнообразную линию по центру, — это как бы… высота и…
Меня вдруг пробил удар холодной дрожи. Руки сами схватили листок и, лихорадочно скомкав его, затолкали в карман штанины. Меня охватил такой болезненный ужас, что я не смог бы сделать ничего лучше этого; что-то щелкнуло внутри — не от картинки, не от цветных фигур и линий, а от рассказа о снах, от собственной мысли… Миша ошарашенно поднял на меня заблестевшие глаза — и я хотел поговорить с ним спокойно! но вместо этого вскочил на ноги и неестественно громким басом выдал:
— Никогда больше это не рисуй! И сны твои бред полнейший, понял?! Чтоб я не видел и не слышал больше!
Мой крик ударил по Мише кувалдой. Нижняя губа его задрожала, предвещая неминуемые слезы, а я тут же понял, что натворил.
— Ладно-ладно, Миш, я… — я рефлекторно потянулся к нему, чтобы обнять и попытаться предотвратить детскую истерику, но было уже поздно. Он вскочил и, со всей силы, какая только была в его детских ручках, толкнул меня. Схватить и остановить его я не успел — Миша вылетел из комнаты, и мне ничего другого не осталось, кроме как побежать следом. На шум среагировала тетя Нина и выглянула из кухни в тот самый момент, когда Миша вывалился из прихожей на лестничную клетку.
Он бежал к сестре. Это было ясно.
Я, чуть не запнувшись о ботинки, удержал махнувшую полукругом входную дверь, и хотел уже босиком выскочить в подъезд, но вдруг застыл на пороге. Застыл, когда Миша сослепу влетел в выходящего из квартиры Раи солдата.
В этот момент остановилось время. И мое сердце, кажется, тоже.
Это был Лука Лукьянович. В форме, в фуражке, с автоматом. Как полагается… А за его спиной, на пороге своей квартиры, стояла немного растрепанная Рая и куталась в накинутую на плечи куртку.
Лука Лукьянович рукой в перчатке удержал Мишу за плечо, чтобы тот не упал, и равнодушными глазами посмотрел сначала в его заплаканное лицо, а затем на меня.
У меня душа в пятки ушла. Пропал голос. Кровь застучала в висках.
— Вы чего тут устроили? — сухо спросил Лука Лукьянович.
— П-простите… — проблеял Миша, с ужасом глядя на него снизу вверх.
— Ты его обидел? — он продолжал буравить меня взглядом. Мутно-зеленые глаза блестели из-под черного козырька фуражки.
— Нет… — я сглотнул.
— Что он сделал? — обратился Лука Лукьянович к Мише, а у меня все нутро ходуном ходило. Только бы не наябедничал! Только бы не заикнулся про рисунок…
— Рисунок испортил…
О, нет… Я украдкой посмотрел на белое от ужаса лицо Раи, и стало еще хуже.
Лука Лукьянович потребовал принести этот проклятый рисунок, и мне пришлось подчиниться. Дрожащими пальцами вытащив смятый клочок бумаги из кармана, я вложил его в кожаную перчатку и уже приготовился к самому худшему. Нужно было его порвать так, чтобы кусочка с кусочком сложить было невозможно…
Развернув листок, он спросил:
— Что это?
— Это мы цвета учили! — выпалил я вперед Миши, надеясь, что тот поймет и просто согласится со мной.
Повисло напряженное молчание. Лука Лукьянович несколько секунд сосредоточенно рассматривал рисунок, затем отпустил плечо Миши и, слегка оттолкнув его, подошел ко мне. Я мужественно держался, не отводя взгляда.
— Это не ты, случайно, друг Фрица?
— Я. Вы меня не запомнили?
— Через меня ежедневно проходит с полсотни таких, как ты. Но физиономия у тебя запоминающаяся, — он вернул мне рисунок, — чую, Ван Родионович Кит, что ты мне лжешь. Не думай, что Фриц тебя спасет от любой неприятности. Если нарушишь закон, он тебя лично к стене приставит.
— Я не нарушаю закон, Лука Лукьянович. И не собираюсь, — я отвечал медленно, чувствуя, как страх постепенно отступает. — Я не лгу. И мне кажется, Фрицу не очень бы понравилось, что вы решаете за него.
Он сделал еще шаг и остановился почти вплотную, так, что мне пришлось отклониться назад.
— Лука Лукьянович, — вдруг подала голос Рая, взяв на руки Мишу. — Не надо, пожалуйста… он совсем дурак…
Я дурак?!
Откликнувшись, Лука Лукьянович распрямился и, сухо усмехнувшись, медленно отошел от меня на шаг назад.
— Учти, Кит. Быть «на карандаше» у Системы очень неприятно. Продолжишь открывать рот, попадешь в черные списки. И никакой Фриц тебя защищать не будет.
Я хотел ответить ему, но прикусил язык. Лука Лукьянович поправил ремень автомата на плече и, посмотрев на Раю, молча ушел.
На лестничной клетке повисло напряженное молчание. Я стоял на железном пороге квартиры тети Нины, Рая — напротив меня, на пороге своей квартиры, и оба мы смотрели друг на друга. Когда градус напряжения прошедшей ситуации начал понижаться, в моей голове вспыхнул болезненный вопрос: что Лука Лукьянович делал в квартире Раи?
Построить логическую цепочку оказалось несложно… и ответ пришел ко мне довольно быстро, но я решительно отказывался в него верить.
— Дети… — тихо заговорила тетя Нина за моей спиной.
— Извините, — я быстро напялил ботинки и, сняв с вешалки куртку, подошел к Рае, которая держала на руках Мишу.
Лицо ее было уставшее и бледное. Бледнее, чем обычно. И смотрела она на меня так… пугающе странно. Жалобно, с осуждением.
— Я все тебе объясню.
— Я надеялась, что ты сегодня не придешь, — она отвела глаза в сторону и, поставив брата на пол, холодно попросила его уйти в комнату к бабушке. — Теть Нин, спасибо, что присмотрели за ним, и извините, что так получилось.
Не дождавшись ответа, она ушла, и я, тоже коротко извинившись, быстро пошел за ней. Мои мысли были заняты предстоящим разговором. Догадки терзали так сильно, что я хотел начать допытывать ее прямо в коридоре.
Рая, устало кутаясь в куртку, зашла в кухню и медленно закрыла дверь следом за мной. Она, как будто на автомате, подошла к плите и, даже не глянув в мою сторону, негромко спросила:
— Чай будешь?
— Чай? — Я со злобой посмотрел на обессиленную спину, пытаясь сохранять остатки самообладания. — А этот? Тоже чаи здесь распивал?
На секунду посуда под ее руками перестала греметь и на кухне повисла тишина. В этот момент из зала долетел скрежет радио: «внимание! Районы по второму кругу закрываются до следующего объявления».
Раздался тихий вздох.
Бряцанье посуды возобновилось, но ответа я так и не получил.
Я почувствовал себя идиотом.
А вдруг я все не так понял? Вдруг он заходил по делу? А если нет?!
А если она с ним все-таки…
— Наверняка по большой любви… — язвительная мысль сама сорвалась с губ, и я испугался, что Рая услышала.
Она обернулась.
— Что?
Сначала я хотел оправдаться, но ревность подстегнула продолжить:
— Ты с ним по любви? — мой голос прозвучал громко, расставляя каждое слово.
В ее остекленевших глазах застыл вопрос. Она молчала. Смотрела на меня и просто молчала!
— М-м. Понятно, — уголок губ дрогнул в натянутой полуулыбке. — Благотворительность? Или он щедрый?
В тот момент челюсть ее напряглась, и широко распахнутые глаза налились слезами. Я был настолько поглощен ревностью, что даже не подумал о том, какую боль причинил ей своими словами… Ее крепко сомкнутые губы едва заметно дрожали, тело замерло, и каждая мышца как будто пыталась удержать эти слезы. Рая смотрела на меня несколько секунд, не моргая; бледное измученное лицо налилось красным, и как только выпала первая градина, она опустила голову и отвернулась.
Мое сердце ухнуло, и я, прокрутив в голове свое поведение, пришел в ужас… я никогда себя так не вел!
— Рай… Ну, почему ты молчишь? — я быстро сменил тон. Мне было так больно смотреть на нее, но я не мог оставить этот разговор.
— А что мне сказать?.. — ее дрожащий голос потерялся в неожиданном свисте треклятого чайника. Она вытащила руку из-под куртки и, выключив конфорку, потянулась за чашками. — Нет, не по большой. Нет, не по любви. Щедрый? Ну, если два купона — это щедрость…
— Тогда зачем?! — я подался к ней и импульсивно схватил за запястье.
Она застыла. В глазах все еще дрожали слезы, но тот порыв, с каким она в следующую секунду вырвала свою руку, дезориентировал меня.
— Зачем? — она медленно поставила чашку на стол, повернулась ко мне лицом и еще некоторое время сверлила взглядом. — А ты посмотри вокруг. Выгляни из-под крылышка своего ненаглядного Фрица и посмотри, что происходит.
