Первая любовь

Всякий раз мы смотрим на вещи не только
с другой стороны, но и другими глазами -
поэтому и считаем, что они переменились.
         Блез Паскаль.


   
   Валерка Борисов, синеглазый красавец – первый парень на деревне, хорошо знал себе цену. Каждый день он ходил на танцы в Егнышевку за три километра – туда и столько же обратно. С ним ходили и местные  пацаны, у которых только-только начинали пробиваться усы. Валерка поглядывал на них свысока и снисходительно давал советы, как не потерять в себе мужика, влюбившись в  девчонку. Он считал, что ни одна из них не стоит, чтобы голову из-за нее терять. Ребята поддакивали своему вожаку и, засунув руки в карманы, курили стоя на углу танцплощадки. Они с видимым безразличием снизу-вверх оглядывали проходящих девушек и независимо ухмылялись: «Пусть заслужат, чтобы их пригласили». А девушки стайкой, повернувшись к ним в презрительной позе «спиной», изо всех сил демонстрировали, что эта  свора из деревни их совершенно не интересует.  Так проходило лето. Встречи-расставания, заезд длился 12 дней. Подружки уезжали, прибывали новые. И  все начиналось с начала.  Неизменной оставалась  лишь  песня, которую крутили на танцплощадке:

                «Летящей походкой ты вышла из мая,
                И скрылась из глаз в пелене января»
   
   Днем Валерка работал. Не в том смысле, что ходил на работу. Он матери помогал: косил, таскал воду с реки для огорода, приглядывал за двумя младшими  сестрами, гонял овец, чистил коровник. Одним словом, по полной использовал свои предпоследние каникулы. Впереди был девятый класс, а потом – десятый и армия. У него даже своя философия была: до армии – никакой любви.
 
   И нужно же было такому случиться, что в деревне соседний с Борисовыми  дом продали семейству москвичей, которые (как говорили местные, крутя пальцем у виска) приехали за 250 верст из столицы любоваться красотами Оки. Приехали летом  в полуразрушенную избу, занялись ее ремонтом, распахали землю под огород, посадили яблоньки, а в июле,  на все готовое, привезли любимую и единственную внучку.
 
   Девчонки в деревне были крепкими, загорелыми, веселыми, приученными к физической работе. Ни одна из них в карман за словом не лезла, лучше не задевать. А эта, городская барышня, была  высокой,  бледной,  худющей. Две большие косы, туго заплетенные, сзади укладывали в «корзинку», отчего голова девочки всегда была чуть-чуть запрокинутой. Отец так и называл ее: «шейка-ниточка». Она была молчалива и  застенчива. С деревенскими не играла. Ходила с бабушкой по грибы-ягоды, а больше сидела с книжкой возле реки, пока  отец ловил рыбу.
 
   Валерка ее  старательно не замечал.  Каждый день, когда она приходила за утренним молоком, он «случайно» сталкивался с ней. А она, испуганно и робко здоровалась, отчего-то называя его на «Вы». Он буркал в ответ нечто непереводимое, и не глядя шел прочь. Так продолжалось две недели. А потом девочку увезли в город. Валерка почувствовал себя не уютно. Но в голову брать не стал: «Подумаешь! Краля городская. В оборках,  да с бантами. Видали и получше».
 
Но на всякий случай поинтересовался у матери:
 
   - А что это, городским у нас не понравилось, что ли?

   - Да нет, в другой год  на лето  приедут. На  курорты  теперь полетели.

   И пошла привычная жизнь по-старому. Только нет-нет, да  и встанут перед глазами два банта-бабочки и  опущенные длинные ресницы.

   
 


    Год прошел незаметно. Наступил июнь, начались последние летние каникулы в Валеркиной жизни. И, как-то неожиданно для себя, парень  вдруг понял, что каждый день, ходя на танцы в Егнышевку,  он  волей-неволей думал об этой маленькой москвичке: «Приедет – не приедет… Салага, - говорил себе  Валерка, -  пацанка, что об жизни знает? Спит, небось, до 8 утра  да плюшками балуется». Но это как-то не убеждало. И чем больше он думал о Юльке, тем сильнее на нее злился. Ему было не понятно, почему так противно ноет где-то глубоко в груди, почему так дергано-неспокойно.  И он в свободное время  катался на мопеде мимо ее  пустых окон: « Дорога-то вдоль деревни одна, не по полю же  их дом  объезжать», -  сердито убеждал сам себя Валерка.

    И вот, наконец, они приехали. Он издали увидел  голубую машину и  сильные руки ее отца, разгружающие содержимое багажника.  Юли не было видно. А ее бабушка сидела на лавочке, отдыхая  с дороги.
 
    - Здрасте, - Валерка подошел поближе к машине. – Может помочь чего?

    - О, Валера, здравствуй, сосед.  Возмужал – не узнать.  Да что помогать? Справимся, спасибо.

    - Давайте, что ли воды принесу, с дороги пить захотите или сготовить чего.
 
    - Ну, спасибо, принеси. Юля,  - крикнул отец, -  ведра  тащи для воды.

    Она вышла из дома, неся в руках два красных пластмассовых ведра. Валерка смотрел, не отводя глаз. Ничего себе – «пацанка». Навстречу шла  девушка, очень юная, но все-таки девушка. От прошлогодней девочки-подростка остались только пушистые темные ресницы. Вместо кос – короткая стрижка, брюки-клеш голубого цвета и клетчатая рубашка, завязанная узлом на голом животе.
 
    «Ну и ну», - Валерка от смущения резко выхватил у нее из рук ведра и быстро зашагал к колодцу.  Не дошел, добежал.  Плеснул на голову ледяную воду. Жилка на виске стала утихать и шум в голове остановился. «Ну и ну», -  никаких других слов на ум  не приходило. Сел на землю у колодца, переводя дыхание. И вдруг  отчетливо понял, что скучал. Весь прошедший год скучал по этой крале  столичной. Раздражение на нее, на себя, на всю эту путанную сердечную дурь опять захлестнуло изнутри. Валерка никак не мог  понять – зачем ему все это, для чего мучиться?  Жил себе спокойно. А тут… Он  резко встал, схватил полные ледяной воды ведра  и  быстро понес соседям.   Потом, не задерживаясь,  побежал к  себе домой, ссылаясь приветливому отцу Юльки на неотложные дела.
 
   Вечером, сидя с сестрой на крыльце спросил:

   - Натаха, ты с московской дружишь?

   - Не-а, - Наташка помотала головой, - а чего?

   - Чевочка с хвостиком, девка-то хорошая, может, научишься чему?
 
   - А чему?

   - Хвостом не крутить, вот чему, -  опять рассердился Валерка, встал и быстро  прошел в горницу.

   «Тоже мне, свет клином не сошелся, подумаешь...» Он бережно достал с вешалки новые брюки-клеша. Мать в городском ателье пошила -  серые, в полоску. « Мы тоже не лаптем щи хлебали, тоже в моде понимаем», -  не унимался  Валерка, ругаясь не понятно с кем.  Клеша напоминали две маленьких юбочки. И выглядели брюки как-то немного «чересчур». Но провинциальная мода именно этим чуть-чуть и отличается от «столичной».  Поглядев в зеркало и намочив непослушный вихор на голове, Валерка побрызгал себя одеколоном. По горнице поплыл душный запах «Русского леса». Грозно нахмурился в ответ  на веселый, насмешливый и понимающий взгляд сестры. Накинул  куртку и пошел к дружкам. Стайка отправилась в Егнышевку. 

 
   


   - Чудной  мальчик, сердитый какой-то, - отвечала Юля на вопрос бабушки: «Почему это Валерка так быстро сбежал, чуть ведра не опрокинул».
 
   - Ты, деточка, сходи к тете Вале, спроси про молоко. Скажи, что мы  хотели бы брать по три литра в день, если у нее есть такая возможность.

   - Когда сходить, бабуля?

   - А вот завтра и сходи. С утра. Как проснешься, так и сходи.

   - А если я рано проснусь? В том смысле, что людей беспокоить неловко.

Бабушка покачала головой.

   - Ты хоть знаешь, во сколько тетя Валя встает на утреннюю дойку?

Юля засмеялась:

   - Бабуля, корову доят три раза в день. Утром, в полдень и вечером. Я о том, что к тете Вале пойду и всех перебужу.

   - Это кто к тете Вале собирается? – Отец вошел в комнату с полотенцем через плечо. – Пойдешь со мной на реку?

   - Володя, даже не думай, - бабушка умела проявлять характер, - июнь месяц, вечера еще холодные, застудишь девочку.

Юля с папой озорно переглянулись.

   - Я не буду купаться, бабушка, просто на воду посмотрю, ладно? – она ласково потерлась головой о мягкое плечо.

   - Иди, только в воду ни-ни.

     Юле нравились вечера на Оке. Река дышала туманом, увлажняя белый и мелкий песок  после жаркого дня. У самого берега вода была, как парное молоко.  «В воде теплее, чем на берегу», - говорил отец, приглашая робкую дочку  искупаться. Она недоверчиво входила в реку по щиколотку, замирала от удовольствия, а потом, делала шаг назад, каждый раз пугаясь быстрого течения. Сейчас она осталась на берегу,  любуясь отцом, который  плыл,  большими взмахами рассекая желтовато-бурую воду. Очень красиво плыл.  Стилем баттерфляй.
 
   Когда Юля думала об отце, то всегда ощущала его сильным, спортивным, уверенным в жизни, веселым. И каким-то, особенно умным. Только однажды, пробравшись ночью в его кабинет из детской, она в первый раз увидела отца серьезным и сосредоточенным. Это был не знакомый ей человек. Он, склонившись над столом, разворачивал рулоны бумаги и сосредоточенно что-то в них искал. Потом она узнала -  это были  исследования электронно-вычислительной машины. Отец в те годы работал в институте Курчатова. Их отдел изучал какую-то "космическую проблему"  для  прорыва в науке.  Юля тогда не до конца поняла, что это за «прорыв» такой.

    С реки зазвенело:

   - Дочка, не  бойся, айда ко мне! Мне-мне-мне… - веселилось эхо.

   - А как же бабушка? – крикнула она громко, - шка – шка -  шка …, -озорно передразнило оно девочку.
 
   - А мы ей не скажем, - отец  плыл  к берегу.

   - Папа я боюсь течения, очень сильное.
 
   - А ты не заплывай к середине. Катера уже не пойдут, купайся у берега.

   - А полотенце?
 
   - Юлька, ты у меня самая предусмотрительная девочка на свете.

