Из старых рассказов

                ИЗ СТАРЫХ РАССКАЗОВ

                Конформные страсти

      Великая вещь – математика! Конформные отображения, например, показывают нам, что кривое может быть прямым, объёмное плоским и наоборот. Это «наоборот»,  часто не замечаемое нами, постоянно встречается и в реальной жизни, как правило – в самое неподходящее время. Впрочем, судите сами.
Грандиозная идея полной газификации столицы конформно отобразилась в нашем микромире, ограниченном адресом одного из четырёхэтажных домов в Малом Каретном переулке. В широкой войне коммунальных служб  против дровяных топок была одержана первая победа – снесли сараи. Комнаты исправно обогревались радиаторами, во дворе стало больше места, благодарные ребятишки не уставали  перевоплощаться в матросов, солдат, лётчиков, сыщиков и космонавтов, используя сарайные образовавшиеся сарайные развалины в своих интересах. Вечерами, когда уставшие горлопаны уже видели первые сны, их благоразумное взрослое поколение растаскивало деревянные сарайные остатки и складывало их в отдельные кучки, весьма изобретательно обозначая их собственность и неприкосновенность: в доме оставались ванны с колонками, которые надо было чем-то топить.
      Прошло два года. О сараях забыли, в топках водогрейных колонок сжигали перед помывкой старые бумаги, собранную на улице щепу, мусор, старые туфли, вышедшие из употребления галоши и игрушки подрастающих детей. Нежась под тёплыми струями, усталые главы семейств крякали и похваливали своих сообразительных жён. Потерянное и вновь обретённое счастье омовения смягчало их твёрдые характеры, усмиряло коммунальные разговоры, лишь по недоразумению именуемые «кухонными склоками» и наводило на приятные мысли о чистом белье и рюмочке «Московской особой» перед предстоящим ужином.
Гром грянул, как всегда, неожиданно. Его создавали ведра маляров, молотки плотников и огромные гаечные ключи слесарей, зачастивших в дом. Весть о предстоящем капитальном ремонте была встречена оживлённым и непрекращающимся обсуждением вариантов расположения ванн с газовыми колонками, распределением освобождающихся углов и, «О, Боже!», даже возможным отселением нескольких счастливчиков в отдельные квартиры!
     Три месяца дом лихорадило. Ломали стены и потолки, полы и туалеты, отдирали трубы отопления, перекидывали кирпичи и мебель. В воздухе  пахло грозой, извёсткой и новизной.
     В июне всё кончилось. Комнаты сверкали, белели и манили. Отапливаемые дровами ванные колонки ушли в прошлое. Вместе с умывальником исчезли семейные полочки с батареями зубных щёток, наглыми оскалами  бритвенных приборов и тщедушными обмылками на щербатых чайных блюдцах. Всё ушло в прошлое, но будущее не спешило его сменить.
     Хватаясь за обломки разноцветных мечтаний, хозяйки вновь обживали обшарпанную и обработанную под грунтовку кухню, застилали некрашеный пол газетами и горячо дебатировали вопрос о порядке пользования единственным уцелевшим краном.
     Я не знаю, есть ли на земле рай, но в месте, подобном аду, я жил.
Семнадцать обитателей квартиры выстраивались поутру в длинную очередь к крану. В шипящую на сковородке яичницу летела мыльная пена, и муж, ощутив во рту неприятный привкус, устраивал жене скандал. От едких испарений стирки нарастала неуравновешенность характеров, в клубах пара не всегда было можно угадать принадлежность кастрюль:
     Супы солились по два раза, в чужую кашу сыпалась не та крупа, рождая гастрономических уродцев.
     Обессилевшие на работе главы семейств кряхтя всовывались между краном и плитой, заливая пол потоками воды и жалоб на свою судьбу. К вкусным запахам примешивался едкий аромат пота, обмылок, духов и прогорклого масла. Кухонные баталии утратили беззубый характер, их напряжение приближалось к максимуму.
Поползли слухи, что деньги, предназначенные для ремонта, украли, что они пошли на оплату поимки Ионесяна, что на них закупают пшеницу в Канаде и что техник смотритель использовал их часть на покупку чешского гостиного гарнитура.
     Текли дни, недели, потоки ругательств и слёз. Домоправление отмалчивалось.
За давностью событий окончание ремонта уже не включили в план, ибо капитального ремонта ждали очередные дома. От мелких укусов жильцов глава домоуправления отгораживался крупными обещаниями, а его «правая рука»  –  незначительными поправками к ним.
     Причины непотребного состояния гигиенических устройств объяснялись неосведомлённостью о них (!?) и невозможностью выселения из подвала одной жилички (ведь проект был составлен всего за год до ремонта!), и так далее, и так далее…
     Стоит ли подводить итоги? На рубль разрушили, на полтинник построили: Что значит плохое настроение, один  развод, множество хоровых выступлений с ласковым названием «Коммунальные распри» да несколько неожидаемых инфарктов по сравнению с благородством идеи разрушения и грандиозностью замыслов, с фантастической способностью составлять планы «вообще» и отсутствием контроля за их выполнением и целевым расходом государственных средств?
     Великая наука – математика! Но можно ли ею учесть весь урон от особенностей мышления и поведения допущенных «к пирогу» конкретных людей?
Программы Искусственного Интеллекта умеют создавать не только официальные разработчики.