Ее лицо внезапно исказилось от досады и злобы. Я не успел опомниться, как она продолжила с еще большим напором:
— Как хорошо рассуждать, когда нужды не знаешь. Выставляешь себя моралистом!.. ни черта ты не понимаешь. В твоем мире шоколадка — это просто шоколадка. Тебе доступно получать и ничего не отдавать. Как удобно, когда под боком есть такой альтруистичный и надежный друг, как Фриц. Достаточно просто пожаловаться — и Система тут же подстраивается под твои нужды. Прямо-таки Утопия! Только, знаешь, Утопия, в которой живу я, малость отличается от той, в которую попал ты.
— Рай…
— Думаешь, я бы стала спать с солдатом, если бы два купона ничего не стоили? Болван! Знаешь, чего стоят эти два купона?! Хотя, откуда тебе знать. Да и надо ли? Сытый голодного не поймет, так, кажется, говорят?
Ее монолог неожиданно прервался, и повисло гнетущее молчание. От стыда мне хотелось провалиться сквозь землю — лицо полыхало.
Я хотел помочь, а сделал только хуже, и в попытке загладить свою вину, не раздумывая, выпалил:
— Я тебе обещаю… я тебя отсюда увезу.
— Давай чай пить, — спустя секунду молчания, разочарованно вздохнула она.
— Ты не понимаешь. Я видел мир за стеной, — у меня не возникло даже тени сомнения в том, чтобы не рассказывать ей. Рука потянулась к карману и вытащила припрятанный подарок. Как будто для этого сейчас самое время…
Она с молчаливым недоумением посмотрела на желтый одуванчик, а я расплылся в мягкой улыбке и бережно передал его ей.
— Он рос один в асфальтной трещине, и я, когда его увидел, подумал о тебе…
— Что это?
— Ну… это цветок. За стеной таких много… А еще там… не нужны противогазы. И солнце такое яркое… а! И сейчас лето, представляешь? Жара, птицы поют, цикады стрекочут — красота!
Она посмотрела на меня с недоверием.
— Ты можешь мне не верить, но, когда мы уедем туда, ты все увидишь своими глазами.
— Ван, ты серьезно сейчас?..
— Абсолютно! Нужно только как-то…
— Ван, — она опустила руку с цветком, и я тут же умолк. Ее еще влажные от слез глаза смотрели на меня с огорчением и грустью. — Как у тебя просто все. Ты мне столько гадостей наговорил, а сейчас… одуванчик красивый, конечно, но он в этом разговоре лишний.
Я стушевался.
— Прости меня… — я опустил голову и отвел взгляд сторону.
Рая разлила кипяток по чашкам и поставила их на кухонный стол.
— Я знаю, как это все выглядит с твоей стороны… — она сильнее закуталась в куртку и села на стул.
— Ты права… я совсем ничего не понимаю… — я продолжил неловко стоять немного поодаль и с сожалением смотреть на нее, не понимая, как вообще мог устроить такую сцену… Измученное белое лицо, на котором, как угли, тлели красные глаза; взъерошенные волосы, обессиленная поза… — все это от большой любви, ты думаешь? — вспыхнул в моей голове провокационный вопрос. Какой же я придурок.
— Это началось не так давно. Полгода, может, год… — не глядя в мою сторону, начала Рая. — Я сама это выбрала. Когда Миша заболел. Я трижды отправляла в Иммерсивный Индекс запрос помочь с лекарствами. Не уверена, что хотя бы одно мое прошение дошло до этого эфемерного существа. Лука Лукьянович… он… — ее голос дрогнул, — он помог. И сейчас помогает… Было время, когда Миша плакал по ночам от голода. Сейчас все не так… Но я хочу это прекратить, правда. Правда, очень хочу.
— Почему не прекращаешь?.. — тихо спросил я, боясь снова сорваться.
— Каждый раз перед его приходом я проговариваю те слова, которые должна сказать. Но когда открывается дверь, и он… заходит в квартиру, у меня ком встает в горле. Он в два раза больше меня, я боюсь! Его реакция на мое желание все прекратить непредсказуема. Поэтому все происходит по инерции… вот и все. Я просто не могу это закончить…
Несколько секунд я молчал, а затем осторожно приблизился к Рае и, опустившись перед ней на колени, робко взял за руки. Она несильно сжала холодные пальцы и посмотрела в мои сосредоточенные глаза.
— Я могу помочь тебе?
Она отрицательно покачала головой.
— Я справлюсь. Как всегда…
— Просто… — я покраснел. Нужно было собраться и мужественно сделать первое в своей жизни признание. — Просто… ты мне нравишься, — в порыве жуткой неловкости я сразу же затараторил, — меня такая ревность охватила, и мне так обидно стало за тебя и за себя, и вообще…
— Ван. — Вдруг испуганно прервала меня Рая. — Не надо. Ты хороший. Тебе эти проблемы совсем не нужны.
— Давай я… — я сохранял внешнее спокойствие и уверенное вовлечение в разговор, но внутри все содрогалось, — давай я… хочешь я с Лукой Лукьяновичем поговорю?
В ее глазах на секунду загорелся огонек надежды, который, правда, быстро сменился тревогой.
— Он тебя пришьет на месте. Ты его не знаешь, он… он…
— Ты хочешь или нет? — вопрос стоял ребром.
На минуту в кухне повисло молчание. За дверью послышался скрип половиц и тяжелые шаркающие шаги — наверное, Полина Мироновна проснулась; а мы с Раей продолжали смотреть друг на друга в тишине. В глубине души я понимал, что не очень-то готов к таким решительным действиям, не был готов обсуждать Раю с Лукой Лукьяновичем, и, если сейчас она согласится, придется как-то выкручиваться. Но отступать уже поздно. Мне нужно было выставить себя спасителем. Рая о моих сомнениях не узнает.
— Только… только если пообещаешь, что не будешь форсировать, — неуверенно протянула она, как будто сама не знала, готова ли что-то менять в своей жизни.
— Обещаю. Я буду очень тактичным.
На ее лице появилась странная полуулыбка, выражающая то ли облегчение, то ли страх.
— А одуванчик и правда красивый… — Рая опустила глаза на желтую шапку цветка, а затем, как будто вынырнув из глубины собственных мыслей с какой-то пугающей осознанностью спросила: — так, что за история с рисунком? Почему Миша плакал?
— А… — я поднялся, разминая ноги, — тебе не понравится… Рай… что ты знаешь про индиго?
— М? — она недоуменно нахмурила брови и посмотрела на меня. — Ну, это вроде как особенные дети. Твой Фриц тебе не рассказывал? Солдаты про них больше знают.
— Рассказывал, но… а есть у тебя предположения, как они вредят Системе? — я отошел к кухонному окну, нарочно оттягивая момент своего рассказа о Мише. Мне важно было знать, как именно Рая относится ко всей этой теме.
— Что за вопросы странные?
— Просто ответь и все.
— Ну… — Рая поджала ноги и спрятала колени под курткой, — я сама в этом не очень… но бабушка рассказывала, что они обладают какими-то знаниями.
— Этот рисунок, который я испортил… Миша сказал, что это его сон. Цветной, яркий. Рассказал, что ему снятся звуки и формы.
— И что?
— Меня такое чувство накрыло, когда он все это рассказывал. Твой брат может быть индиго. Его Безупречные никогда не проверяли?
— Нет, никогда. Но мой брат не индиго. Это невозможно.
— Ты не можешь этого знать. Я так перепугался, когда Лука Лукьянович рисунок потребовал. Забрали бы твоего Мишку, и делай, что хочешь.
— Я разберусь, — сухо ответила Рая, как будто хотела закончить разговор. — Ты зачем вообще приходил-то?
— Просто… Мы в последний раз даже не попрощались. Не надо было приходить?
— Да кто тебе запретит? — на ее лице появилась неприятно-странная полуулыбка.
Еще какое-то время я пытался растормошить свою подругу, вывести на позитивный диалог, но она совсем не была настроена на общение. Я и сам чувствовал себя неважно — грандиозный провал с индиго и бессонная ночь давили на меня, и скоро я принял решение уйти. И мне, и ей нужно было побыть в одиночестве, хорошенько все обдумать.
Уже на пороге, когда я застегивал пуговицы куртки, Рая робко приблизилась ко мне и неожиданно поцеловала в щеку. Как будто этим пыталась извиниться за отстраненность.
— Ты чего это?
— Не обижайся на меня.
— Да не обижаюсь я, — я пожал плечами.
— Ты тоже мне очень нравишься, — она не смотрела на меня и говорила очень тихо, наверное, боясь, что ее кто-то услышит. — Если бы не все это, я бы хотела, чтобы ты меня замуж позвал.
Мое сердце тут же растаяло.
— Отдохни, если получится, — я улыбнулся и провел рукой по ее плечу. — И передай Мише, что не со зла на него накричал.
— Угу…
Рая проводила меня до первого этажа, а затем, еще раз попрощавшись, вернулась обратно. Я натянул холодный липкий противогаз и, выйдя на улицу, направился к административному блоку, в котором работал Фриц. Идти было недалеко, и я никуда не спешил.