Отец, шутя, повесил ей на голову свое, сухое, пушистое полотенце  и опять вошел в воду. Через некоторое время его голова маленькой точкой   виднелась далеко впереди. Течение у реки было настолько быстрым, что против него идти и то было трудно, не то, что плыть. Скинув одежду, Юлька, замирая, вошла в воду.


   

   Прокричал петух. Голосистый. Будто над самым ухом. Юля сбросила одеяло и в одной пижаме выскочила на двор. Солнце встало, небо, серое на западе, было светло - голубым на востоке. Ни единого облачка. И пахнет… Воздух можно пить… Быстро побежала в импровизированную душевую, которую отец смастерил рядом с хозблоком. Засунула кипятильник в ведро, нагрела воду и стала мыться.  Куст  сирени, который рос рядом с душем,  был сплошь покрыт белыми крупными цветами. Юлька протянула руку через уголок  полиэтиленовой занавески и сорвала кисть  ароматных цветов. Положила их в воду, которая превратилась в  «душистую». Радость, переполнявшая  всю ее изнутри, била через край от этого прозрачного утра, от мягкой, шелковой воды, от запахов луга, травы, цветов сирени вперемешку с таким удивительным   сыровато-ночным, не прогретым запахом земли. Она стала  напевать свою любимую детскую песенку:


                "Отчего мне весело? Оттого что песенка,
                От того, что песенка села к нам на лесенку.
               
                Отчего мне весело? От того что солнышко,
                От того, что солнышко глянуло в оконушко…"


    Накупавшись, оделась и пошла к тете Вале -  спрашивать про молоко. Навстречу с ведрами шел Валерка. Увидел ее: « Ишь ты, проснулась ни свет, ни заря королева столичная», - подумал и отчего-то еще больше на нее разозлился.

    - Доброе утро, Валера, - Юля улыбнулась вечно хмурому соседу.

 Парень  явно ее недолюбливал. Но она никак не могла понять, в чем перед ним провинилась.
 
    - И тебе, - он быстро зашагал к колодцу, гремя пустыми ведрами.
 
Пожав плечами, Юля  подошла к их калитке. Тетя Валя выгоняла корову в стадо.
 
    - Ну, здравствуй, соседушка. Чего это так рано поднялась? У тебя, вроде как, и коровы-то нет. Поспала бы еще.
 
    - Здравствуйте, тетя Валя. Меня бабушка  за молоком прислала. Спросить.  Мы сможем у вас его  покупать?

    - А чего ж не брать? У меня молоко знатное. Вам сколько нужно?

    - Три литра на день.

    - Вот и хорошо. Будешь вечером ходить, прямо парное брать. Сегодня и приходи. Часам к девяти. Смотрю я на тебя Юлюшка, выросла. Прямо барышня стала. Ты в каком классе-то?

    - В восьмой перешла. Мне четырнадцать исполнилось.

    - Ох-хо-хо, растете быстро. Ни успеешь оглянуться, и замуж выдавать. Моему Валерке уже семнадцать отпраздновали.
 
Юлю отчего-то  смутил этот разговор и она, вежливо простившись, пошла  домой к бабушке.

   Отец «налаживал быт», так Леокадия Иосифовна называла все, что поручала ему по хозяйству.  Подключал газовый баллон, ставил бочку на душ, растапливал печь, которая «дымила» после зимы, чтобы просушить.  Ему сегодня нужно было возвращаться в Москву на работу.  А бабушку оставляли с внучкой на все лето.
 
   - Ну что, детонька, будет у нас молоко?

   - Будет бабуля, по вечерам станем брать. Пап, дай я тебе помогу.

Отец засмеялся, стоя на крыше «душевой»:

   - Ты, помощница, пойди на реку рубашку мне простирни. А потом завтракать будем. После обеда мне в дорогу.
 
   Юля взяла рубашку отца, маленький пластмассовый тазик и пошла на реку. Солнце было утренним, не жарким, ласковым. Вдалеке, на заливном лугу паслись коровы, шустро бежал катер по Оке, овода еще не начали свое кусачее дело, а комары пошли спать. Самое замечательное время. Она сняла шорты и майку,  оставшись в голубом, усыпанном синими васильками, купальнике. Зачерпнула в таз воды и стала стирать папину рубашку.

   Сзади раздалось предупредительное покашливание. Юля быстро обернулась. Нахмуренный и сердитый, как всегда,  Валерка полез в воду. «Берега ему мало что ли?», - подумала она, чувствуя себя неуютно от этого вечного Валеркиного недовольства.
 
   Плавал он не так, как ее отец, а как все деревенские ребята – саженками. Но плавал красиво. Фыркал, как морж. А когда вышел на берег, на солнце блеснуло бронзовое от загара тело с сильными развитыми мышцами. «Когда это загореть успел?», - подумала Юля и отметила, что ее одноклассники не такие. Длинные, худющие, бледные и слабые. Она улыбнулась: «А сама-то? Как белая гусеница, а туда же…». Рубашку выложила из тазика и понесла мыльную воду подальше от берега, к кустам. Валерка это отметил, и ему понравилось,  что москвичка реку не пачкает.
 
   - А чего не купаешься? – спросил он ее подобревшим голосом.

   - А я уже сегодня купалась дома.
 
 Юлька взяла рубашку и понесла ее полоскать.Зашла в воду по колено и оцепенела – вода была ледяная, не то, что вчера вечером.
 
   - Это как – дома? – удивился Валерка, - зима, что ли? А река на что?

   - Папа нам с бабушкой душ сделал.

 Она вышла из воды с посиневшими губами, покрывшись гусиной кожей от холода.

   - А-а-а, ну, конечно, душ – дело хорошее, но река – лучше. Идешь домой?
 
   - Я хочу немножко на солнышке погреться, замерзла. Ты не беспокойся, я знаю дорогу.

   - Мне больше нечего делать, только об тебе беспокоиться, - Валерка опять начал сердиться.

   - До вечера, Валера. Я к вам теперь по вечерам за молоком ходить буду.

   - На здоровье, только меня вечерами не бывает.

   - Я знаю… А меня на танцы не пускают и в кино тоже. Говорят – маленькая еще.
 
   - Ага, маленькая, почти с меня ростом, - Валерка хмыкнул, - Натаха, как и ты по возрасту, а  мать ее у своего подола не держит.

   - У меня родители строгие и бабушка тоже. Но ведь танцы – не главное в жизни. Я читать люблю про звезды, астрономию люблю, еще стихи. Знаешь, я целый рюкзак книг привезла. На все лето хватит. Если хочешь, зайди к нам, я тебе их покажу. Может быть, тебе тоже что-нибудь понравится, возьмешь себе.

   - А у тебя «Три мушкетера» есть?

   - Есть и продолжение тоже есть.

   - Да ну? Дашь почитать?

   - Конечно, дам. У меня и другие хорошие книги есть. Я здесь их оставлю. А то родители говорят, что нам самим скоро жить негде будет – одна сплошная библиотека. Я подарю тебе «Трех мушкетеров».

Глаза Валерки широко раскрылись. Он и мечтать не мог о таком подарке.
 
   - Пойдем домой, Юля. Вишь, солнце уже жарит, сгоришь. Ты же белая, как булка. Будешь потом сметаной кожу лечить.

   - Пойдем, - она послушно стала одеваться. А Валерка взял тазик, чтобы «помочь».
 

   


   Вечером, когда соседские девчонки пришли «на лавочку» к дому москвичей, знакомиться, Юлька играла в бадминтон с Наташей или Натахой, как ее звал брат. Они уже подружились.  И новая «городская» игра Наташе понравилась. Гонять москвичку за воланчиком было весело. Девчонки выстроились в очередь  -  «продолжать с победителем». Так начались их совместные вечера. Каждый день ребята уходили в Егнышевку, а девчонки собирались «на пятачке»: играли в «садовника», в «разрывные цепи», в «штандр-стоп», в «море волнуется, раз…», в «вышибалы», в «казаки-разбойники». А бабушка сидела на лавочке и строго следила за тем, чтобы «головы не расшибли». Юля играла вместе со всеми, но нет-нет, да и посматривала на калитку соседнего дома. Как по расписанию, ровно в семь часов,  Валерка выходил на деревню, присоединялся к мальчишкам и они отправлялись на танцы. «Как ему не надоело?», - думала она. А однажды решилась спросить Наташу:

    - Что они каждый день делают на танцах? У них  там, девушки есть?

    - Ни что, а чего, -  поправила ее Наташа.

Юля  улыбнулась, оспаривать не стала. Зачем обижать?

    – Дурака валяют, вот чего. Мамка и та ругаться стала, только одежу треплют попусту.

Так и не поняла Юля, что такого интересного нашли ребята на танцах в Доме отдыха?
   

   


    Как-то  днем в июле, уже в покос, Наташа прибежала к  ней с криком:

    - Иди помогать, сено пропадет!

Девчонки выскочили на двор. С запада приближалась черная-пречерная туча. Еще полчаса и на сухое и душистое сено, заготовленное для коровы на зиму, выльется столько воды, что весь труд пойдет  насмарку. С соседних домов бежали на подмогу. Наташа дала Юле грабли, и они начали быстро сгребать сено. А Валерка и другие мужчины, собирали это сено вилами и несли к большому амбару. Было весело вместе спасать душистую и вкусную  коровью еду.  Юля старательно, но неумело скребла граблями по сену. Натаха засмеялась:

     - Ну, что, будешь теперь знать, как молоко достается?

     - Цыц, ты, болоболка, - вдруг услышала она совсем рядом голос своего заступника.

     Валерка, одним махом,  поддел вилами кучу с сеном, которая казалась больше, чем он сам, и быстро понес в укрытие. Она залюбовалась его силой, ловкостью, мужественностью. Конечно, он не сражался на дуэлях ради прекрасной дамы, не дрался на шпагах. Но в нем  было что-то от этих сильных и смелых рыцарей прошлого. С ним было не страшно. От него исходила надежность, как от отца. Юле это понравилось. И она еще быстрее заработала граблями.
 
    Первые тяжелые и редкие  капли скользнули по щеке. Девчонки с хохотом и визгом побежали на сеновал, в амбар. Забрались под самый потолок. Взрослые тоже не торопились домой. Стояли внизу, под крышей у растворенных больших дверей и смотрели на стену дождя, который обрушился, вперемешку с молниями и громом. Мужчины, изредка  и неспешно переговаривались, степенно отмечали, как это хорошо, что они оказались у себя на усадьбах  и смогли помочь Борисовым. А женщины, посмеиваясь, планировали вечером собраться за большим столом, угоститься, чтобы отметить «спасение сена». Все единогласно решили вечером устроить застолье.
 
