Неблагодарные

Изба стояла на отшибе, в месте, где ветер гулял меж холмов без помех. Внутри, на грубо сколоченных лавках, сидели они — с десяток мужчин, чьи лица были вырезаны разными климатами и судьбами. Русский Иван, плотный и молчаливый; украинец Остап, с умными, уставшими глазами; белорус Янка, тихо перебирающий чётки. Рядом — трое прибалтов: латыш Мартиньш, эстонец Яан и литовец Витаутас, говорившие меж собой на своих языках, похожих, но разных. Серб Стефан и болгарин Георгий, активно жестикулируя, говорили что-то про хлеб. Поляк Мацей и чех Вацлав ворчали на погоду. Армянин Арман и казах Аслан курили у печи. Узбек Рустам, таджик Фаррух и киргиз Алмаз сидели в углу, тихо деля лепёшку. Татарин Галимзян что-то чинил на коленке. Воздух был густ от запаха пота, глины и тихой, всеобщей покорности.

Дверь с треском распахнулась, впустив вихрь холодного воздуха и его — отца Никодима. Поп был довольно стар, обрюзгш и с вечно красным, одутловатым носом, которым он громко шмыгал.

— Чего расселись, а? Смотрю, молебен отслужили? — его голос был сиплым, пропитанным хрипотой и презрением.

Крестьяне молча встали.

— Вон там инструменты, — он ткнул пальцем в тёмный угол. — Берите и за дело. Земля сама себя не вспашет.

Все взгляды устремились в указанную темноту. То, что они увидели, заставило даже самых стойких сдержанно ахнуть. Орудия, сваленные в одну кучу, лежали в углу, будто выкопанные из древнего кургана. Косы с выщербленными, ржавыми лезвиями, мотыги с треснутыми черенками, деревянный плуг с кривым, едва державшимся лемехом из какого-то потускневшего металла. Казалось, последний раз ими работали при царе Горохе.

Русский Иван, самый смелый из-за некоторой внутренней солидарности с попом по языку, не выдержал:

— Батюшка, а нельзя ли инвентарь… ну, поновее? Этими орудиями только мучиться можно. Гляньте, плуг-то развалится на первой же борозде.

Лицо отца Никодима мгновенно исказилось. Краснота налилась багровым оттенком.

— Ах ты, су**н сын неблагодарный! — закричал он, брызгая слюной. — Тебе дано — и благодари! Бери и работай, пока язык не отсох от праздных речей! Пошёл, пошёл, все на поляну! Без слов!

Он развернулся и вылетел из избы, дверь захлопнулась с таким грохотом, что со стены посыпалась засохшая глина.

Делать было нечего. Молча, опустив плечи, они разобрали жалкие орудия. Работа и вправду была каторжной. Плуг сломался трижды за утро. Лемех гнулся о камни. Косы тупились мгновенно. Полдня ушло на починку тем же подручным хламом. Солнце клонилось к закату, когда измождённые, покрытые грязью и потом, они вернулись в избу.

За длинным столом царило гнетущее молчание. Его нарушил тот же грубый толчок двери. Отец Никодим вкатил в комнату огромную, закопченную кастрюлю. Он, не глядя на мужиков, с грохотом начал ставить перед ними деревянные миски — липкие, с остатками прошлой трапезы.

— На, жрите, — буркнул он, шмыгая носом.

Он черпаком стал наливать щи. Делал он это небрежно, торопливо, будто спешил на пожар. Половина супа летела мимо, заливая стол и колени сидящих. В самый разгар процесса он громко чихнул прямо над кастрюлей, не прикрываясь. Брызги разлетелись во все стороны. Его лицо выражало лишь брезгливость и желание поскорее отделаться от этой работы.

Затем он швырнул на середину стола краюху хлеба. Хлеб был чёрствым, почти каменным, с неприятным кисловатым запахом. Плесени ещё не было, но её появление было вопросом завтрашнего дня.