Утром на Утопию обрушился сильный снегопад, и за несколько часов грязь и пепел на дорогах превратились в серую кашу. Все, как у нас в ноябре. За исключением тумана, который никогда не рассеивался.
Я шел по главной улице, никуда не сворачивая, рассматривая город через мутные окуляры противогаза: магазины, киоски, трамваи, жилые дома; солдаты, Безупречные, черные автомобили, люди, безжизненные деревья, поддерживающие иллюзию жизни… — идеальная Система.
Мимо меня прошел ребенок в чистеньком ватнике и меховой шапке, аккуратно подвязанной под фильтром противогаза. Он нес в руках ранец и пакет, должно быть, со сменкой, а на поясе держался ремень с кобурой. Ребенок служителей Системы. Какова вероятность, но он, когда вырастет, не станет солдатом? Хотя, я все еще был убежден, что в солдатах ничего дурного-то и нет, они просто делают свою работу… не все такие, как Лука Лукьянович. По крайней мере, я себя в этом убеждал.
Фриц-то нормальный.
Я перешел через дорогу, обдумывая все, что приходило в голову, и так добрался до невысокого краснокирпичного здания. Пройдя по узкой асфальтированной дорожке вдоль фасада и минуя главный вход, я завернул за угол и приблизился к служебной железной двери. Как всегда, она была открыта, поэтому я без лишних трудностей вошел внутрь. Рука потянулась к карману куртки, чтобы достать документы, однако Безупречного, который всегда проверял тех, кто приходит, сейчас на месте не было. Когда я спросил об этом, женщина в гардеробе с сомнением ответила, что на вахте никого нет с самого утра.
Я только пожал плечами. Мне было не интересно, кто и как работает, поэтому просто переоделся, снял противогаз и двинулся по темному коридору в сторону служебной лестницы. Фриц работал на последнем, четвертом, этаже.
Лампочки барахлили. С моего последнего визита сюда ничего не поменялось. Тусклый свет неприятно мигал, некоторые плафоны не горели вовсе. Этому корпусу в принципе требовался капитальный ремонт, так что, может, оно и хорошо, что лампочки не меняют — так хотя бы не видно этого вздувшегося линолеума и побитых стен.
Я быстро поднялся по лестнице и, открыв белую дверь с застекленным окошком, сразу же увидел своего друга. Он стоял у дальнего окна, сосредоточенно изучая какие-то документы. Пройдя по коридору мимо вереницы закрытых кабинетов, я подошел к Фрицу и негромко позвал его по имени. Он поднял глаза и, увидев меня, улыбнулся.
— Привет, — он протянул мне руку, и я пожал ее в знак приветствия, — соскучился что ли?
— Типа того. Ты сильно занят? — я посмотрел на его документы.
— Не особо. Вообще, у меня перерыв. Хотел поговорить о чем-то?
— Ну, это не срочно. И не очень важно, может быть…
— Пойдем, — Фриц закрыл бумажную папку и пригласил меня в своей кабинет. Там я сел на знакомый стул возле стола, а мой друг достал из ящика жестяную банку и, вскипятив на маленькой плитке воду, заварил нам кофе с лимоном. Раньше я не был большим любителем этого напитка, но, чем дольше жил у Фрица, тем сильнее мне нравился его горький вкус.
— Спасибо, — я взял чашку в руки и сделал небольшой глоток.
— Ну давай, делись своими мыслями, — Фриц сел за стол напротив меня. В таком положении наш разговор напоминал, скорее, допрос.
— Да, это глупости, на самом деле… — я хотел поговорить о Рае и Луке Лукьяновиче, но думал как-нибудь обойтись без фамилий. Несколько секунд я молчал, обдумывая все, что намеревался сказать, и в итоге Фриц задал свой вопрос.
— С девчонкой не клеится?
Непроизвольно я горько усмехнулся.
— Так заметно?
— Мне тоже когда-то семнадцать было. Знакомы все твои терзания.
— Я думал, что вы с Евой Константиновной душа в душу всю жизнь…
— Я на Еве женился десять лет назад. А мне, так-то уже далеко за сорок, — он сделал глоток кофе. — Так что, знаем ваши душевные муки.
— Я просто подумал, — я решил не упоминать Луку Лукьяновича, — что… вдруг у меня не получится домой вернуться? И я хотел бы… ну, с Раей быть. Типа… замуж ее позвать. Как у вас это делается?
Я подумал, что Фриц воспримет мои слова несерьезно, однако он со спокойным выражением лица замолчал и, обдумав свои слова, через несколько секунд ответил:
— Да, все как у людей делается. Но я дам тебе совет. Если хочешь своей барышне обеспечить нормальную комфортную жизнь, поступи на службу. Получи солдатский билет, квартиру, а уже потом делай предложение. Я тебя помогу устроить.
— Звучит очень логично…
— Черная форма была бы тебе очень к лицу.
— Но Рая не оценит.
Фриц вопросительно вскинул брови.
— Не любит она эту всю власть и солдат тоже. Если я к ней в форме заявлюсь, на этом наше общение прекратится. Сколько я с ней говорил об этом, она всегда очень плохо отзывалась об Иммерсивном Индексе и власти, — я вслед за Фрицем взял из вазочки круглое печенье и обмакнул его в кофе.
— Понятно. Тогда не мудри. Кстати, о доме. Час назад звонили из исследовательского центра, приняли твоего индиго.
Я оживился и поднял глаза.
— Он подает большие надежды. Так что не впадай в тоску.
— Спасибо, Фриц. Я правда тебе очень благодарен. И за помощь, и за поддержку… вообще не знаю, что бы я делал, если бы не ты.
Он улыбнулся в ответ на мою искреннюю благодарность.
Мы еще немного поговорили, затем мой друг вернулся к своей работе, а я остался в кабинете и просто бездельничал. Улегся на диван у стены и взялся за книгу — время, проведенное без телефона, приучило меня к чтению, потому что помимо этого заняться здесь было нечем. Бонусом я сумел научиться подолгу сосредотачиваться на одном деле, не отвлекаясь каждые пять минут на что-то другое. И хотя, книги в кабинете Фрица были наискучнейшие, я не жаловался. Все лучше, чем до вечера плевать в потолок.
Я не заметил, как заснул — усталость после бессонной ночи догнала меня неожиданно.
Перед моими глазами тянулась заснеженная дорога, вдоль нее — колючая проволока и сплошная бетонная стена, изрисованная цветными мелками. Вдалеке маячила высокая сигнальная башня из красного кирпича. Дороге не было конца. На ней, стройной шеренгой стояли дети и глядели в молочно-белое небо. Из глаз их и отрытых ртов столбом вырывался космический свет: сине-фиолетовые лучи, усыпанные тысячью звезд.
Слышен был чей-то пронзительный крик — три коротких возгласа, похожих на механическое пение. Череда приглушенных выстрелов.
Меня усадили за стол. Напротив — безликая женщина в белом халате. Перед глазами бумажные фигуры: желтый треугольник, желтый квадрат, красный треугольник, красный квадрат. Окровавленными руками я перекладываю их, выбираю один — желтый квадрат. Поднимаю глаза, женщина в белом халате — моя мама. За спиной мой папа: «не наше дело, Ван!».
Из проруби морозным утром поднимается Рина, ледяная вода стекает по ее белому, как мел, улыбающемуся лицу, она склоняет голову.
Меня ставят в конец шеренги. Перед лицом становится солдат — это Фриц! Рука в черной кожаной перчатке пробивается через мои ребра, сжимает мое пульсирующее сердце и вырывает его из груди — вместо кровавых жил спускаются космические нити, и само оно источает ослепительный свет. Я пытаюсь кричать, но мой голос теряется в пространстве.
— Ван!
Я резко распахнул глаза, и голова загудела. Сердце больно колотилось о ребра, и когда я наяву почувствовал его стук, сразу же положил руку на грудь. Оно все еще внутри. Все еще бьется…
Господи…
Надо мной склонился обеспокоенный Фриц.
— Все нормально?
Сделав глубокий вдох, я принял вертикальное положение, и Фриц сделал шаг назад.
— Ага… — по моему лицу стекали капельки зернистого пота. — Сколько времени?
— Шесть вечера. Никогда не думал, что ты разговариваешь во сне.
— Мне такой отвратительный сон приснился, — я протер глаза и встал с дивана.
— Я так и подумал, — Фриц снял с вешалки черное пальто и начал одеваться.
Мы вернулись домой вместе.
После ужасного дневного сна я чувствовал себя разбитым, поэтому с трудом дотянул до девяти и улегся спать. Я надеялся как следует восстановиться и утром пойти к Рае с предложением.
К моему несчастью, я проспал почти до двенадцати. Фриц уже ушел на работу, Юрген в школу, а Ева Константиновна, наверное, уже переделала все дела по дому.
С трудом поднявшись с кровати, я переместился в ванную, почистил зубы и, приняв душ, пришел на кухню. Ева Константиновна сегодня была в прекрасном настроении — мы вместе выпили чаю, я съел приготовленный для меня завтрак, уже перетекающий в обед, и сразу же собрался к Рае.