     Юля лежала на спине. Тело болело с непривычки, душистое сено убаюкивало. Шум дождя походил на колыбельную.
 
    - Намаялась? – раздался совсем над ухом знакомый голос.

Она вздрогнула и открыла глаза. Валерка сидел рядом и травинкой пытался щекотать ее щеку.
 
    - Я в порядке, - она почувствовала, как к лицу приливает краска. Быстро села. – У вас сегодня вечеринка?

    - Ну, да, так положено. Сегодня – нам помогли, завтра – мы, если надобность будет.

    - Значит, мне за молоком не приходить?

    - Почему?

    - У вас же гости,  неудобно как-то.

    - Чудная ты. Живешь, будто извиняешься.
 
Валерка сказал это как-то непривычно для самого себя, по-доброму, что ли.

    - Ты о чем?

    - Да вот думаю,  что ты за девчонка такая? С тебя ведь глаз спустить нельзя, пропадешь, сгинешь без досмотра.

    - Ну, это же не правда, Валера. Я очень самостоятельная. И езжу везде сама. И уроки со мной никто никогда не делает. И  в магазин хожу. И потом, не такая я уж и маленькая, мне пятнадцатый год.

    - Да я не об этом. Уроки… Ты хрупкая какая-то, того и гляди – сломают. Жизнь – она штука суровая. Не ты, так тебя.
 
    - Ну, это, наверное, в вашем мужском мире, такое бывает. А нам-то кого бояться?

    - Не скажи. Вырастешь – поймешь. Мышцы отрасти, как у Натахи, - и брат со смехом «утопил» сестру в охапке свежего сена.

    - Во, дурак, - Наташка от неожиданности растерялась, но только на минуту.

Следом за этим в брата полетела куча не меньше. И Валерка со смехом повалился на спину, отбиваясь от каждой новой охапки с поднятыми руками.

    -  Вот так надо, учись, - со смехом сказал он Юле. – Эта себя в обиду не даст.

    - Вы, там, малые, цыть. Цыть, говорю, – дед Иван вынимал из волос сухую траву, которая летела сверху, где возились ребята. – Воно что придумали, сеном кидаться. Грабли об вас ломать не буду, а крапивы в штаны наложу. Вот тогда посмотрим, как вы посмеетесь.
 
    Дед Иван был добрый и заводной. Ребята его любили.  Слыл по деревне  знатным рассказчиком и  собрал за всю свою долгую жизнь  такое множество историй, что, сколько ни рассказывал, никогда не повторялся. Любил выходить вечерами на завалинку, в теплой шапке и тулупе даже летом. А когда над ним смеялись односельчане  и предлагали еще валенки надеть, то говаривал:

    - Доживете до моих лет – тогда узнаете, как кровь останавливается в жилах и тело не греет.

Он никогда и ни на кого не обижался. Только посмеивался вместе со всеми.

     Летние дожди долгими не бывают. Ливень закончился, и на синем небе опять засияло яркое и жгучее июльское солнце. Все стали расходиться по своим делам. Ребята «съехали» вниз по сену и тоже пошли по домам.
 
     Юля смотрела в небо. Туча, заметно посветлевшая, отдав только половину дождя, поплыла дальше «пугать» другие деревни.
 
    «Хрупкая», - что он имел в виду? – задумчиво размышляла  девочка  по дороге домой.  В ее комнате висело большое старинное овальное зеркало, оставшееся  от прежних  хозяев. Оно было таким старым, что, глядясь в него, человек отражался как в дымке, или в воде, словно через  какое-то полупрозрачное покрывало. Юля заглянула  в эту загадочную гладь. На нее смотрела загорелая девочка с очень большими карими глазами. Длинные и пушистые ресницы затеняли глаза, как шторы окна, не пуская свет внутрь. От этого глаза казались еще темнее, бархатнее что ли… Бледность щек заменилась здоровым земляничным румянцем. Она вспомнила, как когда-то читала в «Войне и мире» про глаза княжны Марьи. Там было о том, что когда женщинам говорят о красоте их глаз, значит, все остальное было не очень…

     - Бабушка,  - она вышла на террасу, - я – красивая?

Бабушка  внимательно посмотрела на внучку:

     -  Если ты сходишь в душ после вашей уборочной, расчешешь волосы, чтобы твоя голова не походила на Страшилу из Изумрудного города и наденешь платье вместо шорт, то, по моему мнению – да.

Юля звонко засмеялась, обняла бабушку и послушно побежала на Оку, схватив по пути свое любимое розовое полотенце.
 
    Валерка уже плавал. Две его сестры загорали на белом горячем песке. И только яркие  непросохшие купальники выдавали их недавнюю дружбу с водой. Юля с разбегу влетела в реку. Сердце остановилось на мгновение от встречи с обжигающим холодом.  Но она знала: еще минута и все пройдет. Разгоряченное тело приспособится, вода станет ласковой, и можно будет плыть. Как хорошо жить! Как же удивительно здорово жить на свете всем вместе: и папе, и маме, и бабушке, и Наташе, и Наде, и… Валере…


   

   

     Вечером, долго вертясь перед зеркалом, Юля спрашивала бабушку:

     - А когда ты была молодая, ты какая была?

     - Красивая, - бабушка улыбнулась воспоминаниям.

     - Да нет, бабуля, то, что красивая, это понятно. Я же видела твои фотографии. А вот по характеру, какая?

     - А с чего ты решила, что характеры у людей сильно меняются за жизнь?

     - Валера сказал, что нужно мышцы отрастить, чтобы выжить. Ну, я думаю, что это он в переносном смысле сказал. Образно.

 Бабушка задумалась. Она вспомнила войну, смерть, голод, оладьи из картофельной кожуры, золотое обручальное кольцо, которое пришлось обменять на буханку хлеба, проданную скрипку Амати,  для денег  на похороны дедушки…. Столько всего было в жизни. И она почувствовала, как ей до боли хочется уберечь внучку от взрослых проблем. Или хотя бы немного отдалить то время, когда мышцы будут необходимы.
 
    - Знаешь, Елочка,  давай мы с тобой будем решать вопросы по мере их поступления. Зачем нам думать о плохом в будущем? Может быть, в твоей судьбе запланировано гораздо больше хорошего? Мне кажется, что лучше в это верить.

    - Я решила, что стану сельской учительницей. Буду ребятам литературу преподавать.

Бабушка тепло улыбнулась, понимая сиюминутность решений в этом возрасте, а вслух сказала:

    - Вот и хорошо. А куда это ты наряжаешься?

    - Да так просто, по платью соскучилась. Все шорты, да джинсы. Я пойду на лавочку  к девочкам.

    - Иди. Про молоко не забудь. Бидон висит на заборе.

Юля выскочила на двор, навстречу ей быстро шла Натаха.
 
    - Я думала ты уже не выйдешь, - подружка внимательно разглядывала шелковое платье москвички. – А ты чего так вырядилась? На танцы идем?

    - Нет, ты же знаешь, меня не пускают. Просто по платью соскучилась.
 
    - Красивое, - Наташа мечтательно потрогала воланы на подоле. – Мне мамка обещала в городе пошить платье для выпускного. Пойдем к ней, пока никто не пришел, хочу платье показать. Пусть такое пошьет.

    - Пойдем, - Юля послушно зашагала вслед за резвой и  активной подружкой.

    Тетя Валя на уличной  кухне жарила оладьи, в печке дымился чугунок с картошкой, на столе, покрытом розовой клеенкой в мелкий цветочек, уже были расставлены миски с огурцами, помидорами и  сметаной.
 
    - Мам, - Наташа подвела Юлю к матери, - пошей мне такое же платье на выпускной.

    Валентина внимательно осмотрела наряд.

    - И где же я тебе такую ткань-то возьму? Подумай головой-то своей.

    - В Алексине возьми.

    - И-и-и, Натаха,  когда ты уже поумнеешь? Нет у нас в райцентре таких тканей. А фасон я запомню. Красиво. Можно из другой ткани пошить, не хуже будет. Ладно, не мешайте. Уже скоро восемь, люди придут. Коров  пригнали. Юлюшка, ты молоко пораньше забери, а то потом мне некогда будет. Натаха подоила корову.

    - Спасибо, тетя Валя, я сейчас только за бидоном схожу. Я быстро.

Юлька  раскрыла дверь на улицу и чуть лбом об лоб не стукнулась с Валеркой. Он нес охапку дров для печи. Она растерялась. Вот уже целый час, как тот должен был охмурять девушек на танцплощадке, а вместо этого – дома остался.
 
    - Ты куда летишь? – Валерка отпрянул в сторону.

    - За бидоном, сейчас вернусь.

Наполненная какой-то неведомой ей радостью, она вбежала в калитку своего палисадника. Бабушка подвязывала флоксы.

    -  Молоко уже готово, сейчас принесу, -  схватила с забора бидон и пулей полетела обратно.

Бабушка вздохнула про себя. Она уже несколько недель, наблюдая за внучкой, чувствовала, да и видела  перемены: «Уж не влюбилась ли?» 
   


   
   Односельчане  плотно сидели за столом. Неспешно ели, закусывая мутную жидкость, налитую в большую и пузатую бутыль. Юлька никогда не видела таких огромных «посудин».
 
   Ребята сидели возле уличной печки, притихшие, и смотрели на гаснувшие угольки. В воздухе пахло оладьями, дымком, смородиновым листом и сеном. Дядя Петя негромко перебирал кнопочки гармошки. А потом пришло время песен. Слегка захмелевшие, дружно запели: « по долинам и по взгорьям», «парней так много холостых,», «матрос Железняк-партизан»…

   - А ты почему сегодня на танцы не пошел? Надоело? – Юля спрашивала, не глядя на Валеру.

   - Да, надоело, хватит. Лету скоро конец, в Тулу уеду доучиваться, а потом – в армию. Так и дома не побуду за этими танцами. Надоело.

   - И завтра не пойдешь?

   - И завтра не пойду. С вами в бадминтон или в волейбол поиграю. Пустите?
 – Валерка спрашивал ласково, и казалось, больше не сердился.

   - Конечно, пустим. Может, и ребята с нами тоже поиграют, не пойдут в Егнышевку?

   - Я им не хозяин. Пусть сами думают. Пойдем, погуляем?

   - Пойдем.