                Бессмертный полк

     Память - мёртвым, Слава – живым!
     Среди суеты повседневных дел мы встречаемся каждый день с людьми, которые работают вместе с нами, с нами говорят, с нами обедают, общаются, шутят. Их манеры и костюмы скромны, они редко делятся своими воспоминаниями, и лишь по трагическим следам ранений мы узнаём в них бывших фронтовиков.
Фронтовик – человек, заслонивший нас в грозные годы своим телом. Это они дали нам возможность работать, учиться, воспитывать детей, а главное – возможность жить!
     Война груба и жестока. Она питается человеческой жизнью и торжество своё запивает человечьей кровью. Когда война неизбежна – она справедлива, но от этого она не становится мягче: за Победу приходиться платить и жизнью, и кровью. И мы заплатили за это по большому счёту. Отцы и братья, матери и сёстры, мужья и сыновья, жёны и дочери… много людей легли в родную землю, отдав свои жизни, своё возможное счастье. В каждой семье горькой, незабываемой памятью хранят образы близких и родных лиц, которые могли бы ещё жить и жить.
     Война была долгой. Миллионы солдат не вернулись домой, по многим странам разбросаны их последние пристанища. Помните их, люди! Пусть  будние заботы не сотрут память о павших и не уменьшат славы ныне здравствующих!
Живые вернулись, очень немногие – невредимыми. Свинец и железо слепы в своём движении, но люди - живучи. Они своим телом преградили путь их слепой ярости. Они отдавали своё тело, свою кровь, своё здоровье за солнце, за мирное небо над нами, за будущее людей.
     И если сейчас мой сын смеётся, то это они подарили ему улыбку. Спасибо им за наших детей! Ветераны скупы на воспоминания. Их боевые награды хранятся дома, их скромность и наша невнимательность привели к этому. В праздник Победы, в день двадцатилетия разгрома фашистской гадости, наденьте свои награды, герои! Пусть все видят людей, вернувших нам мир, радость и счастье жить.
     В этот памятный день, собравшись за праздничным столом , вспомните их и пусть они на минутку встанут рядом с вами, живые и павшие. Мёртвым не нужна слава, им нужна память.
Вечная память людям, погибшим в боях за утверждение жизни!
Вечная слава людям, отстоявшим в борьбе с фашистским чудовищем наше счастье! Вечная слава вам, фронтовики!                1965 г.

     Прошли годы. Мой старший сын отслужил в советской армии в самые трудные для неё мирные годы – годы перестройки. Младший сын, раненый и контуженый, вернулся с непонятной Афганской войны. Это были странные годы, когда о наших солдатах не принято было говорить, даже хоронить погибших афганцев велено было без огласки. Тогда я и написал свой «Реквием», посчитав, что его публикация в прозаической публикации, как продолжение этого эссе, будет уместно:

I

Когда сошлось всё правильно
С Войны Священной, Праведной
Гордясь  судьбою  завидной
Вернулись мужики.
Ушли – команды сборные,
Мужицкой силы полные,
Родной стране – опорные.
Вернулись – старики.

Увечные, побитые,
Осколками пробитые,
Наискосок прошитые
Оплавленным свинцом,
С башкой  полурасколотой,
С гниющей раной колотой,
С душою перемолотой,
С запёкшимся лицом.

Нутро болезнью скрючено,
Рука – как ветка скручена,
Нога винтом закручена,
А кто-то и без них.
Не все вернулись соколы,
Немногих видим около:
Обратными дорогами –
Один из пятерых…

Отмучились, отмаялись,
До времени состарились,
Во всех грехах покаялись
И всё простилось им!
И бабы, сняв повойники,
Сам-друг, а то и тройками,
Как выли по покойникам –
Завыли по живым!

А мужики попарились,
Отмылись, с нервом справились,
И чаркою поправились
И – вроде ничего!
Колени, локти – стешены,
Наградами увешаны,
А жёлто-красных вешек –
И более того!

   I I

Пробиты и отброшены,
Присыпаны порошею,
По всей Европе косточки
Российские лежат:
Не собраны, без гроба,
Проросшие травой.
Как будто вся Европа
Присыпана мукой!