Я чувствовал себя немного волнительно, надеялся, что она сегодня будет чувствовать себя лучше.
Быстро преодолев знакомый путь до дома подруги, я заскочил в подъезд и, сняв противогаз, устремился к лестнице, как вдруг меня окликнул встревоженный голос вахтерши: «Ван, ты к Рае?». Я остановился и обернулся. Обычно она не обращала на меня внимания, и сейчас ее неожиданный вопрос озадачил меня. «Ее солдаты забрали еще ночью», — она не стала ждать моего ответа.
Внутренности стянуло узлом.
— В каком смысле? — вырвалось у меня.
— Я прямом. Трое пришли и забрали.
— А Миша?
— Миши не видела, — она опустила глаза в тетрадку посещающих.
Внутри что-то надломилось.
От накатившего страха меня затошнило.
Тело подалось вперед, и ноги понесли к квартире Раи. Я перепрыгивал через две ступеньки, держась за перила и хватая воздух ртом. За что?! Она ничего не сделала! Одна фраза перевернула все с ног на голову, и я как будто утратил способность думать.
Мысли заволокло чернотой.
Споткнувшись о порог, я ворвался в квартиру, не позвонив. Дверь была не заперта.
— Рай! — я вбежал в зал и замер.
Никого. Время в комнате как будто остановилось. Но стрелки старых часов продолжали монотонно стучать. В гробовой тишине: тик-тик-тик-тик…
— Они в три часа ночи пришли за ней, — послышался хриплый старческий голос, и из кухни, шаркая, вышла Полина Мироновна. В выцветшем халате и вязаной кофте. Переваливаясь с одной ноги на другую. Она приблизилась к столу и с тяжелым вздохом опустилась на стул, а я стоял как истукан и не мог выдавить из себя ни слова.
— Пришли и забрали, — она снова вздохнула и обессиленно охнула. — Садись, Ван. Миша токмо час назад уснуть смог.
— Я не… — дыхание перехватило, — не понимаю… она не сделала ничего…
Мозг отказывался принимать происходящее. Нет. Она вернется. Сейчас ее проверят и отпустят домой. Она вернется. Она точно вернется.
Ее забрали понарошку.
— Я этого боялась, когда Отто еще живой был. За Сэма всю жизнь боялыся. За внучку потом боялыся, — Полина Мироновна говорила так спокойно, что от ее голоса мне становилось еще хуже. — Они ее обвинили в ненависти к Системе.
— В ненависти к Системе?! — я продолжал стоять у стола. — Какие факты?!
— Не голоси, Ван. Миша так засыпал тяжело. Сядь уже, не стой над душой.
— Полина Мироновна, у них нет никаких доказательств, — я пододвинул стул и сел рядом.
— А зачем они им? Кто-то наговорил, может соседи услышали, как Рая тут отзывалась о власти, и донесли. А проверять никто не будет. Мороки лишней много, а так сцапал и все: не видно и не слышно.
— У вас же соседи все дружные… Кто бы стал?
— А может, — она продолжила говорить, игнорируя мои слова, — и ты своему другу случайно что-нибудь сказал, а тот свою работу сделал.
— Я? — я даже сначала возмутился, хотя в голосе Полины Мироновны не было даже намека на упрек, и внутри родилось непреодолимое желание возразить. Пока я сам не вспомнил о вчерашнем разговоре с Фрицем. Я ведь ему прямым текстом сказал… — Нет… Фриц не стал бы… он хороший человек….
У меня затряслись руки и от ужаса начало неметь лицо. Медленно: виски, лоб…
— Хороший, может, он и хороший… Но, если ты ему про Раю рассказывал… такие уж они, солдаты. Работу твой друг делает исправно, хорошо, — она потерла морщинистые ладони и положила их на стол.
— Фриц не стал бы, — я до последнего защищал его и вместе с тем, убеждал себя в том, что ни в чем не виноват. — Он знает, что я очень ей дорожу…
Я ведь ни в чем не виноват…
— Не понимаешь ты, Ван. Дружить будете, пока ты в Систему носа не суешь. Человеческого там, в этих солдатах, нету и не было никогда. Как автократор эту свору черную привел, так и все.
— Мне нужно ей помочь. Я узнаю, где она и помогу ей… Я правда все исправлю…
— Да, нету Раи уже, поди, — Полина Мироновна смотрела на свои руки как-то сквозь, — от таких избавляются быстро и тихо. Вот был человек. И вот его нет. И в Системе никогда не числился. И имени никто его не помнит.
— Как вы такое говорить можете?! С ней все нормально, я чувствую. Я просто… просто должен все поправить…
— Я с автократором в одном доме жила, — неожиданно начала Полина Мироновна. — Любимым его занятие было — играть в «простого» гражданина. И пешком по улице пройти мог, и на трамвае прокатиться. Близко к людям был, но и одновременно очень далеко… Он человек сложный был… жестокий. Но все-таки он был «человеком». В общепринятом смысле, конечно… если проблема какая — можно было к нему ножками прийти и поговорить. Боялись, конечно, но ходили, бывало. И он проблему решал. Всегда по-своему, но решал. Серьезный был, все по протоколу. А сейчас — до Системы не добраться. Кто там сидит? Кто там запросы принимает, да и принимает ли вообще? Кто городом управляет? Ничего не понятно. Только боятся люди. Иммерсивный Индекс — не Отто. Тот, может, и поговорил бы с Раей, да отпустил. А Система стирает человека.
— Стирает?..
Мне сразу представился какой-то ненужный файл в компьютере, который однажды перестал работать и поэтому был полностью уничтожен пользователем.
Я медленно поднялся из-за стола и попятился.
— П-простите, Полина Мироновна… Простите, ради бога…
Я вылетел из квартиры и кинулся вниз по лестнице, по пути дрожащими руками натягивая противогаз. На первом этаже перед выходом, я выпалил вахтерше: «до канцелярии какой трамвай ходит?!» — «№31...» — рефлекторно выдала она, и я, толкнув железную дверь, вывалился на улицу. Перепрыгнув через ступени крыльца, я повернул налево и ринулся по тротуару к бетонной арке. Поскальзываясь и увязая в снежной каше, я бежал. Бежал так быстро, как мог; сердце грохотало в груди, дышать было тяжело, жгло ноздри, горло, но я с остервенением прорывался вперед и уже скоро несся по главной улице.
Впереди замаячил козырек остановки, а рядом — серый вагон, сигналящий желтыми фарами и белой цифрой «31».
Это он! В ногах прибавилось силы. Последний рывок. Я обязан успеть!
Я бежал так, как будто это был последний в жизни трамвай — и мне удалось. Я запрыгнул в него за секунду до того, как закрылись двери и загрохотали железные колеса.
Вагон закачался. Голос диктора сквозь шум и помехи проинформировал: «следующая остановка — улица №6».
Схватившись за поручни, я согнулся пополам в попытке восстановить сбившееся дыхание.
— Ваши документы, — заскрежетал надо мной механический голос, и я рефлекторно поднял голову. Рядом стоял Безупречный с протянутой рукой в черной перчатке и запрограммированно ожидал моих действий.
— Ага… щас… — я выдохнул и через секунду распрямился, теперь чувствуя, как забились ноги. Ненавижу бегать…
Сунув руку в карман куртки, я вытащил свои документы и протянул их контролеру. Тот внимательно изучил их, затем посмотрел на меня и, спустя несколько секунд, заключил:
— Признаки индиго не выявлены. Приятной поездки.
И отдал мне документы обратно.
Я смерил его изучающим взглядом и, пройдя дальше в салон, осторожно присел рядом с какой-то женщиной в красивой норковой шубе. Она сидела у окна, но не смотрела в него, а читала какую-то книжку и иногда протирала рукой в перчатке окуляры противогаза.
Я же пытался успокоиться. Не в моих силах заставить трамвай ехать быстрее, но ожидание и бездействие изводили меня сильнее, чем разрастающийся внутри ужас. Я думал о Фрице, о том, как он мог так поступить с Раей. Как я мог быть таким беспечным? Неужели история с индиго ничему меня не научила?.. Видимо, не научила… он делает свою работу. Делает свою работу. Нужно с ним поговорить. Все прояснить. Но если… если он приложил руку к аресту моей Раи, я же убью его. Я не то, что смотреть на него не смогу, я совершенно точно его убью. Нет. Не надо с ним говорить.
Я выясню все сам.
Фриц ни о чем не узнает.
Больше меня в этом проклятом месте ничего не держит.
Ничего.
Ладони сжались в кулаки.
Трамвай пересекал мертвый город, преодолевая остановку за остановкой, а я по кругу гонял одни и те же угнетающие мысли. Осознание, что Раи больше нет приходило медленно, заволакивало густой липкой чернотой.
Люди выходили из трамвая — люди заходили в трамвай, Безупречный провожал выходящих — Безупречный просил документы входящих… Солдаты. Одни солдаты. Черные фуражки. Автоматы. Женщины. Дети. Тоже солдатские.