     И они пошли по проселочной дороге вдоль маленькой деревни, как взрослые, на плечи Юльки был накинут Валеркин пиджак. В темноте светлым пятном вырисовывалось бледно-голубое шелковое платье в оборочках.  Она рассказывала ему про созвездия, показывала, отыскивая некоторые из них на небе.  Говорила про книжки, которые читала, про поездки-путешествия с родителями  и еще про то, чем хочет заниматься в жизни. Он слушал внимательно, отвечал односложно. Какой-то чужой, неведомый, завораживающий мир открывался ему через эту девочку, серьезную, как оказалось, не по годам. Валерка не знал многого из того, о чем она рассказывала, что видела, где побывала. Это было из какой-то другой, недосягаемой  жизни, куда он смог теперь путешествовать вместе с ней.  Но, несмотря на удивление и уважение к ее «взрослости», он ощущал осознанную необходимость уберегать и защищать ее от всего мира, такую необычную и такую хрупкую. Сердце его больше не противилось. Оно сдалось и шагнуло навстречу первому чистому и сильному чувству.
 
    «Как большие», они  тихо гуляли по деревенской улице.  Над их головами,  вместе с полной  Луной,  плыла  красивая песня, которую  запевала тетя Валя своим ладным и глубоким голосом: «Зачем вы девушки красивых любите, не постоянная у них любовь».
 
    У калитки, отдавая Валере пиджак, Юля ласково сказала:

    - До завтра.

    - Уже до сегодня – улыбнулся  ей Валерка.



 

   Дни летели. Август пришел вместе с проливными дождями. Сидя на терраске с томиком французских поэтов, Юлька грустно смотрела на улицу. Гулять в такую погоду ей не разрешали.  Валерка приходил на лавочку, но она пустовала. Девчонки сидели по домам. Идти на танцы в Егнышевку было вообще бессмысленно. Он скучал.
 
    «Скоро она уедет», -  грустно думал  Валерка, - «И я не увижу ее целых три года».  Впереди его ждал десятый класс, а потом сразу – армия. «Меня заберут в мае, а она только в середине июня закончит учебу»,  -  ноющая тоска сжимала сердце. Он отгонял свои  предчувствия, но опыт других ребят говорил ему, что четырнадцатилетняя девочка – пацанка, ждать его не станет. Да и понимает ли она, что такое ждать? Забила себе голову книжной ерундой, живет в каком-то мире придуманном. Но где-то в глубине души он отчетливо понимал, что именно этот Юлькин «выдуманный» мир и притянул его душу к ней навсегда.  Там были красивые дамы, рыцари, сражения, благородные порывы, слова чести –  там  была красота человеческой жизни, которую он очень хотел узнать глубже. И Валерка  начал  читать. Читал все, что его маленькая подружка привезла с собой на дачу.  Вот только поэзии он никогда не понимал. А она ее очень любила. «Фиолетовые руки на эмалевой стене…», - что за бред? И тут ему попался томик стихов Иосифа Бродского, который был самым последним в книжной связке, подаренной ему Юлькой. Он открыл томик стихов:  «Я не то что схожу с ума, но устал за лето», - прочитал он  и почувствовал, что отозвалось.  «… И, хотя твой мозг перекручен, как рог барана,» - это было тоже похоже, а в остальном – сложно. Силясь прочитать еще несколько стихотворений, он вдруг остановился на таком понятном, что сердце сразу же  узнало: «Это про нас, про мать, про отца, про нашу жизнь»:

                "В деревне Бог живет не по углам,
                как думают насмешники, а всюду.
                Он освящает кровлю и посуду
                и честно двери делит пополам.
                В деревне Он - в избытке.
               

                В чугуне Он варит по субботам чечевицу,
                приплясывает сонно на огне,
                подмигивает мне, как очевидцу.
                Он изгороди ставит. Выдает
                девицу за лесничего. И в шутку
                устраивает вечный недолет
                объездчику, стреляющему в утку.
                Возможность же все это наблюдать,
                к осеннему прислушиваясь свисту,
                единственная, в общем, благодать,
                доступная в деревне атеисту."


Валерка радостно прочитал еще раз. Понятно. Очень просто и понятно. Значит, есть стихи, которые и он сможет выбрать для себя. И потом сказать: «Оказывается, я тоже люблю поэзию», - сказать этой маленькой зазнайке с вздернутым носом. – «Эх, - он  оглядел свое сокровище на полке, - Маловато книжек», - а библиотеки в деревне не было. – « Ну, ничего. Впереди десятый класс, Тула, все-таки областной город, там и начитаюсь…».

   


   - Бабушка, -  ныла Юлька, - бабушка, мне скучно…

   -  Ну, ничего, дорогая, сейчас я специально для тебя выпишу из столицы духовой оркестр, ты не против?

   -  Духовой? Конечно,  я против. Что это еще за выдумки, - голос повеселел. – И когда же кончится этот дождь?

   -  А что тебе дождь? Лето было сухим. Как природа зиму перенесет, если и в августе без дождя?

   -  Какая ты правильная, а я хочу на улицу, - занудствовала Юлька.

   -  Надевай плащ, сапожки и иди. Кто тебя держит?

   -  Так никого из девчонок нет, с кем гулять?

   -  Ох,  Елочка… Пригласи Валеру завтра к нам в гости. Пойдешь за молоком вечером и пригласи. А то, и правда, до Москвы не доживешь, завянешь от скуки провинциальной, - бабушка с любовью посмотрела на внучку.

Только  вчера она катала ее в коляске по скверу, а тут, нате вам, похоже все-таки влюбилась.

   Валерка пришел «парадный» - брюки-клеша, рубаха голубая, новая; принес первые яблоки – белый налив. Степенно поздоровался:

   - Мир вам в дом.

Юлька вытаращила глаза: «Это что-то новое». Бабушка  серьезно ему ответила:

   - С миром принимаем. Все уселись за круглый стол на террасе. Дождь барабанил в окна, лампа горела, мигая от недостатка напряжения, по радио тихо играла музыка. На террасе было тепло и уютно, отец установил по периметру обогревающие батареи.
 
    - Хорошо у вас, - Валерка осмотрел пространство, - как у художников в Нижнем.
 
    - А что ты у них делал?
 
 Юлька впервые слышала о художниках из соседней деревни. Они в Верхнем жили, стало быть, речь шла о соседях.

    -  Да крышу мы с отцом им перекрывали. Хорошие люди и заплатили  по совести.

    -  А ты и крыши умеешь строить? –  градус удивления и уважения поплыл вверх.

    -  Так любой парень в деревне это умеет: дело не хитрое.

Бабушка, укутавшись в теплую шаль, пошла в комнату за конфетами.
 
    -  Юлька, ты уедешь скоро, - заторопился Валера, -  я тебя три года не увижу.
 
    - Почему?

    - Потому что меня призовут до того, как твоя учеба окончится.

 Глаза девочки погрустнели. Три года…. Это же целая вечность….
 
    - А ты будешь мне письма писать? –  спросила она.

    - А то, буду, конечно. Ты дождись меня из армии. Ну что такое три года, если у нас вся жизнь впереди. Мы потом с тобой ни на один день не расстанемся. Не грусти.

Крупная слеза медленно поползла по щеке, за ней другая…

    - Юлька, ну не надо, не плач. Вот увидишь, время пройдет, не заметишь как. У тебя в городе своя жизнь наладится. Ты говорила, что готовиться к институту станешь. Ребята обзавидуются – девушка у меня ученая.

Она улыбнулась сквозь слезы:

    - Мне до ученой еще очень долго.

Бабушка принесла конфеты, мельком взглянула на расстроенные лица ребят.

    - Валера, а ты ведь можешь приехать к нам в гости на зимние каникулы. Мы будем тебе рады.

Юлька с визгом повисла у бабушки на шее:

   - Я тебе говорила, что ты самая лучшая? – она целовала бабушку в щеку.

   - Говорила, говорила.

Валерка смущенно заулыбался. Он и не ожидал такого поворота событий.

   



   Прошли две недели. Дождь не унимался. Единственная возможность встречаться  - это «походы за молоком». Утром Юлька приносила бидон, и они могли поговорить полчаса, пока мать Валерки не заставляла его помогать ей по хозяйству. А вечерами он сам относил московским молоко. И у них был целый час, чтобы побыть вместе. Потом, бабушка отправляла внучку спать.

   И вот  в середине августа, Юлька, очень огорченная, сказала Валере, что  за ними приезжает папа, чтобы насовсем ее увезти. Родители перевели девочку  в спецшколу, нужно было приготовить новую форму, купить все для учебы, книги какие-то дополнительные, словом отдых заканчивался, и прекращались их с Валеркой встречи.

   Накануне отъезда они сидели на террасе. Прощались.

     - Знаешь, Валер, - сказала Юлька  задумчиво, - я никогда не буду заставлять своих детей делать что-то против их воли.
 
     - Будешь, куда ты денешься. Ребятам волю дать, так их потом в кучу не соберешь.
 
Он изо всех сил старался поднять ей настроение.

     - У нас с тобой будут дети. Ты будешь их любить и баловать. А я – держать в строгости. Отцы на то и нужны. Мать завсегда детей распускает.

     - Ну, по тете Вале этого не скажешь, - Юлька улыбнулась.

     - Да это потому, что отец  с утра до вечера на службе. Она и за себя и за него. А мы с тобой никогда расставаться не будем.
 
     - А работать как же?

     - И работать будем вместе.

     - Валер, а кем мы будем работать?

     - Да разберемся ближе к делу, - он смущенно улыбнулся. Ее лицо оживилось.

     - Вот здорово, - Юлька начала мечтать, - я приеду сюда в школу – детей учить, а ты кем будешь?

     - А я буду вести уроки труда и физры. А еще могу чинить там, ну и всякое такое.

     - Ну да. А корову заведем?

     - А куда ж мы без коровы? Кормилица. Можно в школе завести, чтобы детей молоком поить.

     - Ну, одной коровы будет мало.

     - Ага, стадо заведем, - Валерка хохотнул.
 
     - Тогда и стадо на тебе будет, - Юлька тоже развеселилась.

     - А что, можно и баранов держать, тогда и мясо свое будет.

     - Прямо, как в Европе, не школа, а пансион.

     - А пансион – это что?

     - Ну, это когда и дом и школа – вместе, где дети живут, учатся.

     - А-а-а, это как интернат?

     - Ну, что-то вроде того.

   В этот вечер они просидели дольше обычного. Бабушка занималась сборами и  добавила им «личное солдатское время». Но все когда-нибудь кончается. Закончился и этот день. А наутро  приехал отец, веселый, загорелый. Они с мамой ездили на море. Юлька повисла у него на шее, очень соскучилась.
 
     - Приветствую вас, барышня,  загорела, потолстела, возмужала.