Лежат – непогребённые,
Штабами не учтённые,
В реестры не внесённые,
Под снегом и водой,
Дождями перемытые,
Стеблями перевитые,
Лишь Богом не забытые,
Да плачущей роднёй!

Лежат святые косточки
То по одной, то – горсточкой,
Белеющею чёрточкой
Лежат и там, и тут.
На все четыре стороны
Их тащат чёрны вороны,
Зимой ветра проворные
Метелями секут.

Там, где бойцы отмучились,
Теперь холмы сыпучие,
Болота проблескучие
Меняют верх на низ,
Стоят зелёной кручею
Вокруг леса дремучие,
В них каждый муравейник –
Кому-то обелиск.

I I I

Россию не предавшие,
Из пепла не восставшие,
Давно нас младше ставшие -
Прикноплены к стене. 
Пропавшие и павшие,
От рот своих отставшие,
За нас живот отдавшие
Глядят в глаза родне.

Их имена – на правнуках,
Средь нас они на праздниках,
Их почитают праведно
Небесные круги.
За них, оставшись главные,
Мы рюмки пьём заздравные.
И души их бесправные
Не взыщут с нас долги…
Взыщет Бог!               
2011 г.

     И ещё прошли годы. Я очень радуюсь, что отношение к ветеранам изменилось в лучшую сторону. Всё началось с идеи Бессмертного полка, ставшей ныне традицией не только в нашей стране, а отношение к солдатам и ветеранам бойцов СВО – выше всяких похвал, хотя бюрократы на местах не всегда точно, полно и быстро выполняют свои обязанности.                2025 г.

                Сироткины слёзки

                Моей любимой тётке Нине, в память
                работы над чукотским букварём

     Старому вогулу Тотыку не спалось ночью. И не физическая докука мучила его, а какое-то неясное предчувствие, потому, едва обозначилась на востоке румяная полоска, он оделся, откинул полог своего одинокого жилища и огляделся. Вроде бы ничего не предвещало тревоги, лишь олешки в своём загоне не дремали, как обычно, а прядали по кругу, вдоль заплота. Тотык вздохнул и пошёл навестить своего ровесника и друга – шамана.
     Соблюдая вежливость визита, он выпил с ним живительного таёжного чая, не торопясь  выкурили они свои трубки, и лишь тогда Тотык  признался в цели своего прихода.
     Шаман вздохнул, поднял свой бубен, и они вышли наружу, к святому кострищу. Там шаман долго вытаптывал снег вокруг прошлых головёшек, разжигал костёр, примащивался то так, то этак к разгорающимся веткам, бросая в них одному лишь ему известные щепотки чего-то неведомого, задыхался в их удушливом дыму и, наконец, упал без сил к ногам Тотыка.
     Обычай не поощрял любопытства, потому они возвратились к домашнему очагу, вновь выпили обжигающего чая, выкурили по трубке, и лишь тогда шаман Большой Лось поведал другу-соседу полученные известия. Вечное Небо разрешило ему обратиться к Смотрителю Земли, тот отослал его к Хозяину Тайги и только тот поведал ему, что в распадке у подножья Забытых скал замерзает какой-то невинный человек.
     Тут уж Тотык не медлил - он помнил этот далёкий распадок. Он споро запряг ездовую пару, кинул на нарты походный мешок с охотничьими припасами, взял ружьё и направил олешек в глубь леса…

     За двумя сопками на запад, в русском поселенье, жил да был тогда мужичок с женой и дочкой Марьюшкой. Раз по осени пошла жена на речку бельё полоскать, простыла, да в неделю и умерла. Погоревал мужичок, погоревал, да женился на одной из тамошних вдов. Марьюшка то мала ещё, а дом обиходить надо, убраться, постирушки сделать, да обед сгоношить. Да только ненадолго мужичок тот жену пережил: поехал он как-то в лес по дрова, да и не вернулся. Лошадь сама пришла, вся в мыле (видно, от волков бежала), и околела вскоре. И всё бы ничего, да не стала мачеха Марьюшке второй матерью, всю работу на неё свалила: и в избе прибраться, и еду сварить, за птицей присмотреть – трудно везде поспеть, а мачеха сидит, чаи гоняет, да всё покрикивает. Дальше – больше: уже никак Марьюшка угодить мачехе не может. Старается, старается, а в благодарность – корку чёрствую да тумаки получает.
     Билась, билась Марьюшка, да и придумала: чем так жить – лучше в лесу замёрзнуть! Пошла она на погост, поклонилась родным могилкам, да и ушла в лес чёрной тропой. Долго брела, устала, села на пенёк, задумалась, да незаметно задремала.