Запотевшие стекла, холодный вагон, какой-то стук в ушах… все, что происходило со мной и все, что еще будет происходить, терялось при мыслях о Рае; сердце больно замирало в груди.
Я чужеродный объект.
Я — настоящий «индиго» в этой Системе.
Железные двери захлопнулись в очередной раз. «Следующая станция — Канцелярия».
Знакомое слово выдернуло меня из пучины мыслей. Немного погодя, я поднялся с места и заметил, что несколько солдатских голов в противогазах повернуты ко мне. Не придав этому значения, я подошел к дверям и, ожидая остановки, взялся за поручень. Сейчас меня не волновало ничего, я чувствовал, что мои страх и злоба могут свернуть горы.
Когда трамвай со скрежетом остановился, я вышел на улицу и почти сразу же оказался напротив знакомого красного фасада. Преодолев парковку, заставленную черными автомобилями, я вошел в канцелярию и снял противогаз.
— Добрый день, — расстегивая куртку, я решительно приблизился к регистрационному столу и, не дожидаясь указаний, сразу же вручил свои документы сидевшему за ним солдату. — Мне нужно написать заявление в Иммерсивный Индекс.
Приподняв указательным пальцем козырек черной фуражки, солдат посмотрел на меня с нескрываемым удивлением.
— Добрый день, — протянул он, беря в руки мои документы. Несколько минут он дотошно изучал их, сверялся с бланками, звонил кому-то, как будто назло испытывая мое терпение.
— Там все в порядке, куда мне обратиться, чтобы написать заявление в Иммерсивный Индекс?
— Угомонись, — сухо осадил он, открывая ящик стола и извлекая оттуда желтые листы бумаги, — что за надобность писать в Индекс?
— Мою подругу безосновательно арестовали, — честно ответил я, на что получил обратно свои документы и многозначительное «хм».
— Садись туда, пиши, — солдат вручил мне два каких-то бланка из плотной бирюзовой бумаги и указал на стол в углу приемной залы.
Туда я и ушел. Сел на неудобный стул, взял перьевую ручку и, изучив образец, принялся строчить свое заявление — оформил шапку, вписал свои данные. Самому ничего придумывать было не нужно, на бланке уже все напечатали за меня, только вписывай в пустые поля необходимою информацию и все.
Когда я, согнувшись в три погибели, писал причину обращения в Индекс, мимо меня прошел какой-то мужчина и кинул обреченно-короткую фразу: «да не доходит…» — я рефлекторно поднял глаза, однако спросить, что тот имел ввиду не успел. Незнакомец ушел слишком быстро, а я решил не придавать его словам значения.
На всякий случай заполнив два бланка, я отнес их обратно к столу регистрации.
Солдат пробежался глазами по оформлению, затем положил оба заявления в конверт и, поднимая трубку телефона, обратился ко мне:
— Фриц в курсе, какими ты делами промышляешь? — он медленно набирал какой-то номер на поворотном циферблате.
— Нет. Тут все что ли меня в лицо знают? — я нахмурился.
— Стагхаунд за тебя ответственность несет. Смотри — облажаешься, отвечать он будет. Все, иди. Дальше мы сами.
— Когда я получу ответ?
— Иди, Ван, не мозоль глаза, — солдат начал разговор с тем, кто ответил на его звонок, и мне пришлось уйти без ответа.
Надев противогаз, я вышел на улицу с чувством неудовлетворенности. Во всяком случае, теперь оставалось только ждать.
Сунув руки в карманы куртки, я медленным шагом прошелся вдоль фасада Канцелярии и хотел остановиться на углу, чтобы подумать, но неожиданно где-то в глубине дворов взрывом раздалась череда сухих щелчков, отчего я вздрогнул и резко затормозил.
Выстрелы.
Следом за ними — странный металлический грохот.
Любопытство взяло верх. Выждав небольшую паузу, я обогнул здание и заглянул в подворотню, откуда еще несколько секунд раздавались эти выстрелы: двое солдат отдалялись от небольшой кучи металлолома и двигались к черной машине со стороны второго выезда. Что-то подсказывало, что заходить за железную ограду, пусть и открытую, мне было нельзя, однако же я дождался, пока автомобиль уедет и все-таки проник в переулок.
Судя по всему, здесь находился служебный выход, и, если кто-то меня обнаружит — будут проблемы. Проявляя осторожность, я огляделся по сторонам и, убедившись, что вокруг никого нет, приблизился к свалке.
В куче ржавых обломков я увидел странные пластины, трубки… чью-то железную руку. Это что, часть Безупречного?
— ЖТЖККТКК…
Услышав механический голос, я отпрянул назад, испугавшись, что меня обнаружили, однако рядом никого не оказалось.
— РОМАш-ш-шКИ В ПОЛ-л-лЕ БЕЛ-л-ЛЫЕ…
Снова зазвучал голос, и тогда я понял, что он идет от свалки. Нахмурившись, я принялся искать того, кто говорит, и скоро обнаружил сломанное тело Безупречного — стеклянные глаза его еще блестели, провода и трубки торчали из головы и шеи, правой руки не было, только губы шевелились, на остаточном механизме произнося несвязные обрывочные фразы:
«ЖЕЛТЫЙ ТРЕУГ-г-ГОЛЬНИК — КР-р-РАСНЫЙ ТРЕУГ-г-ГОЛЬНИК; ЖЕЛТЫЙ К-к-КВАДР-р-РАТ — КР-р-РАСНЫЙ КВАДР-р-РАТ — КАКОЙ ЛИШНИЙ».
Я слушал, положив ладонь на рваное кожаное пальто.
«СЕГОД-д-ДНЯ БУДЕМ ГУЛЯТЬ ДО ВЕЧ-ч-ЧЕРА».
«ОДИН — НОЛЬ — НОЛЬ — ОДИН — НОЛЬ…»
«КР-р-р-РАСНЫЕ ЯБЛ-л-л-ЛОКИ ВКУСНЕЕ ЗЕЛ-л-л-ЛЕНЫХ».
«ЖЕЛТЫЙ ТРЕУГ-г-ГОЛЬНИК — КР-р-РАСНЫЙ ТРЕУГ-г-ГОЛЬНИК; ЖЕЛТЫЙ К-к-КВАДР-р-РАТ — КР-р-РАСНЫЙ КВАДР-р-РАТ — КАКОЙ ЛИШНИЙ».
«МАМА, МНЕ СТР-р-р-р-РАШНО».
В этот момент глаза Безупречного потухли. Система полностью отключилась, после чего я еще несколько секунд сидел неподвижно, пытаясь осознать все услышанное. Бессмыслица, но на душе от нее стало очень тревожно… Желтый треугольник — красный треугольник; желтый квадрат — красный квадрат… что-то такое знакомое, я уже где-то слышал это? Почему Безупречный повторил это дважды?
Неожиданно со стороны главной улицы раздался рев мотора, и я понял, что надо уходить.
Тихонько выскользнув из переулка, я принял невозмутимый вид и направился обратно к трамвайной остановке. Впервые за все время пребывания в этом мертвом городе, мне не хотелось возвращаться в дом Фрица. Впервые я чувствовал, что там — враждебная территория, и я охотнее бы отправился в квартиру Раи. Но не мог. Наверное, если бы мне еще раз пришлось встретиться с потухшими глазами Полины Мироновны, то никакая сила не удержала бы меня в равновесии.
Поэтому я старался максимально оттянуть момент этого возвращения. Медленно шел до остановки, а когда доехал, так же медленно двигался к дому; нехотя зашел в подъезд, медленно поднимался по лестнице и еще несколько секунд стоял перед входной дверью. Тело не слушалось. Нужно всего лишь открыть дверь. Положить руку, сжать пальцы, нажать на ручку, потянуть на себя и открыть дверь. Это ведь так просто… так просто и так сложно одновременно.
Неожиданно на первых этажах подъезда раздался знакомый детский голос, судя по обрывочным фразам рассказывающий о событиях в школе, и уже через минуту на этаж поднялся Юрген в сопровождении отца.
— О, Ван! — мальчик в припрыжку подбежал к двери и, так легко открыв ее, ворвался в квартиру. Забегая, он случайно задел меня плечом, но я только покачнулся. Не двинулся с места, остался стоять перед порогом, как будто невидимая стена не давала мне войти.
— Проблемы? — Фриц остановился рядом со мной, приподнимая козырек черной фуражки, и я рефлекторно повернулся. Его лицо… его лицо сейчас казалось мне таким… неприятным. Сухим. Таким, каким оно было у других солдат. Безразличным, холодным, с ледяной искрой в глазах. В этом лице ничего не изменилось, но мое отношение к нему… мысль о том, что это Фриц причастен к аресту Раи убивала во мне какую-то странную иллюзию, все это время морочившую голову.
— Нет, — мрачно отозвался я, все же преодолев отвращение и шагнув в квартиру.
— Как переоденешься, зайди ко мне в кабинет. Поговорим.
«Поговорим». «В кабинете». В этом слышалось что-то зловещее.
И все же я пришел. Мне тоже было что сказать Фрицу, однако я решил предоставить первое слово ему.