     - Папка, ты это прекрати. Тут дождь идет каждый день. Не очень-то под ним загоришь. И джинсы у меня те же самые. Влезаю, как видишь.

     - Значит, только щеки выросли, - отец очень радовался встрече.  -  Елочка, не могли мы тебя с собой взять на море в этот раз. Мы же не в отпуске – в командировке были. Но мы с мамой решили исправить эту чудовищную несправедливость. На зимние каникулы все вместе  едем кататься на горных лыжах в Альпы. Как ты? Рада?

     - На зимние каникулы? – Лицо Юльки вытянулось от целого вороха противоречивых чувств.

     - Что-то не так? – отец удивленно смотрел в растерянные глаза дочки.

 Юлька смутилась, но все-таки вымучила улыбку:

     - Ну, что ты, папа, все так. Это здорово.

     - Давай в городе это вместе с мамой обсудим. У нас еще уйма времени. Кормить меня кто-нибудь будет?

     - Кормить тебя будет бабушка. А мне тут по делам  нужно сбегать.

     - По делам? Ну-ну, по делам, так по делам.

Отец прошел в дом, а Юлька побежала к Валере.

     - Леокадия Иосифовна, -  спросил он  тещу  уже после завтрака, - а что с Елочкой?
 
     - Дела сердечные, - вздохнула она.

     - Неужели?

     - Влюбилась наша девочка. Но ты Володя не беспокойся. Она еще дитя совсем. Это у нее так – романтическое приключение.

     - И кто же избранник?

     - Сосед наш, Валера Борисов.

     - Вот как, - Владимир Иванович задумался. Потом спросил:

     - А у них, что общего может быть?
 
     - Юность, - коротко ответила бабушка.

     - Ну, хорошо, с глаз долой - из сердца вон. Приедет в Москву, пойдет в новую школу, впечатления разные,  ребята новые, там такие корифеи учатся, я посмотрел. А зимой мы с Владей собираемся в горы на лыжах.

     - С Юлькой? – Бабушка  тоже смутилась.

     - Конечно. А что такое? Что за тайны мадридского двора? И дочка как-то странно отреагировала.

     - Дело в том, Володя, что я на зимние каникулы Валеру к нам в Москву пригласила. Они оба очень обрадовались.

Владимир Иванович замолчал. Ему показалось, что теща перегибает…  Он категорически отказывался представлять свою дочку в компании с Валеркой. Но решил сгладить ситуацию. Опять став улыбчивым оптимистом, примирительно добавил:

     - До зимы дожить нужно... Поживем – увидим, правда? Что сейчас говорить? Да и Владя, что скажет по этому поводу? Перенесем разговор в Москву.

     - Конечно, - бабушка была мудрой.

    Юлька быстрым шагом шла к Борисовым. Тетя Валя во дворе варила «повидлу» из летних яблок, а зимние еще не скоро срывать, пусть повисят, покрасуются.

     - Ты чего это, Юлюшка? Молоко с собой брать будете? Вон, на крыльце стоит – утрешнее.

     - Да, будем. Спасибо, тетя Валя. А Валера дома?

     - Нету, я его на пилораму отослала, там горбыль есть по дешевке, нам к зиме надо сарай для телушки поправить.

     - А он когда вернется?

     - Да к вечеру и вернется. А что? Тебе он зачем?

     - Попрощаться хотела.

     - А вчера не напрощались еще?

Тетя Валя вдруг подняла глаза от своего варева и посмотрела на нее так, словно впервые увидела,  словно о чем-то догадалась именно в эту минуту.
 
     – Видать не напрощались... Ох, молодость, молодость... Вы когда едете-то?

     - Через пару часов, - сказала Юлька, едва сдерживая рыдания, которые так и рвались наружу.

Она поняла, что мать Валерки догадалась о том, что их дружба перестала быть просто дружбой. Испугалась, смутилась, неуклюже взяла бидон с молоком и очень медленно пошла к калитке.
 
Обернулась, когда по щеке поползла первая слезная капля:

     - До свидания, тетя Валя. Скажите ему, что я письмо пришлю.

     - Скажу. Чего не сказать? Бог вам в помощь. Езжайте. Мы за домом присмотрим.

А потом как-то тепло и по-матерински добавила:
   
     - Хорошая ты девочка, Юлюшка, храни тебя Бог.


   Юлька принесла молоко. Глаза были на мокром месте. Отец делал вид, что ничего не происходит. Только бабушка понимающе спросила:

     - Не застала?

Юлька помотала головой:

     - Нет, не застала.

     - Давай-ка, деточка, свои вещи в одну кучку собирай, чтобы ничего не забыть.

     - А что у нас тут за вещи? - отец зашел с улицы.

 Он загружал машину.

     - Да всякая ерунда, пап, - Юлька  посмотрела на чемодан и сумку.

     - Не стал тебе говорить, дочка, хотел сюрприз сделать. А потом подумал: а ну их, сюрпризы эти…  Мы  ремонт у тебя в комнате сделали, мебель поменяли. Ты уже в девушку превратилась, выросла из своей детской. Мама все  сама выбирала. Она твой вкус знает. Это я к тому – подумай, нужно тебе всю, как говоришь, ерунду домой везти? Ты же через пару дней за всем новым поедешь по магазинам.
 
     - Знаешь, пап, мне все равно. Если в машине места мало – можно и не брать. Она повернулась и пошла на улицу.

     - Володя, возьми все, что она насобирала. Пусть в Москве выбросит со временем, - бабушка подвинула сумки под ноги зятю.

     - Берем так берем, - Владимир Иванович одной рукой схватил и чемодан и сумку, показывая, что другая совершенно свободна.

 Теща заняла ее корзиной с провизией.

   Машина отъезжала от дома спустя три часа.  Сидя на заднем сидении, Юлька грустно смотрела на свою любимую березу, которая осталась позади, на лавочку, где они с девочками играли все лето, на калитку соседей, откуда Валера ходил в Егнышевку, как на работу. Впереди была совсем другая, столичная жизнь и она изо всех сил пыталась встроить в нее этого доброго и любимого парня. Но  тут она вспомнила вчерашний разговор с бабушкой:

    -  Расстояние – это просто единица измерения. Это не совсем та реальность, в которой живет человек, - сказала ей бабушка. – Валера будет с тобой вместе, если ты этого захочешь, всегда.

    -  И где же он  будет жить со мной? – удивленно спросила  внучка.

    -  Вот здесь, - бабушка приложила ладонь к ее груди. – Он будет жить с тобой в твоем сердце. И километры тут вообще не при чем.

    Машина выезжала на шоссе. Прощай лето. Прощай Ока.
   
    А в это самое время Валерка подъезжал на лошади к дому. На телеге громоздилась куча горбыля. Увидев на влажной от дождя траве следы  протектора, он все понял. Быстро распряг лошадь, прыгнул верхом и  галопом поскакал следом за своей любовью.

    - Куда? – выскочила из дома мать, - убьешься, Валерка, вернись…

Но он не остановился. Это был первый раз в жизни, когда он ее не послушал.  Через пятнадцать минут среди берез  показался  выезд на шоссе. Валерка пришпорил коня.
 
     Дорога  до горизонта была пустой. Остался только след от мокрых колес машины  отбывших домой москвичей.

   



   Утро заглядывало в окно сквозь тонкие голубые шторы. На кухне мама и папа  обсуждали планы на день.   Выплывая из сна, Юлька  пыталась продлить «просыпание». Пора.  Она открыла глаза, села в кровати, тряхнула головой: «не выспалась». Кончалась четверть, и  ей нужно было сдать еще один зачет по  «Истории искусств».  Просидела полночи – готовилась. Голоса в кухне становились громче, но сразу стихли, когда заговорила бабушка. Девочка улыбнулась: «Серый кардинал  пришел», - так папа называл ее бабулю и свою тещу.  «Обсуждают, - подумала Юлька, - специально увозят на каникулы, чтобы Валера не смог приехать. Как  будто нельзя было в другое время в эти Альпы отправиться». Раздались шаги и в дверь постучали:

     - Войдите,  -  она  вскочила с кровати и в пижаме пошла навстречу к двери.

     - Утро доброе, солнышко, - мама улыбалась дочке и новому дню.

     - Доброе утро, мамочка, - Юлька поцеловала маму. - Что нового?
 
     - А ты думаешь, что между моим вчерашним: - «Ложись спать немедленно»,  и сегодняшним: «Утро доброе», - произошло много событий? – Мама шутила, как всегда. – Знаешь, Елочка, мы с папой взяли билеты, все оформили и улетаем через два дня.

     -  А я?

     -  Куда же мы без тебя? И ты, конечно. У тебя есть день, чтобы проверить, не нужно ли купить что-нибудь. Мне некогда, я дежурю сутки.
 
     -  А папа?

     -  У папы  защищается аспирант. Так что ему тоже не до  нас.
 
     -  Все деловые.

     -  А ты?

     -  А я – больше вас всех. Провалю сегодня зачет. Жизнь медом не покажется.

     -  Не провалишь, все будет хорошо. Вот увидишь. Ты – умница. – Немножко подумала и нежно добавила, - и красавица, каких свет не видел.

Мама поцеловала повзрослевшую  дочку и поспешила одеваться, папа крикнул из прихожей:

     - Елочка, удачного тебе дня! - А потом добавил свое дежурное: – Владя, я грею машину.

«Все, как всегда. Одно и то же. Как им не скучно?»  Юлька прошествовала на кухню:

     - Доброе утро, бабуля.

     - И тебе, детонька. Что-то ты не торопишься?

     - У меня зачет в десять утра. Успею.

     - Вот и хорошо. Я вчера вечером за почтой ходила, - глаза Юльки заблестели, - тебе письмо.

Девочка обхватила бабушку за плечи, пытаясь достать конверт, который та  держала в высоко поднятой руке прямо над головой.  Леокадия Иосифовна смеялась, как молодая.

     - Ну, бабуля, дай, - Юлька допрыгнула и схватила конверт. Быстро вернулась к себе в комнату и услышала вслед:

     - Приличные девочки конверты не рвут, а обрезают.
 
   Ножницы лежали на письменном столе. «Приличная девочка» разрезала боковую часть конверта и с замиранием сердца вытащила… один листок. «Опять, - расстроилась Юлька. – Ну почему он так мало пишет? Только начнешь читать  и конец».

