Неблагодарное животное

Люди города были взволнованы как лесное озеро в грозу. Это был небольшой провинциальный город. Какие-то грандиозные события в нем не происходили, никакие жизненные катаклизмы не потрясали горожан. И вдруг! На обшарпанных кирпичных стенах, что украшали забытые окраинные улочки, запестрели афиши. Эти яркие послания, приковывавшие взгляды прохожих в последние недели, возвещали о прибытии цирка-шапито невиданных масштабов.  Шапито поставили   на окраине города,  на  зеленом лугу. И горожане устремились  к нему. К лугу стекались нескончаемые потоки машин, словно живые существа, то замирая, то вновь оживая. Пешеходы, словно мотыльки, слетались с обочин на шоссе, сливаясь в единую, растущую волну, несущуюся к цели. А внизу, под этими недосягаемыми, устремленными ввысь лицами, где взрослые бережно держали детские ладошки, таился другой мир – мир взволнованных, испачканных мороженым личиков. Дети, вытянув шеи, пытались пробиться сквозь плотную стену ног, чтобы увидеть хоть что-то. Этот мир взрослых, мир строгих силуэтов брюк и блеска шелковых чулок, заслонял от малышей с чумазыми щечками и цирковую магию, и степенную поступь слонов у ярких фургонов. Им оставалось лишь ждать, когда сильные руки подхватят их и вознесут над толпой, открывая завесу тайны. Поток людей, сначала разрозненный, затем сливающийся в единое целое, направлялся на окраину, словно притягиваемый магнитом.. На месте сбора уже образовалась плотная толпа, и тем, кто оказался в ее тылу, приходилось вытягивать шеи, чтобы что-то увидеть.  И тогда перед ними возникало чудо — осел, который стоял у входа в цирковой шатер. Это был очень большой шатер. Увидеть его вершину, если стоишь рядом, можно было, только задрав голову. Осел был очень заурядным ослом, облезлого и рассеянного вида; понурившись и полузакрыв глаза, он стоял у входа. У самого порога волшебства, где амфитеатры, словно ступени к звездам, вели к освещенной арене.. Его веревка, истертая временем, связывала его с землей, а он – с потоком человеческих судеб. Каждый, кто покупал билет в мир чудес, проходил мимо него. В субботний день, когда цирк трижды распахивал свои двери, двенадцать тысяч душ проносились мимо. И девять тысяч из них, как минимум, оставляли на его шкуре след – легкое похлопывание, нежное поглаживание, мимолетное касание. Так, день за днем, тело осла становилось холстом для тысяч прикосновений, каждое из которых рассказывало свою историю. Были шлепки, полные гордыни, и робкие жесты дружбы. Была любовь к себе, отраженная в касании, и любовь к самим ослам, искренняя и чистая. Отец, желая показать свою силу, мог хлопнуть его, а ребенок, в своем мире грез, превращал касание в волшебный ритуал. Мамы, увлеченные детским восторгом, терпеливо ждали, пока их малыши, с трепетом, проведут рукой по бархатной гриве. Маленькие ручки, словно птичьи лапки, вцеплялись в спину, царапали голову, тянули за уши – каждый жест был частью детской игры. А те, кто был предоставлен сам себе, совершали свои маленькие подвиги: опирались на него, терли нос, ища в глазах прохожих отблеск одобрения. Несмотря на добрые намерения, попытки накормить осла булкой или леденцом оставались тщетными. Его челюсти были сомкнуты намертво, а любое прикосновение к губам вызывало резкий отказ в виде встряски головы. Каждые десять минут появлялся некий "понимающий в ослах", чья внушительная фамильярность заставляла людей, готовых погладить животное, отступать. Этот "знаток" небрежно обвивал шею осла и обращался к нему с речами, утверждающими его авторитет: "Так вот, значит, до чего ты дошел, ушастый, а? Поработал и хватит? Да, такова жизнь!" Затем, переходя на другой тон, он пояснял слушателям: "На Востоке они таскают грузы, порой тяжелее самих себя. Там они — вьючный скот!"   Слушатели, издавая понимающие бормотания, в знак сочувствия, на прощание вновь похлопывали осла по спине. Он же, принимая эти знаки внимания от бесконечного людского потока, демонстрировал полное смирение, словно примирившись с судьбой и готовый к вечным похлопываниям. Любые проблески мятежных чувств, если они и возникали, оставались скрытыми от глаз. Осел стоял, подняв заднюю ногу, и тысячи рук, трепавших его свалявшуюся шерсть, не могли нарушить его погруженность в дремотные грезы, в то время как люди продолжали свой бесконечный поток. В день, когда цирк готовился закрыться, к его воротам приблизился мужчина внушительных размеров, облаченный в модный, туго облегающий костюм, излучающий самоуверенность. Он остановился перед ослом и начал его тщательный, придирчивый осмотр, обходя животное со всех сторон, словно оценивая товар. Сжав губы и неодобрительно покачав головой, он отступил, чтобы рассмотреть осла с тыла, затем обошел его с другой стороны. Завершил он свою инспекцию долгим, пристальным взглядом на голову животного. Исчерпав свой интерес к ослу, он, отворачиваясь, тяжело опустил руку на его шею – это было восьмое прикосновение за день. Осел, казалось, дремал, но этот резкий шлепок подействовал на него как долгожданный сигнал. Он стремительно поднял свою тяжелую голову, развернулся и с щелчком, подобным захлопнувшемуся кроличьему капкану, вцепился зубами в руку мужчины. Когда осел вырвал из рукава мужчины кусок материи, и, отвернувшись, снова погрузился в свои мечтания, лоскут так и остался торчать у него изо рта. Толстяк был совершенно ошеломлен. С широко раскрытыми глазами и ртом он попятился в толпу, судорожно сжимая порванный рукав и озираясь, будто ожидая подтверждения этого невероятного события. "Он меня укусил!" – с ужасом восклицал он, не веря своим глазам и называя осла злобной тварью. Люди, направлявшиеся в цирк, останавливались, чтобы посмотреть на пострадавшего и на осла, который все еще держал во рту  лоскут. В ответ на его слова все сочувственно кивали, соглашаясь, что осел, действительно, проявил злобу, укусив человека всего лишь за попытку погладить. Какое неблагодарное и злобное создание! Животное!!!
 После этого инцидента никто не смел подойти к ослу, что, вероятно, стало для него первой передышкой за долгие годы.