Зайдя в маленькую комнату, где он работал, я закрыл дверь и медленно, но без робости, приблизился к письменному столу. Нутро подсказывало, что разговор будет не самым приятным.
Я молчал. Фриц тоже. В какой-то машинальной задумчивости он перекладывал картонные папки с «делами» с одной стороны стола на другую и за несколько минут гнетущей тишины ни разу на меня не посмотрел. Выражение лица его оставалось спокойным, в нем не было злости, но атмосфера, которая накалилась в кабинете, становилась просто невыносимой.
— Ты поговорить хотел, — не выдержал я.
Фриц провел внешней стороной ладони по своей щеке, затем достал из нагрудного кармана черного кителя пачку сигарет и закурил.
— Ван, — он поднял глаза всего на секунду, а затем снова отвел взгляд в сторону и тяжело вздохнул, как будто искал корректные выражения для своей следующей фразы, — что конкретно тебе не понятно в моей просьбе не лезть в Систему?
Я недоуменно нахмурился.
— Какая необходимость была писать в Индекс? — он выдохнул сигаретный дым и посмотрел на меня со спокойной прямолинейностью.
От заданного вопроса сердце ухнуло, но виду я не подал, скрыв свой испуг за едкой усмешкой.
— Как у вас все быстро.
— Да. — Фриц дважды кивнул. — Очень быстро, Ван. Ты даже представить себе не можешь, как быстро и слаженно работает наша Система.
— Быстро и слаженно убирает ненужных людей? — на этот раз я не собирался сдавать позиции.
— Ты ходишь по очень тонкому льду, Кит. — Голос Фрица резко опустился, и глаза потемнели. — Приказы Системы требуют беспристрастного исполнения, чем я и занимаюсь, — он поднес сигарету, сделал шумную затяжку и медленно выдохнул, — а ты с чем-то не согласен?
— Не согласен? — я резко подался к столу. — НЕ СОГЛАСЕН?! — В моей голове одна мысль стремительно сменяла другую, и я никак не мог ухватиться за нужную. — Да твоя Система обязана защищать людей!
— Обязана? — Фриц вопросительно вскинул брови.
— Если это не так, на кой хр*н она вообще нужна?! Любая Система ОБЯЗАНА защищать людей, а если это не так, то Рая была права: и насчет тебя, и насчет Системы!
— Твоя тупость не знает границ, — он докурил сигарету до фильтра и, выйдя из-за стола, подошел ко мне почти вплотную. От черного кителя резко потянуло одеколоном. Я хотел отойти назад, но вместо этого, наоборот, решительно подался вперед.
— Может, я, конечно, и тупой, но по крайней мере я еще могу отличить добро от зла! — выдал я с несвойственной мне патетикой, смотря на Фрица снизу вверх. — Ты, как все остальные солдаты, трус! Слепо идешь за своей «безупречной» Системой, пуская автоматную очередь в каждого, кто говорит о ней не по заученным правилам!
Неожиданно он цепко схватил меня за плечо и нажал с такой силой, что я потерял равновесие и упал на стоявший сзади стул — под моим весом спинка ушла назад, и рука тут же рефлекторно ухватилась за край стола, чтобы удержать тело в равновесии. Я вытаращился на возвышающуюся фигуру Фрица, который впервые смотрел на меня таким тяжелым взглядом, что холодела спина.
Сделав два шага вперед, он подставил черный сапог под ножку стула, на котором я сидел, и резко отклонил спинку назад — я снова потерял равновесие и, вскрикнув от неожиданности, вцепился в рукав черного кителя.
— Мне твои выходки очень дорого обходятся, мой мальчик, — Фриц крепко взял меня за горловину свитера и потянул на себя, заставив смотреть прямо в глаза. — Ты никогда не думал о том, что произойдет, если я перестану впрягаться за тебя? Все, что от тебя требуется — сидеть молча и ждать, пока я решу ТВОЮ проблему. Это сложно?
— Я никак не повредил Системе…
Спустя минуту, после моей жалкой попытки оправдаться, он вернул стул в вертикальное положение, отпустил ворот свитера и, сунув руку в карман брюк, сделал от меня шаг назад.
Я тут же попытался встать с этого проклятого стула, но сухое: «сидеть! мы не закончили», — заставило замереть.
— У меня не было цели испортить тебе репутацию, — мой голос прозвучал уверенно громко, но с каким-то сожалением, больше напоминающем вину. — Но как ты можешь так спокойно относиться ко всей несправедливости, которую чинит Система!? Ты же хороший человек… как!? Ты говоришь о том, что Иммерсивный Индекс безупречен, но он же не безупречен! Если даже автоматоны здесь дают сбои — значит в Системе есть брешь! Как ты можешь так бездумно выполнять приказы того, чему нельзя до конца верить!?
Фриц недоуменно нахмурил брови, но ничего не сказал, и в разговоре образовалась неприятная пауза, которую я не смог вынести и поэтому быстро продолжил:
— Я видел, как солдаты уничтожают Безупречного, и перед тем, как отключиться, он говорил такие странные фразы: про ромашки, про яблоки — как будто он… поломанный человек… или живая машина. Фриц, Безупречные не безупречны! Их программу можно перенастроить, это не сложно, если я покопаюсь, то точно смогу! А если их можно перенастроить, то и Систему перепрошить реально, были бы ресурсы! Людям просто нужно… очнуться… рассказать им о мире за стеной, о том, что жизнь может быть лучше, — я воодушевленно смотрел на Фрица, ожидая от него понимания и поддержки, но его взгляд оставался настолько абстрактным, что я не мог даже предположить, о чем он сейчас думает.
Спустя секунду он опустил глаза и, сцепив руки в замок, задумчиво хрустнул пальцами, а затем неожиданно вкрадчиво ответил:
— Обсудим.
— И это все? — я был удивлен его реакцией.
— Ван, — он тяжело вздохнул и по-отечески улыбнулся, однако в этой улыбке я заметил что-то неестественное, — обсудим. Пойми, что я не могу по щелчку пальцев менять правила Системы, но я постараюсь найти наилучший выход из сложившейся ситуации. Если все пройдет как надо, вы с Раей еще увидитесь, это я могу тебе обещать. Но для того, чтобы все произошло гладко и быстро, от тебя требуется только терпение, смирение и доверие.
Еще несколько секунд я молча смотрел на Фрица, пытаясь предугадать его следующие действия. Хоть я и понимал, что сам по себе он человек не вспыльчивый, такая резкая смена настроения сквозила болезненной холодностью.
— Мы… закончили? — осторожно спросил я. — Встать можно?
— Да можно… — последовал небрежный ответ.
Фриц подошел обратно к столу и, вытащив какую-то толстую картонную папку из ящика, вежливо попросил меня выйти из кабинета; но прежде, чем я открыл дверь, он остановил меня и своим привычным доброжелательным тоном добавил: «Не воспринимай мою грозность серьезно, пожалуйста. Я не хотел тебя пугать. Просто не люблю оправдываться перед начальством».
Я коротко кивнул и вышел в коридор. Эта фраза точно была лишней.
После разговора с Фрицем настроение, которого и так не было, упало ниже плинтуса. Пару часов мы не разговаривали. С разрешения Евы Константиновны я помогал Юргену делать уроки, но при этом сам не мог сосредоточиться и думал совсем о другом.
На счастье, Юрген был очень усидчивым и достаточно самостоятельным ребенком, поэтому я почти не вмешивался в процесс, а, когда все задания были выполнены, я решил вернуться к Фрицу и продолжить разговор. Мне хотелось так много сказать, понять что-то, разобраться в каких-то абстрактных вещах, излить душу. Обычно я до последнего носил все в себе, но сейчас мыслей было так много, что я уже не мог держать их в голове.
Оставив Юргена в детской, я вышел в коридор и, тихонько постучавшись, заглянул в кабинет. Внутри никого не было, поэтому я закрыл дверь и осмотрелся. Наверное, Фриц на кухне или в зале. Какое-то время назад к нему приходил коллега — я через стенку слышал его голос — а затем ушел, и в квартире тогда повисла гробовая тишина.
Надеясь, что Фриц не уехал, я хотел заглянуть в кухню, однако взгляд неожиданно зацепился за небольшой вскрытый конверт, лежащий на тумбочке у порога. Его тут раньше не было… подозрительно нахмурившись, я приблизился и, взяв его в руки, осторожно извлек содержимое: лист бумаги, усыпанный кучей сухих наименований, цифр и дежурных фраз, касательных солдатской работы. А в правом нижнем углу — графа под названием «ОФИЦИАЛЬНОЕ ТРЕБОВАНИЕ» с хорошо пропечатанным далее текстом: «Элиминировать и самоликвидироваться». И подпись — с благодарностью за службу и наилучшими пожеланиями, Система ИММЕРСИВНЫЙ ИНДЕКС.
Элиминировать… это слово я часто встречал в математике. Как его соотнести с «официальным требованием» Индекса, я не особенно понял, но, наверное, это все-таки не мое дело. Я спрятал лист бумаги и положил конверт обратно за секунду до того, как в коридор вышел Фриц.