«Здравствуй, милая. Как твои дела? У меня все хорошо. Я учусь. Читаю по  списку, который ты прислала. Бондарева прочитал «Горячий снег», понравилось.  А вот Шемякин и Жуховицкий, как-то посложнее пошли. Но больше всех  мне понравился Ремарк. Знаешь, «Жизнь взаймы» - сильная штука. Что еще нового?  У матери брать деньги не могу. Тяжело им, сестер поднимать нужно. Вот я решил устроиться на работу. Разношу телеграммы на почте. Денег теперь хватает. Утром учусь, а потом – работаю. А вечером – уроки  и книги. Время бежит быстро. Ты на родителей не обижайся. Они как лучше хотят. Потерпим. У нас вся жизнь впереди. В горы, так в горы. А мне потом напиши, интересно, как там люди живут. На этом заканчиваю письмо. Твой Валерий.»

Она разочарованно еще раз пробежала глазами  текст. «Это не письмо, записка какая-то.  Ремарк ему понравился…». Юлька не понимала, что  и думать  по поводу всех Валеркиных писем. Одинаковые. Сжатые. Невыразительные.

    - Бабушка,  а тебе письма в молодости писали? –  Крикнула она из комнаты.

В ответ – тишина. Юлька вскочила и прибежала в кухню. Бабушка выложила на стол творог и поставила чашку с молоком.
 
    - К завтраку одеваются, а  не бегут в пижаме, - прокомментировала она строгим голосом.

    - Я тебя спросила, когда ты была молодая, тебе письма писали?
 
    - Вот теперь ты спросила правильно. Подошла и спросила. А кричать из своей комнаты – не прилично.  Вообще,  кричать – не прилично.
 
    -  Бабуля, да знаю я все это.

    -  Знать ты можешь сколько угодно, я  тебя прошу, чтобы твои знания как-то формировали твои привычки. Приедешь в Европу и начнешь кричать через улицу. Где такое видано?

    - Не буду я кричать в Европе, да и некому мне там кричать. Ты мне скажешь про письма или нет?

    - Скажу, когда ты примешь душ, переоденешься, и выйдешь к завтраку. Обязательно расскажу про письма. Мне их много писали.
 
    - Когда ты в гимназии училась или уже со своими благородными девицами?

Бабушка услышала иронию, но хладнокровия не потеряла:

    - Деточка, давай все по порядку.

«И  правду папа говорит – наша бабуля будильник проглотила, с тех пор у нее обостренное чувство правильности и своевременности», - проворчала про себя Юлька. Но вполне дружелюбно. Бабушку она любила самозабвенно.

     Когда юная леди, с прямой спиной, аккуратно одетая и причесанная вернулась к столу,  Леокадия Иосифовна уже сидела на стуле, а перед ней лежала стопка пожелтевших листков и старых открыток, аккуратно перевязанных атласной ленточкой. Развязав лиловый бантик, она достала верхнее письмо.

   - Ну, слушай: « Почтеннейшая пани Леокадия. Вчера встретил Вас в опере, но не посмел подойти. Вы были в сопровождении пана Завадского, и я не решился выразить в его присутствии свое почтение не только Вашей красоте, а и уму. Буду надеяться на скорую встречу в четверг на музыкальном вечере у  Ходецких. С глубочайшим почтением...». Еще? – Бабушка посмотрела поверх очков.

   - Еще.

   - «Сердечно приветствую пани Леокадию, милую и близкую по воспоминаниям о далекой юности. Желаю радостней и ярче праздновать чудную молодость и стремиться в мир духовной красоты и в царство светлых сказок».

   - Еще?

   - Еще.

   - А на экзамен не опоздаешь?

   - У меня зачет. Ну, бабуля, еще.

   - «Глубокоуважаемая Леокадия Иосифовна.  Долго, долго я крепился, чтобы написать Вам. 15 – го я видел Вас. Вы были так хороши, что я уже довольно пожилой человек – не выдержал. Мне хотелось в тот же миг подойти к Вам, но чувство вежливости не позволило. Помните? Вы все оглядывались. Это я  упорно смотрел на Вас, но когда наши взгляды встречались, я, опуская глаза, делал уныло-усталый вид!  О! Как я ликовал в это время!  Я чувствовал себя в тот миг счастливым. Вы не верите? Жаль. Будьте здоровы и счастливы», - бабушка вздохнула.

   - А от кого эти письма? – спросила Юлька.

   - Не знаю.

   - Это как это? – девочка смотрела на лицо бабушки широко раскрыв глаза.

   - А вот так. И никогда не узнаю. Здесь  подпись – Nemo. А это значит  - «Никто».

   - Вот это да. Ну и времена были…

   - Хорошие или плохие?

   - Замечательные! – Юлька встала из-за стола, - спасибо, бабушка.  Я хочу тебе сказать,  что лучше тебя никого на свете нет. Честно. Пожалуйста, не убирай открытки. Вместе вечером посмотрим еще?

   - Если скинешь зачет, - очень современно ответила Леокадия Иосифовна.

   Вечером они, как всегда, лежали  на широкой бабушкиной кровати,  Юлька читала вслух надписи на открытках:
 
                Ты странная, то вся порыв и ласка,
                То, словно тающая льдинка, холодна.
                То откровенна ты, то на тебе вдруг маска,
                И не могу понять - глупа ты иль умна.
                То озаришь меня надеждой сладкой…
                То, вдруг, тебе я сразу надоем.
                Порой, ты кажешься мне странною загадкой,
                Вгляжусь внимательно - загадки нет совсем.
                Два полюса сошлись в тебе невольно:
                Наивность детская и мудрый ум змеи…
                Люблю тебя безумно и безвольно,
                Порой, мне хочется тебя ударить больно,
                Порою, ноги целовать твои.
                Nemo.


        - Да что же это за несправедливость такая? – Юлька возмущенно
 уставилась на старую-престарую открытку. - Обидно до слез. Так любил и не проявился.
 
        - Ты просто еще не знаешь, что любить – это вовсе не значит владеть, - бабушка обняла худенькие плечики внучки. – И потом, не все могут так красиво говорить. Некоторые думают так же красиво, а выразить не могут. И вообще-то, это  не его стихи.

       - Да-а-а? А чьи?

       - Был такой поэт – Александр Перфильев.

       - Я его не читала.
 
       - Вот видишь, сколько у тебя хорошего впереди. У нас есть его стихи. Напомни мне, найду.
 
       - Да, - Юлька задумалась, -  вот видишь, если сами не могут, то хоть чужие стихи посылают… а тут… – А можешь еще прочитать?

 Бабушка взяла другую открытку:



                Догорают медленно свечи,
                Монотонно играет рояль.   
                Тень упала на белые плечи
                И в глазах твоих карих – печаль.
                И по грустному трепету клавиш
                Ощущаю движенье  души…
                Ах, зачем ты мне сердце печалишь?
                Знаю я, ты надолго заставишь
                Вспоминать этот вечер в глуши…
                В сердце болью вливаются звуки
                И сжимается грудь от тоски,
                И дрожат твои бледные руки,
                Как измученных роз лепестки…


         - Бабушка, я тоже хочу, чтобы мне такие стихи посвящали. Чтобы красота  чувств была. А папа говорит, что время другое.

         - Время, конечно, другое, твой папа прав. Но есть один секрет. – Бабушка внимательно посмотрела на внучку.

         - Ну, говори, не томи душу, - попросила Юлька.

         - Какое бы не случилось время,  твоя половинка тебя отыщет.

         - Это как?

         - Половинка твоей души где-то есть. И она так же сильно, как и ты тебя ищет. Вы очень родные, единые. Когда вы встретитесь, то вместе вам будет легко, как дышать. А все остальное – пустая трата жизни. Размен. И лучше – ничего, чем суррогат. И время, как ты понимаешь, тут не при чем.

   Когда Юлька лежала  в кровати у себя в комнате, пытаясь заснуть, ей очень хотелось представить, как  Валера напишет для нее такие же красивые письма и возвышенные стихи. Засыпая, она подумала: «Надо не забыть в список литературы для него включить Александра Перфильева… пусть учится…».


      



    Пролетел год. Валерку забрали в армию. Он писал ей письма каждую неделю. Спокойно рассказывал Юльке  про свое  «житье-бытье», коротко и без эмоций. Каждый раз она ждала, что он напишет, как  скучает по ней, как  она ему нравится,  как  его интересует ее жизнь. Но ничего подобного не было в этих «записках»:  так Юлька  стала называть сжатые послания. Риторический вопрос «Как твои дела?», который он задавал в каждом письме, вынуждал ее описывать свою жизнь без него. Но с каждым разом она делала это все короче и короче. А потом просто стала думать, что так он проявляет вежливость,  а вовсе не интересуется ее настоящей жизнью, потому что никаких комментариев на ее эпистолярное творчество он не давал.
 
    Поначалу она скучала, потом сердилась, а потом  смирилась с тем, что их пути  разошлись. «Дружить, так дружить», - сказала себе Юлька, - «романтика сегодня не в моде».  Но как она ни боролась с собой, природа брала свое. Ей нравилось быть женственной, не модной, «не крутой», ей нравились поэты серебряного века, ей нравились вечера классической музыки, куда она ходила с родителями два раза в месяц. Ей нравились воспоминания бабушки о возвышенных отношениях, о вежливых беседах. Но порой,  становилось страшно. Потому что среди своих одноклассников она  никогда не пользовалась популярностью. А ведь ей жить дальше среди них. Любимая учительница по литературе, как-то сказала ей:  «Иногда мне кажется, что твоя душа ошиблась, выбирая время для жизни на Земле. Либо ты пришла  из пошлого, либо - из очень далекого будущего».
 
   Временами она вспоминала совет Валерки: «Мышцы отрасти. Не ты, так тебя». Мучилась, пыталась поиграть в современную девушку, но быстро сдавалась, потому что издеваться над собой было муторно  и  бессмысленно. Именно тогда, совсем девочка, она выбрала единственную мудрость жизни - быть всегда подлинной. И никаких компромиссов, на которые часто идут юные души, чтобы не оставаться в вынужденном одиночестве.  Тогда же она написала свое первое  подростковое стихотворение:

                «Одиночество – это пророчество
                Одиночества до конца.»

Стихотворение было длинным и заканчивалось словами:

               
                И в этом моем одиночестве,       
                В этом холоде на огне,
                Как, порой, мне до боли хочется,
                Чтобы ты приходил ко мне.


    Хотела отослать стихи Валерке. Но передумала: «Решит, что я ему навязываюсь». А это было не так.
 
    Юлька читала про переходный возраст, понимала, что мается не одна она, просто  у других ребят были другие проблемы. А в целом «болели» все.  Бабушка, во всей своей «правильности», давала односложные рекомендации: - «Безделье порождает пороки. Трудись». И Юлька бегала на подготовительные курсы, корпела над задачниками по математике, слушала лекции в планетарии, и еженедельно посещала «Иллюзион». Старые фильмы, которые никогда не шли широким показом в кинотеатрах, – это было для души. В какой-то момент она решила, что бабушка права, объясняя внучке про целостность: «лучше никого, чем вместе с кем попало».
 