Первый глоток щей заставил поморщиться даже стойкого казаха Аслана. Суп был безвкусным, водянистым, с явным привкусом гнили и кислятины. Соли — ни крупинки. Украинец Остап ковырнул ложкой — на дне плавали какие-то жёлтые, разваренные коренья непонятного происхождения.

Белорус Янка осторожно поднял глаза:

— Батюшка… прости, но щи… они, видать, прокисли. И хлеб… твёрдый очень.

Поп, уже ставивший кастрюлю у печи, обернулся так, будто его ужалили.

— Ах ты, хамло! — завопил он. — Не нравится — не жри! Я тебе не боярский повар! Бог послал скудную пищу для смирения плоти, а вы как свиньи буркаете! Жрите, что дают, и благодарите!

Но тут не выдержал и Остап. Голод и усталость взяли верх:

— Можно ли так каждый день? Одна овсянка, да щи эти, да хлеб чёрствый. Хоть бы гречки с сальцом разок, кисельку, молочка… пирожок какой…

Это было словно спичка, брошенная в порох. Отец Никодим затрясся от ярости.

— Гречка с сальцом?! Пирожок?! — он зашипел, подступая к столу. — Да вы все, оказывается, чревоугодники, слуги дьявольские! Смирению учит Господь, а вы брюхо отращивать хотите! Такая еда — для господ, а не для вас, грешников окаянных! Ишь, чего удумали! Пошли на-х-й со своими помыслами погаными!

Схватив полупустую кастрюлю, он так рванул её за собой, что остатки щей выплеснулись на пол, и снова исчез, оглушив всех хлопком двери.

На следующий день отец Никодим написал записку Арману: «Забить три вола к зимней соли». Но почерк его был ужасен: цифра «3» больше походила на «8». Арман, честно выполняя приказ, забил восемь волов.

Когда поп увидел результат, начался ад.

— Дурак косоглазый! — орал он, тыча исписанным клочком в лицо Арману. — Тут же ясно написано — три! Три! Это бес в тебя вселился, чтобы хозяйство разорить! Теперь новых волов покупать надо! А платить за них будешь ты — барщину и оброк увеличиваю вдвое!

Никакие объяснения не помогали. Поп лишь сильнее злился, обвиняя Армана в умысле и дьявольском наущении.

А через неделю случилось новое. Отец Никодим, покормив свиней, забыл плотно прикрыть хлев. Поросята, почуяв свободу, разбежались по округе. Обнаружив пропажу, поп вбежал в избу к крестьянам, которые только-только сели ужинать.

— Это вы всё! — закричал он, трясясь. — Это из-за ваших ленивых, неискренних молитв Господь наказал! Пороси сбежали! Немедленно все, бросайте всё — искать! Не найдёте — всем порка!

И они снова, молча, пошли в темноту, на холод, искать чужих поросят по вине попа.

Наконец пришла осень, время подводить итоги. Урожай был катастрофически мал. Зерна не хватило бы даже на семена и минимальный оброк. Земля, плохо вспаханная древним плугом и давно истощённая, не получив ни удобрений, ни защиты, отдала жалкие, чахлые колосья.

Отец Никодим, выслушав доклад, даже не покраснел. Его лицо стало холодным, каменным.

— Лентяи. Бездари, — слова падали, как удары кнута. — Молились плохо, грешили много — вот Господь и отнял урожай. Вам, дармоедам, только есть да спать нужно. Всё. Завтра все на порку.

Он вышел. Крестьяне молча смотрели на пустые закрома. Иван вздохнул. Остап закрыл лицо руками. Янка перестал перебирать чётки. Они знали, что завтра будет больно. А послезавтра — снова ветхий плуг, кислые щи и яростный, вечно шмыгающий носом голос, обвиняющий их во всех смертных грехах. И так — из года в год. Круг. Безысходный, плотно сомкнувшийся круг. И конца ему не было видно.