— Ван, — увидев меня, серьезно заговорил он, — собирайся.
— Что? Куда?
На секунду он, как будто замешкался, но быстро ответил:
— Я получил распоряжение о твоем индиго. Поедем разговаривать.
— Фриц Эрхардович! — неожиданно следом из зала вышла Ева Константиновна. Перекошенное лицо ее было белее мела, а поза неестественной, как будто она в любую секунду была готова сорваться с места. Они явно о чем-то спорили и не успели договориться. Ее полный ненависти взгляд всего на мгновение задержался на моем лице, а затем снова обратился к мужу, но этого было достаточно, чтобы напугать меня. Что происходит?
— ФРИЦ! — снова позвала она. — Ты перестанешь игнорировать меня?!
— Женщина, успокойся. — Он надел черное пальто и посмотрела на свою жену с уничтожающей холодностью. — Разошлась она, кто тебя научил этому?
Я стоял в стороне, чувствуя ужасающую неловкость.
— Ван, не стой, собирайся, — он нетерпеливо подтолкнул меня, и я быстро начал натягивать куртку.
Застегивая пуговицы, я робко посмотрел на Еву Константиновну — в ее злых накрашенных глазах дрожали слезы, которые Фриц игнорировал. Он коротко поцеловал жену в щеку и, пустив меня вперед, вышел в подъезд.
Спускаясь на первый этаж, я чувствовал, как сердце бьет в набат.
Мы молча дошли до машины, я, как обычно, сел вперед, пристегнулся; Фриц выехал с парковки.
Все в абсолютном молчании.
Руки в черных перчатках крепко сжимали руль, и сам Фриц был напряжен. Я чувствовал это своим позвоночником. Меня подмывало задать идиотский вопрос: «что случилось?» — но ком в горле, вставший от неловкости и напряжения, уберегал от этой глупости. Я и без того огреб сегодня по полной программе.
Поначалу мы двигались по знакомому маршруту, но, когда Фриц свернул с трассы и двинул машину по незнакомому пути, внутренности сжались. Я неотрывно смотрел в лобовое стекло — серый асфальт скоро сменился неровной дорогой, покрытой толстым слоем снега; дома — вереницей железных гаражей и бетонных стен. В тумане замаячили бездымные красные трубы завода.
— Куда мы едем?.. — тихо спросил я.
— Объезжаем. Трасса перекрыта сейчас.
Я не поверил. Эта дорога не была похожа на объездной путь, скорее она вела в тупиковую зону. Но, может, я просто накручиваю себя. Скорее всего, так и есть, я, как обычно, себя накручиваю…
— Ты злишься… — я решил продолжить разговор.
— Совсем немного. Иногда Ева ведет себя просто неподобающим образом.
Я заметил, как его правая ладонь сильнее сжала рычаг переключения передачи.
— Прости. Если это из-за нашего разговора…
— Ничего. Молодая кровь, хочется все решить, думаешь, знаешь, как правильно. Особенности возраста. Я не сержусь на тебя. Сам таким был.
Казалось, что от его слов должно стать легче. Но стало только хуже.
Еще несколько минут мы ехали в абсолютном молчании. Холодные сизые сумерки липкой тенью ложились на город, и внутри родилось неприятное предчувствие, как будто сегодня я видел день в последний раз. Что завтра не наступит. Этот страх появился из ниоткуда, безосновательно…
Безосновательно…
Слово красной нитью проходило через весь сегодняшний день.
Я обдумывал его, вспоминая о Рае, о разговоре с Полиной Мироновной, о моем заявлении в Индекс… само слово «безосновательно» было ужасно безосновательным.
Моя вера в Фрица таяла в размышлениях о безосновательной Системе Индекса. Вернее, в представлении этой Системы. Понимания себя крошечной единичкой… нет, ноликом, в этой безупречной матрице…
Сам не понимая почему, мне захотелось разрыдаться. Тоже безосновательно. Я чувствовал себя ужасно. Как будто кто-то стоял за спиной, и его дыхание обдавало холодом затылок.
Фриц заехал в распахнутые настежь железные ворота и остановился через несколько метров. Заглушив мотор, он отстегнул ремень безопасности, забрал с заднего сиденья автомат и, произнеся короткое: «пойдем» — вышел из машины.
Несколько секунд я смотрел через лобовое стекло на фасад огромного краснокирпичного завода, без возможности пошевелиться. Страх сковал все тело. Что это за место? Зачем мы здесь?..
Вдруг дверь с моей стороны открылась, и я посмотрел вниз, на Фрица.
«Давай, не хочется время тянуть».
Я отстегнул ремень и тяжело вылез из салона, окаменевшими ногами ступив на промерзшую землю.
Вокруг стояла гробовая тишина. Ни одной души. Разбитые ячеечные окна фабрики источали черноту, глядели неподвижно, с безразличием. Трубы, из которых когда-то клубами валил черный дым, сейчас молчали. Это место было давно заброшено. Недалеко от места, где Фриц заглушил машину, стояла пустая будка КПП с разбитым стеклом и распахнутой железной дверью. Вокруг под припорошенным снегом поднимались какие-то бугорки, напоминающие трупы животных…
— Что это за место?.. — тихим голосом спросил я, поворачивая голову к Фрицу.
— Фабрика. Здесь год назад произошла авария, утечка радиации, небольшая. Ощутимая, тем не менее.
— Радиация? Здесь нельзя находиться без защиты!
— Она нам не понадобится. Мы здесь не задержимся. — Фриц снял с плеча черный автомат, сосредоточенно проверил обойму и щёлкнул предохранителем.
Мое лицо под резиной противогаза онемело.
Я сделал шаг назад, не поворачиваясь к солдату спиной. В одну секунду он, как знакомый человек перестал существовать. Только противогаз, черная фуражка, солдатское пальто — образ, безликая фигура.
В объяснениях я не нуждался. Эта фабрика выбрана моим кладбищем. Сердце колотилось так, что им можно было вбивать сваи. Почему-то я не чувствовал страха, но зато ощущал закипающий в крови адреналин. Он стучал в висках, в глазах, дрожью пробирал конечности.
И когда черный автомат был поднят, чтобы выпустить ледяной патрон, он отбросил мое тело в сторону. Я рефлекторно согнулся пополам и, увернулся за секунду до того, как раздался сухой выстрел. Время вокруг замедлилось, и я сорвался с места. Чудом, спотыкаясь, под шквал огнестрельной очереди мне удалось добраться до железной двери и спрятаться внутри завода. Что-то ударило в плечо, и по коже растянулось выжигающее плоть пятно — один патрон достиг цели, но тело отказывалось воспринимать рану.
Оказавшись внутри кирпичной коробки, я, не раздумывая, побежал к чернеющей в сизых сумерках лестнице и, перемахивая через две ступеньки, поднялся на строительные леса. Внизу грохнула дверь — следом за мной внутрь ворвался Фриц. Он поднял автомат, но стрелять в мой бегущий силуэт не стал.
Я понятия не имел, куда именно бегу и смогу ли вообще куда-то сбежать. Даже если я выберусь с этой фабрики, то что делать дальше — неизвестно. Но сейчас инстинкт самосохранения гонял по жилам полную огненного адреналина кровь в попытке спасти мою жизнь. Ему не нужно было знать, что было «до» и что будет «после». Есть только «сейчас». Страшный порог смерти.
И сама «смерть» в черных погонах. Там, внизу, с автоматом.
Но на секунду все стало тихо, и перед тем, как сойти с лесов на крепкие железные подмостки, я кинул короткий взгляд на первый этаж.
Внизу никого не было.
Сердце замерло.
Ощущая жар в легких и чувствуя, как настигает боль в плече, я с дрожью в ногах перешагнул через большой зазор и встал на металлические пластины, прилегающие к стене. Взгляд судорожно искал фигуру в черном пальто — вся фабрика была, как живая, и каждая тень казалась мне солдатом, каждый стук — его шагами.
Я стоял, замерев, вслушиваясь к скрежещущую тишину.
Кожу открытых ладоней начинало неприятно прогревать. И пот пробивал под одеждой.
Нужно бежать отсюда.
Бежать.
Почему я стою на месте?!
Неожиданно сзади раздался тихий лязгающий звук, который резко развернул меня на 180 градусов. Опомниться я не успел. Залп, желтая вспышка, тупой, вышибающий удар.
Тело дрогнуло, фигура Фрица, стоявшая в нескольких метрах от меня, расплылась, я покачнулся и, оступившись, потерял равновесие.
Позвоночник изогнулся, повторяя форму перил, земля ушла из-под ног и я, перевернувшись, слетел вниз. Мое тяжелое тело, как кусок мяса, грохнулось на пол, и в ту секунду что-то разорвало плоть. Боль добралась до мозга быстро, и я застонал сквозь засочившуюся изо рта кровь. Дрожащая деревенеющая рука начала рефлекторно ощупывать живот и добралась до инородного предмета чуть левее пупка. Это не кость… Из живота торчал наконечник ржавой арматуры…
Меня колотило, из горла вырывались хриплые рыдания, маску противогаза заливала льющаяся изо рта смешанная со слюной кровь — ее горячие потоки липли к резине; мне было трудно дышать, сердце беспорядочно качало кровь, пытаясь спасти меня… удержать в этом мире еще на несколько минут…
Я боялся умирать.