     В один из вечеров, когда они  вместе смотрели «Семнадцать мгновений весны», сообщила:

    -  Замуж не пойду.

    -  Напрасно, -  пани, как всегда, была невозмутима.

    -  Ничего не напрасно. Буду с тобой жить.

    -  Еще гениальнее. А когда умру?

    -  Пока  не решила. Уеду куда-нибудь.

    -  В это «куда-нибудь» тебе придется брать с собой одну очень депрессивную особу. Так что ни мечтай об освобождении.

    -  Это кого еще?

    -  Себя.

    -  Да ну тебя, бабуля.

    -  Выкладывай, что произошло.

    -  В том-то и дело, что ничего. В моей жизни вообще ничего не происходит.
 
    -  Твою жизнь делаешь ты. И если в ней ничего не происходит, значит именно ты – большой бездельник.

     -  Нет. Есть вещи, которые от меня не зависят.

     -  Например.

     -  Мне очень не нравятся те ребята, которые за мной бегают, а тех, которые мне подходят,   не могу нигде встретить. Валерка пишет дневники-отчеты, а не письма к девушке. Никому не нужна.

     -  Поняла…

     -  Тогда сформулируй, чтобы и я поняла.

     -  Елочка, ты любишь любовь. Именно она тебе нужна, чтобы осознавать что  есть жизнь. Любовь - это твоя сущность. Так уж случилось. И с этим тебе будет сложно выживать. Но, видно, ничего не поделаешь. Будешь учиться.

   Внучка долго и удивленно молчала. Потом посмотрела на бабушку:

     -  Да.  Только я называла это иначе. Все время думала, что любовь связана с кем-то конкретно.

     -  Конечно, с кем-то конкретно. Любовь навсегда связана  с тобой. И сопротивляться этому совершенно бесполезно.  Когда ты любишь сама, то всегда и везде ты свободна. Никто и никогда у тебя это забрать не сможет. Если ты ждешь любви от другого человека, то есть большой риск в подмене понятий. Зависимость от любви другого – только зависимость, слышишь, не любовь.

    -  Но я хочу, чтобы меня любили.

    -  Но ведь тебя любят папа и мама и я. И ты это хорошо знаешь. Значит, не в этом дело.

    -  Не в этом. Как же все трудно стало. Как хорошо было летом в деревне еще  год назад. Никаких сложностей.

    -  Привыкай разбираться, а не рефлексировать. Это называется взрослеть.

    -  Бабуля, а как ты думаешь, может быть, мне не на «Журналистику» поступать, а на факультет «Психологии»?
 
Бабушка задумалась.

    -  Знаешь, я бы тебе вообще эти профессии не посоветовала. В журналистике трудно быть честным и искренним. А значит, придется лгать. Для тебя это сложно. А психология? Это возрастная профессия. Ну, скажи, как без опыта в жизни можно слушать чужие души?  Представь, как разделить боль другого человека юному созданию? Мне кажется, что в психологи нужно идти зрелым, мудрым людям. А то столько можно дров наломать  с чужими-то жизнями…

    Юлька пошла к себе – думать.


   


   Время шло.  Заканчивался ее 10 класс.Первый экзамен сдан. Она написала сочинение на «отлично».
 
   Одноклассницы собрались группой, чтобы погулять в парке Горького – «голову проветрить». Накатавшись на каруселях, набродившись по аллеям до самого Нескучного сада, уже ближе к вечеру  девчонки разбредались парами. Подходил парень. Знакомился. И они сначала шли сзади, потом поодаль, а вскоре исчезали на соседних дорожках, в беседках или кафе.
 
   Юлька осталась одна. Всех забраковала. Никто не приглянулся. Она медленно пошла к выходу, спустилась в метро. Остановилась на платформе в ожидании поезда. Невдалеке стоял парень спортивного вида, с кожаным портфелем, в джинсах и рубашке «поло». Улыбнулся ей. Внутри что-то сжалось.  Забыла про «недотрогу». Ответила улыбкой. Вместе вошли в вагон. Вместе доехали до Войковской. Оказалось, что живут совсем рядом. Решили погулять. Он заканчивал МИФИ и оставался в аспирантуре. Занимался астрофизикой. Юльку тогда поразило это странное совпадение.  Она была внучкой звездочета, дочкой звездочета, и могла стать девушкой звездочета. Бывает же такое совпадение!

    Они не могли наговориться друг с другом.  Все бродили и беседовали. Домой вернулась с запозданием. Мама открыла дверь и улыбнулась:

    - Не гаси глаза, я тебя бабушке покажу.

    - Что там опять случилось? – Бабушка вышла из своей комнаты.

    - Мам, ну смотри. Как у меня на озере Рица.

    - Так-так. – Бабушка демонстративно надела очки, - точно, светят и слепят. Ну вот и  хорошо, а то я  всерьез подумала, что она у нас в девках останется.

   Папа вышел из кабинета, потянулся:

    - Девочки, а давайте чайку попьем? – Он обнял маму и бабушку.

    - А я чья девочка?

Владимир Иванович посмотрел через плечо  на дочку и сказал, улыбаясь:

    - А вот это мы сейчас и выясним.

За чаем Юлька рассказала родителям, что познакомилась с замечательным парнем – звездочетом. Что они договорились завтра созвониться и встретиться.
 
    - Ты только, дочка, экзамены не завали, - попросил отец, - любовь – любовью, а дело – делом.

Мама с бабушкой озорно переглянулись. Юлька поняла:  их  трое – заговорщиков. Папа это тоже понял. Предложил, сдаваясь:

    - Пригласи парня в гости.

    - Так сразу?

    - Ну, не сразу. Вот мы с мамой вернемся из командировки – и пригласи.

    - Знаешь, пап, а Саша очень на тебя похож, - сказала Юлька радостно.

    - И хорошо, и плохо.

    - ???

    - Хорошо, потому что – стоящий парень. А плохо, потому что теперь у меня конкурент.

Дочка  обняла отца за шею и нежно поцеловала в щеку:

    - Не волнуйся, ты у меня вне конкуренции.



   



    Юлька   влетела в подъезд  и  торопливо стала вынимать почту из переполненного  ящика. На пол  из рук  выскользнул  конверт.  Узнав  отправителя,  она улыбнулась. Такие письма ей получать не в первой. Быстро подняла  послание и, перепрыгивая через ступеньку,  побежала в квартиру.
 
    Бабушка затеяла пироги.  По всему дому  плавал аромат лимонной цедры,  ванили  и  творога. Сбросив  почту  в  кучу на столик в прихожей, забрала  письмо – оно было от Валеры.  Босоногая, пробежала в кухню.  Утащила   котлетину  из холодильника,   поцеловала на ходу бабушку  и плюхнулась на маленький диванчик.
 
     - Мне никто не звонил?

Бабушка  выкладывала тесто в формы  –  бубликом.

     - Если ты про Сашу, то он не звонил.

     - Бабуля, ну скажи, как ты все понимаешь?

     - Я мудрая черепаха Тортилла. Письмо от Валеры?

     - Ну да, от него. Он же скоро демобилизуется. Как незаметно  три  года пролетели…

     - Для тебя-то, конечно, не заметно, а вот для него,  думаю, заметно.
 
Юля вскрыла конверт.

«Здравствуй, милая. Считаем с ребятами дни  до дембеля….»

Зазвонил телефон. Бросив письмо на диванчик, Юлька побежала из кухни в гостиную.
 
     - Алло!

     - Привет, Лианка! Ты собираешься в «Иллюзион»?   Я уже скоро подойду к кассам.
 
     - Привет! Еще как собираюсь!  Уже выхожу.

     - Юльчик, мне тут ребята голову сверлят. В субботу  вечер в МИФИ. Они девчонок с филфака приглашают. А я хотел с тобой прийти. Как ты на это смотришь?

     - Я ведь пока не с филфака, -  заскромничала  Юлька.

     - А разница?  Скоро будешь. Зато  -  самая молодая, самая умная и самая красивая!  Почему физиков всегда к лирикам тянет?  Так «да» или «нет»?

     - Сашенька, я боюсь. Вы там уже выпускаетесь, а я только-только начинаю. Это как первоклашек в гости к выпускникам привести.

     - Я же с тобой буду.

     - Давай при встрече обсудим, а то пока препираться станем, опоздаем. Зря за билетами столько простоял что ли?

     - Как всегда, на троллейбусной остановке?

     - Как всегда.

Она влетела в кухню, на ходу доедая   котлету.

     - А пообедать? – Бабушка грозно посмотрела поверх очков.

     - Некогда, у нас билеты на « Мост Ватерлоо», буду поздно. Мы зайдем куда-нибудь перекусить, ты не беспокойся.

    Хлопнула дверь. «Перекусить... Забыла, когда последний раз ела по-человечески, кожа, да кости», -  ворчливо подумала   про себя Леокадия Иосифовна, вытирая влажные руки полотенцем.
   
    На диване  в кухне сиротливо лежало брошенное   солдатское письмо…

 « Здравствуй, милая…».

Бабушка сложила листок пополам и убрала обратно в конверт. Решила отнести в комнату внучки. Может быть, вечером прочитает.

   «Ничего удивительного», - подумала  она, когда шла в Юлькину комнату, - «ничего удивительного. Масло с водой не смешать». Она глубоко вздохнула, вспомнив что-то свое…   «У нее начинается студенческая жизнь, новые друзья,  да и Саша, похоже, серьезно ухаживает…».  Ей нравился молодой физик, хотя видела она его только из окна. Он чем-то напоминал ей ее  мужа в юности.  Или зятя?  «Как все повторяется», - покачала головой ясновельможная пани, вспомнив, как дочка в первый раз  представила родителем  своего будущего мужа – отца Елочки.  Это было в Доме отдыха на озере Рица.  Как будто вчера… Даже институт тот же…
   

   


     Поздним вечером, когда трамваи возвращаются в депо, прохожих на улицах почти нет, а потухшие  окна домов, сливаясь со стенами,  создают эффект безжизненности,   город населяют влюбленные. На скверах, в тени подъездов, в пустых вагонах метро и троллейбусов обнимаются и целуются, молодые и постарше,  романтичные и не очень,  счастливые, радостные, словом  -  все те, кто подвержен этому вирусу, этой эпидемии или, скорее, пандемии под названием  «любовь».
     Саша обнимал худенькие  Юлькины плечи. Голова кружилась, когда  он смотрел в нежные, по-детски доверчивые глаза девушки. Ему так хотелось поцеловать ее, но он не торопился  разрушать  чистую безмятежность  их первого чувства.   «Хрупкая», - пронеслось в его голове. «Беззащитная, несмотря на всю свою видимую  эмансипацию. Эта девушка –  моя судьба».  И  он точно знал, что ни за что  не станет  пугать ее своей мужской торопливостью.  Он ждал, когда и  она будет готова двигаться дальше  вместе с ним  по  долгому пути узнавания друг друга.
 