     Бежал по лесу молодой Морозец: с ёлками обнимался, пенькам белые шапки раздавал, зайцев перекрашивал. Вдруг на пеньке девочку увидел: красивая – донельзя! А катанки на ней стоптанные, кожушок – дырявенький,
а сама – спит. Хотел морозец поиграть с ней, а тут на оленьей упряжке – на тебе! – Тотык выкатился.
     Случайность и предвидение всегда ходят рука об руку!
Увидел Тотык Морозца – оробел, а увидел девчушку - осмелел, поздоровался  по своему, и стали они находку рассматривать. Щёчки красненькие, губки аленькие, а на коленках пятачками слёзы застыли. «Ну» - решили - «Это уже не шутки!» Разбудили Марьюшку, а она уже и губами еле шевелит, но рассказала всё же им о своей судьбе горькой.
     Разволновались спасатели, стали думать, как лучше ей помочь? Тотык хотел её к другу-шаману везти, но Морозец пересилил – Дед его ближе, да и мудрее шамана лет на тыщу: что-нибудь придумает! На том и порешили: Тотык развернул нарты в своё стойбище, а Морозец подхватил Марьюшку, своими  вихорьками, да и отнёс её тотчас к Деду своему Морозу.
     Старый Мороз так долго жил на свете, что сам от себя трескаться стал. Много повидал, много слыхал, и потому мудрым сделался, как сто учёных книг. Отогрел он Марьюшку, выслушал её, и сказал: «Ничего, девонька, свет не без добрых людей - встретишь и ты их в своё время! А пока иди домой, а я тебе чем могу – помогу!». Мигнул Морозцу, и очутилась девочка вновь на знакомой полянке. Смотрит кругом: небо розовое, на берёзах белых птицы чёрные с красными бровями сидят, важно так чуфыкают и головами кивают, будто показывают – туда иди! Елочки лапками машут – к дому дорогу указывают. Никак не поймёт Марьюшка: то ли сон ей такой приснился, то ли в самом деле в гостях у Деда Мороза побывала? Почувствовала она ноги свои замёрзшие, вздохнула глубоко, и пошла, куда ёлочки показывали. А те ей вслед лапником машут, лопочут по-своему что-то…
     Пришла Марьюшка домой, а мачеха после баньки сидит разморённая, чай пьёт. На падчерицу даже не посмотрела. Стала Марьюшка раздеваться, слёзки оттаяли и покатились по полу серебряными монетками. Увидала всё это мачеха - аж подскочила и чаем поперхнулась: «Откуда всё это?» Стала она падчерицу выспрашивать, выпытывать, а та ей всё без утайки и рассказала. Мачеха и смекнула: видно, старый Мороз сироткины слёзки в деньги переводит! Ну, думает, будет мне пожива! Легла Марьюшка спать, а мачеха всю ночь думала, как бы ей половчее этот случай себе в пользу обернуть? Думала, думала, да и надумала чёрное дело.
     Заперла она Марьюшку в чулан тёмный, где только мыши жили да тараканы, да стала над ней насмехаться. То соли в воду сыпанёт, то щипет её походя, то песку в хлеб запечёт. Плачет Марьюшка горючими слезами, летят на пол серебряные монетки дождиком, мачеха их в подол собирает да ещё пуще глумится над падчерицей.
     Случилось проходить мимо их дома страннице - зашла она попросить у мачехи хлеба кусок, да воды глоток. Услышала Марьюшку в чулане, почудилось ей что-то знакомое  в голосе её, и решила она её от мачехи увести незаметно.
Вечером мачеха зажгла свечи, раскрыла сундуки и закрома, где Марьюшкины слёзы-деньги  хранила, да ну с ними забавляться: с руки на руку монетки пересыпает, ловит их, на голову сыпет. Странница этим воспользовалась, защёлку у чулана  потихоньку отвела, Марьюшку, побледневшую да похудевшую, на свет вывела. Стала расспрашивать, кто она, да что с ней приключилось,  и признала в ней свою племянницу двоюродную. А Марьюшка, как услышала про это, заплакала в три ручья от радости, да всё вокруг себя монетками серебряными и усыпала. А когда успокоилась, собрали они эти монетки да поскорее ушли из этого, когда то родного Марьюшке, дома. Купили они вскоре на эти деньги небольшой домок, корову Зорьку, да собачку Жучку, а кошка Мурка сама к ним прибилась. Стали они жить душа в душу, людям на радость.
     А мачеха в тот вечер с деньгами допоздна забавлялась. Под конец – села на пол, да монетками себя по горло засыпала, а монетки то превратились в ледышки. Так мачеха и замёрзла в них.
Злость и жадность никогда  до добра не доводят.
     А у Тотыка, в стаде, родился олешек с серебряными рожками. Соседи ахали и удивлялись, только сам Тотык  и его дружбан-шаман не удивлялись, а молча, со вкусом, пили крепкий чай, а потом молча, с удовольствием, курили свои трубки.
     Они знали, что добрые дела не остаются без благодарности.                1975