Рядом вдруг, у самой головы остановились черные сапоги, крепкая рука стянула с меня противогаз, и горький воздух ворвался в легкие. Смертельный ядовитый воздух, с частицами радиации и гари.
Надо мной стоял Фриц. Я смотрел на него мутным взглядом, хотел что-нибудь сказать, но не мог.
Он опустился на корточки и, пальцем приподняв козырек фуражки, произнес:
— Болван ты, — шум переговорного устройства передал его спокойствие. — Можно было это все быстро закончить. М-да… видит бог, я хотел сделать это быстро.
— Фриц… — все-таки выдавил я.
Он вытащил белую пачку и достал оттуда сигарету. Зажав ее между пальцев, он несколько секунд сидел с ней, наблюдая, как я медленно теряю сознание. Скоро боль ушла. Утекла из моего тела. Мне было холодно, в теле почти не осталось крови. Или жизни. Я не знал, можно ли еще мыслить без крови. Но я еще думал. Обдумывал что-то. Не знаю, что именно. Прокручивал черноту в голове, в центре которой стояло лицо Фрица.
Система…
Линолеум в кухне…
Индиго…
Красный треугольник, красный квадрат… я не помнил последовательность…
«Бог побежден».
Дети в противогазах, перебрасывающие осколок, как мяч.
Фриц, наконец, поднялся на ноги. Силуэт в моих глазах расплывался. Он бросил так и не выкуренную сигарету, снял фуражку, следом стянул противогаз. Последние отблески сизых сумерек, проникающих через разбитые ячейки окон ложились так, как будто хотели, чтобы я отчетливо видел человека, которого когда-то называл своим другом. Который когда-то легко спас мою жизнь. А затем так же легко отнял ее.
Фриц, наверное, думал, что я уже мертв. Мне и самому так казалось.
Он вытащил из кобуры пистолет, который когда-то давал мне для защиты. Приставил дуло под свой собственный подбородок, взвел курок, и, ни секунды не сомневаясь, выстрелил.
Сухой щелчок. И его тело рухнуло в метре от меня.
Настала гробовая тишина.
Я остался один.
Сморгнул горячие градины слез.
Сейчас, за порогом этой фабрики идет снег. Черный внедорожник Фрица стоит недалеко от КПП. Когда сюда приедут другие солдаты, они, наверное, реквизируют его, передадут другому такому «Фрицу».
Жизнь в Системе не остановится. Никто не заметит нашего исчезновения.
Моего исчезновения…
Это все всего лишь мой сон…
1.
Пронзительный свист чайника отвлек меня от экрана телефона.
Не вставая со стула, я дотянулся рукой до плиты и выключил конфорку. Пить чай мне уже перехотелось, поэтому я продолжил сидеть на месте и листать ленту социальной сети. Картинки, новости менялись за секунду, взгляд мельком цеплялся за отдельные фрагменты фото или текста, отправляя в мозг не до конца полученную информацию.
Родители уехали на работу, а я сегодня решил прогулять школу. Самочувствие было неважное, хотя и не настолько, чтобы я мог прогуливать без зазрения совести. Просто мне не хотелось. План был в том, чтобы пообедать, выпить чай и пойти прогуляться. Но ни того, ни другого, ни третьего я не сделал.
Надо поднять мягкое место и пойти на улицу, мама все равно просила сходить за хлебом. Послушавшись собственного приказа и тяжело вздохнув, я выключил экран и, с тяжелым вздохом встав со стула, ушел в комнату. Оделся потеплее, вышел в прихожую, натянул ботинки и черный пуховик.
— Привет, Ван, — раздался за спиной девчачий голос. Я обернулся.
С улицы, вся красная от мороза, укутанная в шаль и шубу, пришла Рая.
— Привет…
Она и ее родители начали снимать в нашей коммуналке комнату совсем недавно, поэтому близкого знакомства у нас еще не состоялось. Она была милой девочкой, красивой, на мой вкус, немного, может, замкнутой, но приятной.
— Там очень холодно, — улыбнулась Рая, расстегивая свою пахнущую зимней свежестью шубку.
— Точно, на кухне окно заиндевело… — я нахлобучил шапку и, по-соседски попрощавшись с ней, вышел из квартиры.
Рая всегда вела себя очень дружелюбно со всеми соседями, хотя у меня при разговоре с ней всегда рождался какой-то протест.
Выйдя на улицу, мое лицо тут же сковал колючий мороз. Сегодня и правда было очень холодно. Подняв шарф к носу и поправив лямку рюкзака, я направился в сторону набережной. Гулять в такую стужу явно горячка… улыбнувшись этой мысли, я повторил ее в голове снова: «горячка в стужу».
Время было к обеду, поэтому мною было принято решение идти в дальний магазин, чтобы ненароком не наткнуться на одноклассников, возвращающихся из школы, или, еще хуже, учителей. Стыдно за свой прогул мне не было, но оправдываться очень бы не хотелось.
Сунув руки в карманы, я быстрым шагом двигался по тротуару вдоль дороги и смотрел на замерзшую реку по правую от меня сторону. Людей на льду совсем не было — вторник, к тому же, весь вчерашний день и половину ночи мела метель, и снег завалил дороги. Только сейчас дворники начинали выходить, чтобы почистить тротуары. Но я решил спуститься к реке. Шум машин, гудящих в левом ухе, ужасно напрягал меня, а внизу было не так шумно.
Пройдя несколько метров вдоль каменного ограждения, я остановился и посмотрел на неширокую реку, на другую сторону набережной, где под снежным полотном в ожидании лета отдыхали карусели парка.
Красиво. Тихо. Спокойно.
Неожиданно взгляд притянуло странное черное пятно на реке, рядом с прорубью возле берега. Нахмурившись и подавшись вперед, через ограждение, я пригляделся. Я не был точно уверен, но… кажется, я увидел человеческое лицо! Сердце больно ударило по ребрам.
Это точно человек! В воде!
Ухватившись за лямку рюкзака, я сорвался с места и кинулся к проруби, уже готовясь звать подмогу. Слетев по лестнице, на припорошенный снегом лед, я едва не поскользнулся и с трудом удержался на ногах, когда начал тормозить. Кинув рюкзак в снег, я замер и уставился на то, что было прямо передо мной. Тело колотило крупной дрожью.
Из черного омута воды выглядывала мокрая голова девчонки; под воротником черной рубашки был повязан красный платок. Все ее тело по самые плечи уходило в прорубь, а руки были сложены перед собой на льду так, как будто она прилежно сидела за партой! По ее белому лицу и посиневшим губам стекали ледяные струи, а сама она смотрела прямо на меня.
— Ты дура что ли?! — вырвалось у меня. — Мороз! –30!
Что делать в такой ситуации?!
Огромные голубые глаза… смотрели на меня исподлобья, не мигая. Мраморное лицо оставалось равнодушно-спокойным, и только губы растягивались в широкой неестественной улыбке, обнажающей зубы. Средний и указательный пальцы левой руки шевельнулись; она немного склонила голову набок и разомкнула челюсть.
«Пора проснуться».
— Что?
«ПОРА ПРОСНУТЬСЯ, ВАН!».
Едва она выкрикнула это, как вдруг подняла руки вверх и, вцепившись в мою штанину, потянула на себя. Я потерял равновесие и точно головой нырнул бы в ледяной омут, но чья-то цепкая хватка крепко схватила меня за куртку и оттащила назад.
Я вскрикнул и, зажмурившись, завалился на спину.
— Эй, ты в норме?
Ощутив под собой землю, я приоткрыл глаза и с испугом посмотрел в лицо стоящего надо мной человека.
— Ага… — рефлекторно выдал я, тут же попытавшись подняться.
Человек быстро подал мне широкую ладонь, и я, ухватившись за нее, встал на ноги.
— Ты туда нырять что ли собрался?
Я перевел взгляд на прорубь, где еще несколько секунд назад видел пугающую девочку, а затем снова на спасшего меня мужчину. Меня тут же пробило крупной дрожью. Он был мне незнаком, но его светло-голубые глаза, его лицо… немолодое, с тяжелым армейским отпечатком вызывали неконтролируемый приступ тревоги.
— Нет… мне… просто показалось. Спасибо, я пойду, наверное…
Я потянулся за рюкзаком, не отрывая от человека взгляд.
— Ну, хорошо… — его тонкие губы дрогнули в недоуменной полуулыбке, а я, еще раз из вежливости попрощавшись, начал спешно уходить в противоположную сторону.
Я не оборачивался. Но чувствовал на своей спине его взгляд до тех пор, пока снова не поднялся к дороге.
Что только что произошло?
«Пора проснуться»??
Иммерсивный индекс. часть 2. жтжккткк
© Copyright: Настасья Мамонова, 2025
Свидетельство о публикации №225122901303
Свидетельство о публикации №225122901303
Рецензии