      - Спасибо, фильм замечательный. Знаешь, мне очень нравятся старые фильмы. Прошлые взаимоотношения. И вообще -  в те времена как-то все чище что ли было…

 Юлька задумчиво смотрела сквозь радугу фонаря.

      - Можно я тебе  стихи почитаю? -  спросил он у нее.

      - Ты же знаешь, я очень люблю стихи.
 
      - Может быть, почитаешь вместе со мной на вечере?

      - Может быть…

Он тихо  начал:


                У вас такие славные глаза,
                Чуть- чуть прикрытые опаловою дымкой...
                То искра смеха в них мерцает невидимкой,
                То проскользнет нежданная слеза...
                У вас такие славные глаза;
                Пусть карандашик к ним слегка причастен,
                Но взгляд их иногда бывает странно властен
                И кажется, что может быть гроза...
                А вечером как будто бирюза
                Проглянет в них сквозь дымчатыя дали...
                Какие добрые тогда у вас глаза,
                Как много в них прощенья и печали...


    У Юльки перехватило дыхание. Этого просто не может быть. Как? Откуда? Этот аспирант,  астрофизик,  спортсмен  и  душа компании мог читать Перфильева?

        -  Тебе понравилось? – Саша  ласково смотрел на девушку.

        -  Очень. Я тоже люблю эти стихи.

        -  А я тебе всегда говорил, что мы – родственные души.

        -  Манипулятор, как сказала бы моя бабушка.

        -  От меня не нужно защищаться, Лианка. Я сам готов тебя защищать от всех.

   Она  улыбнулась:

        - Ты еще папу моего не знаешь, защитник.

    Саша смутился:

        - Не хотел тебе пока говорить, но твоего папу я знаю очень хорошо. Он был руководителем моей научной группы в Курчатовском. Мы там на последнем курсе подрабатывали.

        - И  он про меня не рассказал? –   удивленно спросила Юлька.

        - Да нет. Я и не знал, что у него дочка есть. Он на работе – только о работе.

        - Конец света… Подожди, но ты же его еще не видел.

        - Ну как это не видел? А кто тебя на машине подвозил  на Манежную? А я у входа в универ ждал? У меня, когда он тебе дверь открывал, тихий шок случился. Боялся с лицом не справлюсь.

        - Да уж, - Юлька  вдруг ощутила себя уставшей от избытка эмоций.

        - Давай–ка  я тебя отдыхать отпущу, - Саша  увидел, что на сегодня  впечатлений  больше, чем достаточно. – До завтра.

   Она ласково улыбнулась и юркнула в освещенный подъезд.

   Бабушка  сидела в прихожей у телефона в образе  вахтера-перфекциониста,  который   бдит,  невзирая на ночь рядом со справочником.  Он был открыт на странице:больницы.

        - Бабуля, я такая счастливая, - Юлька, как обычно, но сегодня более виновато, потерлась головой о мягкое  бабушкино плечо.

        - Пользуешься тем, что родители в отъезде? –  в голосе прозвучала суровость.

        - Да ничем я не пользуюсь. Просто я влюбилась. Сильно-сильно.

        - Так ведь ты и раньше влюблялась, и ничего, проходило, как я теперь понимаю.Скорую не вызываем?

        - Это ты про Валеру?  Да, - Юлька  театрально  развела руками, - чего только в детстве не бывает! - Она резво захлопнула справочник.
 
        - Какое детство? - Бабушка тяжело поднялась со стула. -  Ему двадцать лет, а тебе, дурехе, – семнадцать.

        - Бабуля, все это было... мило, если хочешь.  Помнишь? Как там,  у Ромео и Джульетты?  Ей четырнадцать, а ему семнадцать. Как и нам с Валерой тогда, очень давно. Те умерли, а мы – выросли.
 
        - Да, - бабушка глубого вздохнула и медленно пошла по коридору  в сторону кухни, - хоть ты по имени и тезка Джульетте, а  в душе, видимо, не очень.  Ты что же думаешь, что и он про тебя забыл? Я ведь почему заостряю? Возвращается он из армии, срок подошел.

        - Я вообще на эту тему не думаю.  За три года  - ни одного слова о любви. Он мне, как брат. Наша переписка  лишена всякого смысла. Я ему письмо напишу. Что  встретила  Сашу, что и  у него тоже кто-нибудь появится. Словом, ты права, нужно  определяться:  вся эта детская чепуха между нами  закончилась так и не начавшись.

     Бабушка с внучкой остановились возле большого овального обеденного стола.

        - Детонька, я тебя только об одном прошу, если будешь писать, думай над каждым словом.  Не все так легко и просто, как тебе кажется. Иди в душ, я согрею для тебя молоко. Потом спать.  Утро вечера мудренее.

     Укутавшись в пушистый халат, Юлька вошла в свою комнату после душа, аккуратно неся полный стакан теплого молока. На  письменном столе лежал  конверт.  Она  вытащила сложенный пополам листок.

   «Здравствуй, милая. Считаем  с ребятами дни до дембеля.  Скоро мы с тобой  опять будем вместе плавать в Оке, кататься на мопеде, ходить на колодец, сушить сено. Опять заживем нашей с тобой  общей жизнью. Дождемся, наконец, конца нашей долгой разлуки. Дни остались.  Я тут тебе стих написал. Не мой, конечно, переделал, но зато  честно, как я про тебя думаю.

Со мной твориться что-то непонятное,
И дышится, как раннею весной.
И в зеркале смеешься ты любимая.
И только ты со мной.
И сны я вижу непонятные,
Когда по стеклам пробежит рассвет.
Шагаю по земле, держа твои ладони теплые,
И счастья большего на свете нет.
И полюбил с тобой тебя я,
И я хочу тебя увидеть вновь.
И девушки прекрасней нет тебя, родная,
И рядом ты со мной, моя любовь.

Ты уж извини, если стихи не  похожи на твоих любимых декадентов, сознаюсь, я не мастак писать. Любить и беречь тебя буду всегда. В этом можешь не сомневаться.  Твой Валерка.»

   Она сидела в каком-то оцепенении. Потом прочитала снова. И еще раз.  Буря внутри, которая до боли сдавила  грудь, мешала дышать, вынимала  душу,  становилась невыносимой. «Что же теперь будет?  Почему он раньше всего этого не писал? Что я теперь буду делать?  И как он будет со всем этим? Что с ним теперь станет?», - вопросы, бессмысленные по сути, были для нее наполнены таким глубоким содержанием, что она не уставала их повторять вновь и вновь. А ответов – не было.

      - Бабушка! - Юлька побежала через просторный коридор в дальнюю комнату. – Бабушка, я погибла!

Леокадия Иосифовна   читала, лежа, уже почти готовая ко сну. Внучка, по привычке скользнула к ней под одеяло:

      - На, читай сама, - протянула листок, рука дрожала.

  Бабушка  внимательно прочитала письмо. Вздохнула, посмотрела на внучку:

      - Вот видишь, не все так просто во взрослой жизни. Начались и ваши с Валерой университеты.

      - Что мне делать!?

      - А у тебя есть варианты?

      - Нет, я в Сашу влюбилась, и он меня любит. Я не виновата. Так случилось. Я просто выросла. Валерка мне не писал ни о чем таком никогда. Почему именно сейчас? Зачем? Как же он не понимает? Вот он пишет про купание в реке, про сено, про мопед этот дурацкий… Как будто, у него время остановилось. А ведь столько всего произошло за эти три года. Где он был? Почему ни слова не говорил о своей любви?
 
      - Елочка, пойми ты, наконец, оно и впрямь для него остановилось. Его же не было в этой нашей реальности.  Он находился  в другом измерении, если хочешь. Он служил, а это  - жизнь в жизни. И потом, я думаю, это было очень благородно с его стороны. Он дал тебе полную свободу. Он не связывал тебя словами о любви.  Редкий парень так поступает. Так себя ведет тот, кто любит по-настоящему.
 
      - Но ведь я-то жила здесь, бабушка.  Среди  событий.  И я писала ему обо всем. Я хотела, чтобы он участвовал в моей жизни, а вместо этого: « Как у тебя дела? У меня все нормально». Я не хочу быть виноватой, я умру от этого. Я не хочу, чтобы он был не счастлив из-за меня. Чтобы мучился. Я не смогу жить, зная, что он, такой верный и благородный, останется брошенным... Погибла... я погибла...

      - Ну, ты успокойся.  Пока он ничего не знает.  И ведь то, что с тобой случилось, не вчера началось. Просто нужно думать, как ему об этом сказать и когда. Так что давай-ка ложись спать. Утро вечера мудренее. Кто ночью такие вопросы обсуждает?

      - А ты сказала про университеты, что ты имела в виду?

      - То, что ты начинаешь обучаться -  как выбираться из самых тяжелых ситуаций и так, чтобы не навредить никому – ни себе, ни другим.

      - Понятно, - Юлька вылезла из-под одеяла и, повесив голову, поплелась в свою комнату. Ей было ничего не понятно.

   Уткнувшись носом в подушку, попыталась заснуть, в виске  застучало оправданием:


              Нет рассудительных людей в семнадцать лет!
              Июнь. Вечерний час. В стаканах лимонады.
              Шумливые кафе. Кричаще-яркий свет.
              Вы направляетесь под липы эспланады.
              Июнь! Семнадцать лет! Сильнее крепких вин
              Пьянит такая ночь... Как будто бы спросонок,
              Вы смотрите вокруг, шатаетесь один,
              А поцелуй у губ трепещет, как мышонок.


Нет, Рембо не помогал.  Ни в этот раз.
 
       «Любить и беречь тебя буду всегда», - эти слова заглушали  легкую  изысканность француза, били, как набат, были, как приговор: ни убежать, ни спрятаться.  Она горько и безвольно заплакала в подушку, впервые в жизни ощутив неизбывность горя.
    Со слезами в первом крике  эта девочка пришла в мир.  Со слезами  и криком души она переходила из детства во взрослую жизнь.

    
    Прошло двадцать лет...